Проигрыш безымянных

~ Кевин Дэй ~

      Рассветное солнце старается пробиться сквозь слегка пожелтевшую листву и коснуться холодноватой утренней земли. Лес пробуждается, отмирая от ночной тишины, наполняясь звуками и теплом. С вытоптанной поляны доносится тяжелое дыхание двух человек, поглощенных сражением друг с другом. Кевин Дэй сделал резкий рывок вперед, выбивая небольшой кинжал из рук своего отца. Довольно усмехнувшись, он приставляет свой нож к его горлу и прижал рукой тело Дэвида к дереву.       — Браво, Кевин, — произносит он, подняв руки, принимая свое поражение, и восхищение в его голосе абсолютно искреннее. — У тебя есть все шансы, чтобы…       — Нет. Давай не будем говорить про это, — резко перебивает отца Кевин и добавляет чуть мягче, отступая на шаг: — До Жатвы еще несколько часов. Хочу провести их с тобой, не думая ни о чем. Идет?       — Конечно.       Собрав свои вещи, отец и сын идут к небольшому озерцу в нескольких минутах от поляны. За последний месяц они приходили сюда довольно часто, иногда молча наблюдая за природой, иногда добивая отвратительный день дешевым пойлом, купленным где-то на задворках Шлака. Сейчас они просто сидят на земле, наслаждаясь последними часами иллюзорного спокойствия.       И хоть Кевин сказал, что хочет ни о чем не думать ближайшее время, мысли терзали его разум. Беспомощность и бессилие выводили его из себя. Морияма обрекли его на верную и жестокую смерть, которая с каждой секундой ощущалась все ближе и ближе. Точное понимание — он станет одним из трибутов Двенадцатого дистрикта — уничтожало его.       — Я думал, что за год свыкся с этим, — едва слышно шепчет Кевин, смотря прямо перед собой.       — С таким нельзя свыкнуться, — так же тихо отвечает ему Ваймак. Ему хочется поддержать сына, и он абсолютно не знает как. Что он может сказать? “Не переживай, мы достаточно тренировались, ты сможешь убить их всех и вернуться домой?”. Дэвид помнит, что такое вернуться с арены. Любой, у кого это вышло, был лишь выжившим, но никак не победителем, как их любил называть Капитолий.       — Если… Если я попрошу тебя не смотреть Игры, ты сделаешь это? — неожиданно спрашивает Кевин, взглянув на отца.       — Я твой ментор и должен помогать своим трибутам.       Кевин отвечает не сразу. Нащупав камешек рядом с собой, он целится и с силой запускает его в озеро. Тот, отскочив несколько раз от поверхности воды, тонет, тихо булькнув.       — Да, глупый вопрос был. Прости.       Целый год. У Кевина был целый год, чтобы принять неизбежное, чтобы быть к нему готовым. И он старался, старался, блять, изо всех сил. Кевин провел сотни ночей, тренируясь со своим отцом, а тот был счастлив просто быть рядом даже в таких ужасных обстоятельствах.       Они говорили про Голодные Игры бесчисленное множество раз. Так пусть хотя бы это утро не будет омрачено этим разговорами. Солнце уже довольно высоко, когда Ваймак молча поднимается и протягивает руку сыну. Ухватившись за нее, Кевин резко встает и, не оборачиваясь на отца, идет в сторону дома.       Деревня Победителей встречает их молчаливой пустотой. Лишь один дом выглядит хоть немного обжитым: вытоптанные дорожки вокруг него, небольшой сад с теплицей, в которой явно что-то боролось за существование. Ваймак оказался ужасен в уходе за растениями, но вот уже несколько лет, как он усердно пытается. Он с легкостью мог бы жить, продавая добычу с охоты, но мысль о уходе за чем-то живым как-будто придавала смысл его существованию. Как бы это смешно ни звучало, но практически десять лет он выживал лишь на убеждении, что без него все растения, за которыми он старательно ухаживал, погибнут.       Ваймак открывает дверь, пропуская сына вперед. Дом встречает Кевина привычным ароматом мелиссы, собранной в небольшой букет и подвешенной к потолку. Запах стал настолько родным, что Кевин даже не может вспомнить, как пахло в его прошлом доме. Наверное, там всегда стоял аромат свежести: каждый день безгласые слуги меняли постельное белье, мыли полы и наводили чистоту. Здесь же… Здесь в воздухе кружатся пыльные снежинки, оседая на явно дешевую мебель. Ваймак не утруждает себя уборкой, чтобы в очередной раз не ощутить гнетущее одиночество в этом огромном пустом доме. Кевин пытался как-то навести здесь порядок, но затея быстро сошла на нет, когда в одном из шкафов он нашел старые вещи своей матери. И все же это место больше ощущалось домом, чем то, где он жил раньше. И даже зная, чем обернется их с матерью побег из Капитолия, Кевин бы сделал это снова. Ради того счастливого месяца, где их было трое, где он чувствовал, что у него есть настоящая семья.       Медленно утопая в своих воспоминаниях, Кевин не замечает, как оказывается около своей комнаты. На его кровати его уже ждет парадный костюм, состоящий из светлых, слегка потертых на коленях, брюк и рубашки, из такой же ткани. В Капитолии никто не назовет эти вещи парадными, но этот костюм когда-то принадлежал Ваймаку. Он совсем не подходит по размеру Кевину: рубашка еле-еле застегивается, опасно натягиваясь на плечах, а длинные штанины волочатся по земле. Но это вещи его отца. Для Кевина они бесценны.       В это раз наряжаться на Жатву ощущается странно. Когда ты зритель, действительно зритель, а не с некоторой вероятностью участник, это, возможно, в каких-то извращенных умах капитолийцев имеет смысл. Как будто это праздник, выход новой серии любимого шоу. Но когда ты внутри этого самого шоу, хочется то ли крушить все вокруг, то ли сесть и разрыдаться. Натянув на себя одежду, Кевин кое-как поправляет волосы и мельком глядит на себя в зеркало. Привычка выглядеть идеально, выработанная за девятнадцать лет жизни в Капитолии, в очередной раз дает о себе знать. Он придирчиво осматривает себя, а потом резким движением отворачивает зеркало.       — Наряжаюсь на собственные похороны, — наконец, давая волю злости, презрительно произносит Кевин. Он садится на кровать и, тяжело выдохнув, осматривается вокруг, стараясь запомнить каждую мелочь, каждую деталь. Он тешит себя надеждой, что сможет сюда вернуться, но прекрасно понимает: в этот раз организаторы Игр не проебутся так сильно, как в прошлом году. Мысли о победителе прошлого года нагоняют жуткое чувство вины, которое Кевин успешно отталкивает от себя все это время. Он резко поднимается и чуть ли не бегом спускается с лестницы в гостиную.       Ваймак суетится около кофейного столика, на котором возвышается бутыль из темно-зеленого стекла. Кевин недоуменно переводит взгляд на своего отца, протирающего два стакана от пыли.       — Ты собираешься… напиться? Прямо сейчас? — в голосе Кевина легкой дрожью отзывается неуверенность. Он не может сказать, что достаточно хорошо знает своего отца, но ему кажется, что тот не из тех людей, кто напивается перед такими событиями. — Нет, конечно, нет, — негромко бормочет Ваймак. — Это… ну, нам двоим. Когда… когда ты вернешься.       Кевин на мгновение замирает. Это глупо, так чертовски глупо. Вероятность, что он выйдет оттуда живым ничтожна мала. И он не удерживается от того, чтобы повторить собственные мысли вслух:       — Это глупо.       Но уловив взгляд своего отца, в котором отражался бесконечный страх за сына, добавляет, стараясь разбавить атмосферу:       — Они же запылятся к моему возвращению.       Взгляд Ваймака теплеет и на бледных, покрытых трещинами губах, намечается едва заметная улыбка.       — Да уж, не подумал. Ну ничего, протру еще раз. Потом. Ты, главное, вернись.       Да, Кевин хочет вернуться. Но мысль о том, что скорее всего отцу понадобится лишь один стакан, в одно мгновение поселяется в его голове. Следующая мысль оказывается ничуть не лучше: скорее всего, что бы ни было в бутылке, оно будет литься прямо в горло Ваймака.       — Я не хочу оставлять тебя одного сейчас, но мне пора, — произносит Дэвид, оставляя два стакана на столе.       — Иди. Я в порядке.       Конечно, он не в порядке и они оба это знают. Ваймак крепко обнимает сына и молча уходит. Кевин остается один. Он может пойти вместе с отцом и оказаться на площади одним из первых, наблюдая, как она заполняется детьми. Кто-то из них окажется вместе с ним на арене и возможно даже погибнет от рук Кевина. Стараясь отогнать эти мысли, он проходится из одной комнаты в другую, и зачем-то заглядывает в спальню отца. Она мало чем отличается от его собственной, за исключением каких-то маленьких деталей. На прикроватном столике стоит, наверное, единственная вещь в этом доме, не покрытая пылью, — фотография в самодельной деревянной рамке. Кевин берет ее в руки, внимательно разглядывая. На ней — молодая Кейли Дэй, нежно обнимающая за шею высокого худощавого юношу, в котором с трудом узнавался Дэвид Ваймак. Он выглядит явно смущенным таким вниманием и на лице его отражается волнение. Фото было сделано двадцать лет назад, на вечеринке в честь победителей пятьдесят вторых Игр. Тогда он впервые был ментором и судя по его виду, это было тяжелейшее испытание для него. Возможно, еще тяжелее, чем его собственные Игры. Кевин цепляется взглядом за кольцо на большом пальце отца и переводит взгляд на свою руку, где красуется точно такое же. Ваймак рассказывал, что выбросил свое в тот же вечер, как Кейли его подарила, боясь, что его заподозрят в связи с дочерью распорядителя Игр. На секунду Кевин задумывается, но мгновение спустя решительно стягивает кольцо с пальца и кладет рядом с фотографией. Что ж, если он все-таки не вернется, то пускай у отца останется хоть что-то в память о Кейли. И о нем тоже.       Время пролетает слишком быстро и вот громкая, разрезающая тишину сирена, оповещает весь Двенадцатый дистрикт о том, что ежегодная жатва вот-вот начнется. Кевин молча выходит из дома, закрыв дверь.       Глядя на Игры с экранов в Капитолии, Кевин никогда особо не обращал внимания, сколько охраны было в дистриктах. Но кажется в этот раз миротворцев больше, сильно больше, чем обычно. Они стоят по периметру площади, на подходах к ней, около сцены, дула их автоматов виднеются с крыши здания дворца правосудия. Кажется, что они ожидают бунта и самое главное, они готовы к его подавлению. Кевин оказывается в окружении трех миротворцев, настойчиво провожающих его к столу регистрации. Резкий голос из-под маски устало произносит:       — Следующий.       Кевин протягивает руку и называет свое имя. Резкий укол в указательный палец и его толкают в толпу, под безразличное “следующий” от регистратора.       На сцене появляется Каталина Альварес, сопровождающая трибутов из Двенадцатого дистрикта. За ее спиной стоит не меньше десятков миротворцев, за которыми Кевин с трудом замечает отца. Тот выглядит совершенно спокойным и Кевин был ему это благодарен. Альварес произносит вступительную речь, завершая ее фразой:       — Счастливых вам Голодных Игр и пусть удача всегда будет с вами!       Фраза, сказанная кем-то из эскортов уже много лет назад, так понравилась капитолийцам, что стала обязательной частью Жатвы.       На сцену выносят два прозрачных шара, наполненных листками с именами возможных трибутов. Все листки случайным образом распределяются между двумя шарами, по крайней мере так было в прошлые годы, но сейчас, Кевин в этом уверен, содержимое одного из шаров — его имя на каждой чертовой бумажке.       Каталина подходит к первому шару и опускает в него руку, вращает ей над бумажками, как будто стараясь выбрать наилучшую, и, наконец, хватается за одну из них. Кевин делает глубокий вдох и прикрывает глаза. Развернув бумажку и пробежавшись глазами по имени, Каталина со спокойной интонацией произносит:       — Кевин Дэй.       Он распахивает глаза и резко выдыхает.

~ Эндрю Миньярд ~

      Первое имя названо. Не его. И не Дрейка. Что ж, шансы на выживание возрастают с каждой секундой. Он с отвращением смотрит на женщину из Капитолия, неспешно осматривающую толпу в поисках того самого Кевина Дэя. Уже через несколько секунд к сцене направляется юноша, не показывающий никакой реакции на то, что его выбрали. Поднявшись на сцену, он становится рядом с Дэвидом Ваймаком, ментором Двенадцатого дистрикта. Эндрю слегка наклоняет голову вправо, лениво щурясь, отмечая некую схожесть этих двоих. От размышлений его отвлекает голос Альварес, называющей имя второго трибута:       — Кэтти Адамс.       В толпе раздался оглушительный крик. Женщина с темными волосами со всех ног бросилась к двум девочкам-близняшкам, стоявшим совсем близко к сцене. Одна из них была совсем неподвижна, вторая же, крепко держа руку сестры, закрывала ее собой от миротворцев, уже отправившихся в ее сторону. Женщину схватили, не давая ей приблизиться к девочкам. В голове Эндрю ледяной змейкой проносится мысль: это последняя жатва, на которой могли забрать Дрейка. Семье Спиров больше не выгодна сделка с Миньярдом. Эндрю скашивает глаза на своего сводного брата, лицо которого озаряется довольным оскалом. Дрейк смотрит на Эндрю с предвкушением. Эндрю вздрагивает и его рука взлетает вверх, а голос звучит на удивление твердо:       — Я доброволец. Я хочу участвовать в играх.       В это же мгновение на площади замирает мертвая тишина. Эндрю выскальзывает из толпы, пока Дрейк не опомнился и не помешал ему. Он неспешным шагом идет до сцены, под тихие слезы и бессвязные слова благодарности от матери Кэтти. Внезапно за его спиной кричит человек, которого он никак не ожидал услышать.       — Эндрю, ты что творишь?       Странно слышать свой собственный голос от другого человека. Странно вспоминать, что у тебя есть брат-близнец. И самое странное, что несмотря на все предыдущие странности, он вызвался добровольцем ради него. И ради Ники. Но им это знать совершенно необязательно. Эндрю молча заходит на сцену и подходит к Альварес.       — Как тебя зовут?       — Эндрю Миньярд.       Она кивает ему и возвращается к стойке с микрофоном.       — Трибуты от дистрикта двенадцать: Кевин Дэй и Эндрю Миньярд.       Они выходят на переднюю часть сцены. Эндрю смотрит на Кевина, слегка удивляясь его спокойствию. Тот же, неожиданно для Эндрю, протягивает руку. Миньярд протягивает свою в ответ. Что ж, для начала неплохо.       Наконец, их разводят по комнатам и Эндрю остается один. Он думает, что возможно не стоило этого делать. Что Кэсс Спир неплохая женщина и возможно продолжила бы сделку с ним, несмотря на то, что теперь это не приносило ей никакой выгоды. В любом случае, путей отхода сейчас у него нет. Дверь распахивается, прерывая поток его мыслей.       — Эндрю, блять, какого черта? — вопрос звучит уже второй раз за последние полчаса минут, но он не может или не хочет на него отвечать.       — Аарон, выйди отсюда.       — Ты охуел? То есть ты, блять… — Аарон не успевает договорить, когда Эндрю с силой бьет его по шее и тот теряет сознание.       — Эндрю, что… Он жив хотя бы? — голос Ники дрожит от перенапряжения, он действительно боится своего кузена, который в порыве ярости способен на многое.       — Твоя цель присмотреть за ним. Если у меня получится провернуть все, то вы не будете ни в чем нуждаться.       — Мы? А ты? Ты же можешь там погибнуть, Эндрю, боже…       — Мне необязательно возвращаться живым, чтобы все получилось, — спокойно отвечает Эндрю.       — И все-таки… Пообещай, что хотя бы попытаешься, — тихо лепечет Ники, глядя прямо в пол.       — Мне не страшно умереть, Ники. Жить куда страшнее, — произносит Эндрю, уходя от ответа. — Пообещай мне, что Аарон не притронется к той дряни, что толкают в Шлаке.       — Хорошо. Но если с тобой что-то случится…       — То ты присмотришь за ним. До самого конца.       — Я… Ладно, окей, — Ники потеряно тянется к Эндрю, чтобы обнять его. Но за секунду до прикосновения к его спине, останавливается. Эндрю напрягается, но пересиливает себя. В конце концов, это скорее всего их последняя встреча, а значит можно и потерпеть. Он одобрительно кивает и сам тянется к кузену. Объятия Ники ощущаются до ужаса непривычными, но они не вызывают отвращения. Эндрю спешит отстраниться и произносит:       — Забирай его и уходи.       После ухода братьев Эндрю недолго остается один. Неловкий стук в дверь и в проеме показывается женщина, дочка которой избежала страшной участи сегодня. Эндрю с легкостью вспоминает ее имя: Эмма Адамс. Ее руки все еще трясутся, а голос дрожит, но она выглядит куда спокойнее, чем полчаса назад.       — Эндрю, я не знаю, почему ты это сделал, но… — начинает говорить женщина, но он ее резко перебивает.       — Я знаю, что ваша семья не бедствует. Вместо всех этих слов, помогите моей. И уходите. Сейчас вы нужнее своим детям, чем мне.       — Хорошо, спасибо. Я все сделаю, обещаю.       Эмма уходит. Наконец, Эндрю остается один. Как он и привык. Жаль, что он не может проконтролировать выполнение сделки, но он сделал все, что мог. Теперь он остается только спокойно выдохнуть. Наверное, в последний раз.