FRANXX: ODYSSEY

Холод стекла иллюминатора въелся в ладонь. За ним, в кромешной тьме, проплывали редкие клочья пепельных облаков. Ни огней городов, ни звёзд. Только бескрайняя пустота и монотонный гул двигателей, отдававшийся в коренных зубах. Воздух в салоне был сухим и мёртвым, пропущенным через десятки фильтров, выхолощенным от самой жизни. Я прислонилась лбом к прочному, но бездушному стеклу. Шестьдесят лет. Целая человеческая жизнь прошла с тех пор, как ревозавры выползли из-под земли и заставили нас спрятаться в металлические ульи. Человечество вгрызлось в магматические жилы, словно в собственные вены, и теперь пожинало урожай — выжженный мир, в котором не осталось ничего, кроме вечной войны. Пальцы сами сжались в кулак. Иллюминатор мелко задрожал — самолёт нырнул в зону турбулентности, будто невидимый великан встряхнул нашу жестяную коробку. Где-то далеко позади, под многокилометровой пеленой облаков и пепла, остался Кузбасс. С его рукотворными полями под куполами, затопленными угольными разрезами, превратившимися в озёра, и призраком осенней прохлады, которую я запомнила кожей. Там, в этой рукотворной норе, всё ещё пахло землёй. А не озоном, страхом и перегоревшей изоляцией. Я могла бы остаться. Если бы не знала наверняка:каждый, кто сядет со мной в кабину, — сломается. Не может не сломаться. Трое— сердце остановилось на третьем вылете. Резко, без предупреждения. Семеро — не проснулись после второго. Просто не открыли глаза. Один — на шестом, когда хвост ревозавра врезался в «Стрелицию», а его тело — в панель управления. Двое других ослепли после пятого. Тихо. Без видимых ран. Тринадцать имён. Тринадцать пустых кресел. «Хаах...» Звук вырвался непроизвольно, короткий и пустой, как щелчок отстёгиваемого предохранителя. Я отшатнулась от иллюминатора, потирая онемевшую ладонь, стараясь стереть с кожи холод и память. Пассажирский отсек. Семь кресел. Два пилотских. Три — для сопровождения. И моё. Второе пилотское— пусто. Всегда. Напротив меня — три кресла. В центре, как на троне, — его. Профессор Франкс вошёл из кабины пилотов первым. Его шаги были отмеренными, лишёнными суеты, будто он не шёл, а перемещался по невидимым рельсам. Искусственная рука издала лёгкий щелчок, когда он отрегулировал папку под мышкой. Технологии омоложения и титановые импланты подарили ему тело сорокалетнего, но не сняли вечный груз с его плеч. Он нёс его с собой, как невидимый саван. Он остановился прямо передо мной, блокируя свет аварийной лампы. — Zero Two. Почему в этой плантации не нашла напарника? Голос ровный, без эмоций. Но в нём — не вопрос, а требование отчёта. Снова. Всегда один и тот же ритуал. — Не было достойных, — ответила я, уставившись в его подбородок, в едва заметный шрам у скулы. — Да и добровольцев, как вы понимаете, не наблюдалось. Под кожей заныло знакомое, едкое раздражение. Глухая тяжесть под ложечкой — та, что не выходила наруху ни криком, ни слезами, а только копилась, слой за слоем, как магматические отложения. Он кивнул. Один раз. Ни одобрения, ни упрёка. Просто — констатация факта. Мол, «продолжаем наблюдение». — Значит, найдёшь в следующей. Развернулся и занял своё кресло. В центре. Как положено создателю, наблюдающему за своими творениями. Я осталась стоять. Холод от стекла сменился внутренним ознобом. Следом за ним вошла майор Лебедева. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, будто проверяя товар на полке, и она молча заняла своё место. Последним вошёл Артём. Бесшумно, как и положено тени. Его технический комбинезон был безупречно чист, хотя он только что оставил в ангаре «Стрелицию», пропахшую озоном, машинным маслом и чем-то ещё — смутным, металлическим, что всегда витало вокруг него. Он не сел. Встал у своей стойки, скрестив руки на груди, уставившись в пол, будто читал в трещинах на металле какую-то тайную техническую мантру. Я его знала. Лучше, чем он думал. Лучше, чем мне следовало. Он молчал не потому,что не мог говорить. Ему приказали. Лично Франкс. Но иногда,украдкой, его взгляд задерживался на мне — на долю секунды, не больше. Безмолвно. Без надежды, без страха. С пугающим, абсолютным пониманием. А ведь именно надежда убивает пилота быстрее всего.Быстрее когтей, быстрее пуль. Надежда — это яд. Профессор Франкс не оборачивался. Но я видела, как его пальцы вцепились в подлокотник кресла, побелев в суставах. Он чувствовал это незримое напряжение между нами, этот вечный, проклятый треугольник: создатель, его орудие и молчаливый хранитель орудия. Я отвернулась, снова глядя на проплывающие в черноте мимо облака. Иллюминатор был теперь тёплым от моего дыхания. Кузбасс остался далеко позади — тихий, почти уютный мираж в этом море хаоса. Я не прощалась. Не с кем и не с чем. Мысленно, про себя, прошептала: спасибо за передышку. А потом закрыла глаза, отрезая себя от мира. Меня зовут «Zero Two». Код.Не имя. Гибрид человека и королевы ревозавров. Орудие.Сбой в системе. Неудачный эксперимент. И,возможно, единственное существо в этом мире, которое боится не смерти... а того,что однажды кто-то окажется сильнее её проклятия. И ей придётся смотреть, как он умирает. // Размышления профессора Франкса в полёте // Самолёт снова везёт её на новую плантацию. С пустым креслом. Не потому,что не смогла найти. Потому что не позволила себе искать. Снова. Я видел это в её глазах — не высокомерие, не гордыня. Привычная, въевшаяся в кости вина. Она носит в себе тринадцать призраков,как пули в обойме. А я...я ношу своего. Единственного. Призрак дочери, чьё настоящее имя давно стёрто из всех протоколов APE. Чью гибель в огне лабораторной катастрофы 2037 года мне не забыть никогда. Чью утрату я пытался компенсировать, совершив новую, возможно, большую ошибку. Я создал Zero Two из генетического кода, что королева ревозавров вписала в мою плоть своим укусом, оставив в ране часть себя. Я хотел создать совершенное оружие.Новую жизнь из пепла старой. Вместо этого— получил живое, дышащее напоминание о своей неспособности уберечь тех, кто мне дорог. Сначала — дочь. Теперь — её. Артём смотрит на неё так же, как когда-то смотрел на Викторию — с тем же обречённым долгом, с той же немой тоской брата, потерявшего сестру. Он видит в ней призрак той девочки, которую не смог защитить. Я приказал ему молчать.Молчание — это дистанция. А дистанция — единственная примитивная защита, что у нас осталась от этой реальности. Но он уже нарушил приказ. Не словами.Взглядами. Тем, как он замирает, когда она проходит. Как слушает звук её шагов. Как будто ждёт,что однажды она обернётся и в её глазах не будет отражения его вины, а будет что-то иное. Что-то, ради чего можно снова научиться дышать. Полёт будет долгим. И в этой герметичной,давящей тишине между нами троими уже зреет будущий обвал. Я чувствую это каждой фиброй своего существа. И от этого знания не спрятаться.