Внутри меня война

/февраль 2022/

      — Уезжаешь?       Тонкие пальцы тянутся к пачке сигарет, и даже достают одну, но поселившееся в душе смятение заставляет задуматься: взгляд задерживается на никотиновой палочке, которую вскоре возвращает обратно дрогнувшей рукой. Нет, нельзя.       — Через неделю.       Под пальцем Серафима шипит открытая банка энергетика. Взял её не глядя. Всё внимание — экрану ноутбука, из динамиков которого звучат реплики героев фильма. Увлёкшая музыканта кинокартина так и не привлекла внимание блондинки, что рассматривает Сидорина. Он возмущён глупостью героя, фырчит, и выглядит настолько расслабленным и уютным, что на ум приходит одно — домашний. За прошедшие месяцы изменился, повзрослел словно, только вот девушка знает: Серафим всё тот же, просто больше не «летает» и не пачкает себя химией. С ним, как и раньше, в тишине комфортно. Но сегодня эта тишина угнетает её тайной, которая с утра ошарашила, выбив почву из-под ног. Поделиться причиной беспокойства уже несколько часов не может, потому что слова — колючки. Как репей, зацепились за что-то там, внутри, и никак не вырвать их наружу. И от тщетных попыток накатывает острая безысходность.       И страх.       Серафим не из пугливых — только как себя сейчас поведёт? — и ещё он честный. Перед собой. Перед ней. Сколько разговоров — до боли искренних — в их совместных днях? Не счесть. Но в сердце упрямо засел другой. Тот, с которым опять вдребезги.       Молчит — уже седьмая неделя пошла. Они с Викторовым по-прежнему играют в молчанку. Их августовское примирение длилось недолго. Глеб сначала лишил пагубной привычки, а вскоре — себя.       Снова оставил одну.       И вместо возвращения в прежнее болото она пришла к Серафиму. У него Федорович тогда гостил. Видела, как на Сидорина осуждающе смотрел, и как губы поджал — при взгляде на неё. Но промолчал.       — Я, кажется, беременна… — тихое.       И повисает в прокуренной квартире. А музыкант по-киношному давится сладким энергетиком. Закашлявшись, сквозь выступившие на глазах слёзы смотрит на сидящую у подоконника девушку.       Но она не смотрит на него.       Будто провинившаяся школьница глядит в пол. Чиркает пустой зажигалкой. И нервно трясёт ногой — у Сидорина желание положить ладонь на женское колено, надавить на него, прекратить это движение. Однако, кажется, на несколько секунд вообще теряет способность двигаться. Замирает, ощущая, как на смену первому шоку приходит волна паники.       И она — эта паника — сжимает горло колючей проволокой, из-за которой слова с губ слетают хрипло:       — Повтори.       Надеется: показалось. Или это глупая шутка? Только вот в серо-голубых глазах, наконец взглянувших на него, ни единого намёка на розыгрыш.       — Была у врача?       Качает головой:       — Тест сделала. И потом ещё один…       Повисшее молчание — на нервы прессом. Девушка поджимает губы, сдерживая вдруг подступившие слёзы, и прячет лицо в ладонях. А у Серафима внутри всё холодеет. Он растерян. Молчит, потому что не был готов.       — Глеб?       Когда вновь высветленные волосы девушки мечутся из стороны в сторону вслед покачиванию головы, сердце, по ощущениям, падает куда-то вниз.       — Нет, — едва слышно. — Мы же с ним давно не…       А это значит одно — Серафим. В том, что ни с кем больше не ложилась в постель, уверен. И острое желание сбежать из собственной квартиры колет под рёбра. Глядит на сгорбившуюся женскую фигуру. Выдыхает. Только вот кухня старой хрущёвки внезапно становится тесной для двоих, и ему не хватает воздуха. Будто доступ кислорода к лёгким перекрыли.       Пока паническая атака не набрала силу, пытается взять себя в руки. Взгляд по кухне мечется. Мысленно перечисляет сначала предметы, затем — их цвета; считает грязные кружки в раковине. Повторяет всё до тех пор, пока не ощущает, как приступ отступает. Медленно, словно нехотя, выпускает молодого человека из своих тисков…       И когда Сидорин встаёт с места, то ноги словно набиты ватой.       Девушка дёргается.       Резко поднимает голову и смотрит, вцепившись дрожащими пальцами:       — Не уходи…       И в ней столько страха, что Серафима колет совесть — не только его эта новость толкает в пучину паники. Может, потерянной в эмоциях девушке хуже? От нелюбимого «залетела», с которым не то что от безысходности, но нанесённые Глебом раны латает.       Сидорин несколько мгновений просто смотрит, а потом на корточки присаживается.       Женские ладони в его руках ледяными кажутся, и вовсе не из-за открытого за её плечом окна. Под пальцами дрожь чувствует. Испытывает необходимость прижать к себе, от мира укрыть, чтобы больше никогда на кукольном личике слёз не было.       — Посмотри на меня, — тихо.       И как в омут в её серо-голубые глаза. Блеска, зачаровавшего при первой встрече, в них нет. Они — убитые, погасшие.        Думает: «Не посмел бы разбить хрупкое сердце». Но его уже всё в глубоких трещинах принесла — и неумело Серафим заботой, как пластырями, пытается склеить то, что искалечено Викторовым.       — Я не уйду.       Недоверчивое «Правда?» бьёт под рёбра. Туда, где сердечная мышца заблокировала способность оставаться равнодушным к этой девчонке. У виска в пряди с тёмными отросшими корнями зарывается пальцами, усмехнувшись: «Правда». Гладит. Лица касается и стирает с щеки дорожку слёз.       — С тем, что вдвоём натворили, одну тебя не брошу.       Безотрывно в её глаза смотрит, не смея прервать контакт, словно это означало бы предать доверие. Доказывает молчаливо — не врёт. Не обманет и не предаст. Хотя самому непонятно, а что будет дальше?       За ней, обожжённой предательствами Викторова, оставляет выбор: поверить или увидеть ложь.       — Я… — искусанные губы облизывает, опуская взгляд. — Делать аборт?       Серафим молчит.       А потом на женские колени роняет голову, прикрыв глаза, когда его волос тонкие пальцы касаются. Он не знает, как поступить нужно, а как — правильно. Новость обдумывает. И его не торопят.       Женский взгляд — в окно. Сама же задумчиво перебирает пряди, наблюдая за угасающим среди многоэтажек закатом. Наверное, в них точно также угасает уверенность в завтрашнем дне: окрашивая души в красно-оранжевый оттенок.       Серафим стать отцом не готов. А она? Будет бегать от семьи к Викторову, едва в его жизни для неё вновь освободится местечко?       Нет, так не пойдёт.       Щека — колючая, ведь Серафим несколько дней уже не брился — оказывается под её ладонью. Она от виска скользит прохладным прикосновением к шее, по трапециевидной мышце гладит, надеясь расслабить, и вновь зарывается в густые волосы. Повисшее между ними молчание начинает тяготить. Хочет поговорить. А необоснованное чувство вины склоняет к извинениям, однако — за что? Она даже точно не назовёт день, в который о предохранении позабыли.       Быть может, тогда? После дня рождения товарища?       Целоваться ещё в подъезде начали. Помнит раздражённое: «Блять, резинок нет…». Но в Сидорине уверена. Знает — чист, как и она. А потому своё «Я на таблетках» тоже помнит.       Однако выпила ли? Этого в памяти нет.       Часами позже, зашнуровывая кроссовки, она от очередного предложения остаться отбивается. Серафим волнуется: дрогнувшей улыбке не верит, но отпускает. Силой удерживать её рядом не будет. Каждый раз отпускает. На подработки. За спонтанной порцией веселья. И даже к Викторову — иногда, когда у того просветление наступает.       Молодой человек из распахнутого в кухне окна видит, как девушка садится в такси. Его мысли — неразбериха. Что-то вразумительное вычленить бы, да никак не получается.       Холодные пальцы от переносицы — к окну, которое закрывает, перекрыв доступ в квартиру февральскому воздуху. И к запотевшему стеклу лбом прислоняется, думая о договорённости съездить завтра в больницу. Чтоб в ожидании блондинки не втыкать в пустоту уставшим, покрасневшим от недосыпа взглядом, отдохнуть надо, но…       Не уснёт.       Серафим:       «Занят?»       Отправленное Федоровичу сообщение висит непрочитанным несколько долгих минут. В груди беспокойство дождевыми червями копошится. Усидеть на месте — задача непосильная. Музыкант по квартире слоняется, не зная, куда приткнуться.       Андрей:       «Скорее нет, чем да»       Набирает ответ. Но почти сразу зажимает большим пальцем «delete», стирает буквы одну за другой. Снова пишет — и удаляет. Взвинченный, ругается сквозь зубы, ткнув в значок набора голосового сообщения.       «Не знаю, к кому ещё обратиться. Мне, блять, твой совет пиздец как нужен… Приедь, а?», — просит.       И отправляет тут же. Лишь бы не передумать и не вывалить всё так.       Андрей, приславший стикер, пропадает из сети.       А спустя час на пороге чужой квартиры разноцветные кеды, не расшнуровав, снимает. Серафим под его внимательным взглядом молча дёргает плечом. Ненавидит, когда Федорович вот так смотрит, всех скелетов, как блядский рентген, пытаясь увидеть. И не говорит ничего, даже когда оба в зале уже несколько минут проводят: Сидорин собирается мыслями, Андрей же просто ждёт.       И недоверчиво фырчит, едва с губ друга срывается тихое «Я отцом стану, походу».       Несколько секунд на Серафима смотрит. И меняется в лице, когда осознаёт — не шутит. Растерянно моргает, ведь из всех предположений о причинах взвинченности парня эта — самая неожиданная.       — Пиздишь, — не верит. — Нет. Только не говори, что это…       Сидорин отводит взгляд, ломает сомкнутые между собой пальцы в нервном жесте, и Андрей едва слышно ругается. Откинувшись на спинку дивана, пальцами в высветленные волосы зарывается, растрепав их. Пытается вместить эту новость в своё мировосприятие, приткнуть её хоть в какой-то из углов реальности, но не может.       — Постой, — тряхнув головой, выпрямляется. — Я правильно понимаю, что ты опять трахался с девушкой Викторова, а…       — Они не встречаются.       — Да похуй, — отмахивается. — Допустим, связался ты с девчонкой, у которой непонятки с Глебом. Моё отношение к этому ты знаешь. Но, блять, презик-то надеть можно было?       Серафим взрывается:       — Хорэ пилить, нахуй! — но под жёстким взглядом остывает тут же. Грубо растирает лицо, вздыхая, и продолжает уже тише. — Что ситуация хуйня, я и без тебя понимаю… Она про аборт спрашивала.       — А ты хочешь ребёнка воспитывать?       Не хочет. И понимают это оба.       Дети — не побрякушка из супермаркета. А в родителей наигравшись возврат не сделать. Но вбитое с детства «аборт — плохо» стреляет в голове голосами чрезмерно религиозных родителей. Серафим до сих пор по-бунтарски выгребает из себя плоды их воспитания. А делать всё наперекор — привычка юности. Он бы и сейчас так поступил, но повзрослел уже. Понимает: решать за двоих не может. И за уехавшую домой девушку волнуется, зная о возможных для её здоровья последствиях.       Вот и стоит на распутье, как богатырь из чёртовой былины. Только его, Серафима, лишили безопасной тропинки. Везде подводные камни. Разбиться о них — плёвое дело.       — Страшно брать ответственность за детей, — признаётся, — не понимаю, чему смогу их научить.       Формула «родитель — друг» его стороной обошла.       Каково это — общаться откровенно с родными, Серафим не знает. О всевозможные «ты должен», «обязан», «так нужно» бился, как о стеклянный куб, пока не взбунтовался. Распланированная родителями жизнь — его собственная — спусковым крючком стала. Началом того, что сейчас имеет.       И продолжать этот ёбаный цикл Сидорин не намерен.       Андрей вздыхает, понимая: читать нотации уже поздно.       — Давай так, — замолкнув, собирается мыслями. — Какие из вас двоих будут родители я, честно, не представляю. Уж сейчас, по крайней мере, точно. Да и…       — Что?       — Как Глеб отреагирует?       Серафим поджимает губы. Что с блондинкой трахается, от Викторова не скрывает. Тот пару раз спрашивал, Серафим — отвечал. И не понимает, почему такая честность не обходится ему хотя бы синяком. Но за беременность-то Глеб «прописал» бы?       Андрей продолжает пристально смотреть, будто мысли читает. Видит: друг недоволен, что тычут Викторовым, ну, а как иначе? Серафим с его дамой сердца загулял. Об этом вся тусовка, как последние сплетницы, треплет. И уже не первый месяц.       Поначалу, конечно, пытался вразумить. Но Серафим его не слышал, и Федорович махнул рукой, глядя, как друг постепенно тонет в девчонке. Викторова в неё, наверное, также затянуло — как в зыбучие пески. Но у Сидорина есть преимущество перед Глебом. Он ещё спастись может. Андрей видит: взгляд Серафима при виде блондинки ещё не полыхает пожаром всепоглощающей влюблённости. Но и до неё недалеко осталось.       Вздыхает:       — Ладно, — больше не дожидается ответ. — Совет хотел? Обсудите всё. Без твоих рыцарских замашек, мол, «залетела — воспитаем, давай на всех парах в роддом». Честно ей скажи, что пока не готов. Но если уж решитесь… Что поделать? Я всегда помогу.       — Спасибо…       Под спиной Серафима жёсткий диван оказывается. Лежит, рассматривая светлый потолок, пока Федорович ушёл в кухню. Звякнувшее стекло бутылок из холодильника слышно даже в зале.       Его — или их? — проблема ещё не решилась, но Серафим чувствует: стало легче. Хотя друг, казалось бы, ничего особенного не сделал. Однако его поддержка многого стоит.       Андрей старшего брата заменяет. Того самого, который обязательно даст по шее, но всегда выслушает и плечо подставит. Мысли в дурной голове поможет упорядочить. Или отвлечёт. Своим присутствием не позволит захлебнуться в панике.       — Держи, папаша. Отметим твой новый социальный статус.       Вернувшийся Андрей протягивает бутылку пива. Шутит, сволочь. И ухмылку не сдерживает, когда приподнявшийся на локте Серафим показывает средний палец. «Иди к чёрту, а?», — бормочет, принимая алкоголь.