Внутри меня война

/июль 2021/

      Набор номера разбивается о женский голос с заученным текстом — «Абонент временно недоступен. Перезвоните позже…», и Серафим сбрасывает, не дожидаясь последующего за этим звукового сигнала. Открыв историю звонков, скролит ленту: входящий, исходящий, исходящий, входящий, исходящий, и с десяток последних — оставшиеся без ответа. В чате непрочитанные сообщения вторые сутки мозолят глаза каждый раз, едва открывает Telegram.       Парень откладывает телефон на подлокотник дивана и сжимает пальцами «жестянку» энергетика, откинувшись на спину.       — Кому ты названиваешь весь день? — пытливый взгляд, брошенный Андреем через плечо.       Федорович, занимающий место рядом с саундпродюсером, снимает вторые из подключённых к аппаратуре наушников, разворачивая к товарищу офисное кресло — ногой в ярких кедах притормаживает, подкатив затем его к Мукке. Забирает у музыканта открытый энергетик, последний из купленных сегодня, и всем своим видом показывает: хочешь или нет, а поделиться причиной заёба придётся.       Сидорин закатывает глаза, но всё же отвечает.       — Знакомой дозвониться не могу. На сообщения не отвечает, — тихий вздох, а пальцами, с ногтями по приколу выкрашенными в чёрный цвет, приводит в беспорядок волосы. — У неё там love drama в жизни, как бы чего не случилось.       Бровь Пиро в удивлении приподнимается, а светлый взгляд выражает одно: «ты, Фима, давно ли в жилетку для слёз превратился?». Но Серафим в чужие глаза не смотрит. А потому не видит этого недоверия, которое, ничем неприкрытое, так отчётливо читается на лице друга.       — Если хочешь, после сведения сгоняем к ней, — предлагает. И сразу уточняет: — Ты же адрес знаешь?       Помнит, насколько огромен круг знакомых у Сидорина, особенно после загулов обзаводящегося новыми именами в телефонной книге. А то, что девяносто девять процентов из них в дальнейшем висят «мёртвыми душами», уже совсем другая проблема.       — Знаю, — кивает, потянувшись к пачке сигарет. — Со мной поедешь?       Андрей пожимает плечами: мол, а хули нет-то? Сведение трека на студии к концу подходит, домой не слишком хочется, вот и остаётся одно — с Серафимом сгонять, проведать какую-то там знакомую.       Саундпродюсер прерывает дружескую беседу. Просит оценить, как новый подобранный бит освежает звучание. И из колонок льётся — в который уже за сегодняшний день раз? — результат фита. «Звонки без ответа. Твоё холодное сердце запретно, но так безупречно, и я на коленях: держу твоё чёрное сердце, что я изувечил…» зрело в течение нескольких месяцев. Серафим ещё в декабре предложил записать совместный трек. А выкроить время для этого удалось только пару недель назад: тексты Сидорин может и под дурманом вредных привычек создавать, однако ради студийной работы пришлось вытащить своё тело из вписочных квартир, прокапаться в спецучреждении и маякнуть Андрею, что готов ехать на лейбл.       Уже десятый день подряд они с утра до вечера зависают на студии, доводя до совершенства трек — то переписывая партии, то меняя биты или добавляя, убирая что-то из инструментала. И примерно столько же Мукка не виделся с той, чей статус их отношений в неопределённости завис между «подруга» и «девушка». Если поначалу она хотя бы давала о себе знать звонками и сообщениями, то последние два дня Сидорин стучится в стену из полного игнорирования. Волнение подбирается всё ближе к сердцу. Сжимает своей мерзкой рукой, холодит под рёбрами и подкидывает в мысли самые разные предположения, начиная от «я проебался и она обиделась?» и заканчивая «блять, а вдруг что-то случилось?».       Причину тревоги Серафим даже самому себе объяснить не способен. По факту: они чужие люди, которых вместе свёл случай. Да, классная девчонка. Да, переспали несколько раз. Да «летали» вдвоём на тусах. Но друг для друга они остаются просто знакомыми, без всяких глубоких излишеств: в женском сердце любовь к другу Сидорина, а в его — лишь вспыхнувший интерес и мимолётная симпатия. Не более. Таких, как она, в жизни Серафима было и будет ещё предостаточно, чтобы не заморачиваться по поводу серьёзных отношений сейчас.       Сообщение от Викторова приходит, когда они с Федоровичем уже едут по дождливому Питеру. Адрес квартиры Серафим помнит смутно. Был там единожды. И то не в самом трезвом состоянии. Поэтому надеется, что ничего не перепутал.       Глеб:       «Бро, когда у вас с Андрюхой трек выходит? Дату своего релиза определяю, не хочу перебивать прослушивания»       Серафим отвечает на светофоре, один из трёх «глаз» которого ярко светит красным.       Раздумывает несколько мгновений, но всё-таки отправляет второе сообщение вслед: спрашивает у друга, давно ли общался со своим белокурым — теперь уже нет — ангелом. Глеб печатает что-то, но перестаёт… а через время опять набирает текст. Сигнал светофора разрешает ехать вперёд, поэтому ответ кудрявого музыканта Сидорин читает спустя некоторое время.       Глеб:       «Месяц назад спрашивал у неё адрес одного магазинчика, но не ответила. С тех пор и молчит. А зачем она тебе?»       Мукка цокает языком.       Смартфон, заблокировав экран, бросает на панель перед Андреем, который наконец-то отвлекается от переписки с девушкой из Тиндера. Не нужно быть чрезмерно проницательным, чтобы напряжение в Сидорине увидеть. Оно невооружённым взглядом заметно: крепко сжимающие руль пальцы, играющие желваки и изменившаяся манера вождения — авто резко дёргает, когда Серафим перестраивается в соседний ряд.       — Не заёбывайся ты так, — произносит Андрей, чтобы поддержать товарища. — Всё нормально с ней, вот увидишь.       Мукка кивает. Даёт тем самым понять, что друга услышал. Смотрит на залитую летним дождём дорогу, выбоины которой заполняются водой, превращаясь в лужи. Свет от фар проезжающих мимо машин красиво отражается в мокром асфальте. Андрей фотографирует этот вид на очередном светофоре, настроив что-то в камере телефона, а затем наводит её на Серафима.       — Улыбочку, — и смеётся с растерянного выражения, застывшего на лице Сидорина. — Да ладно, расслабься, Фимочка, я не фоткаю… Я видео снимаю.       От этого уменьшительно-ласкательного прозвища Серафим не сдерживает себя: показывает «фак» другу, но всё же улыбается. Фимочкой его Андрей называет всегда из желания побесить, к чему Сидорин начинает постепенно привыкать. Всерьёз уже не бесится. Понимает, что сейчас Пирокинезис хочет сбавить градус напряжения, а потому старается ему подыграть, а не сидеть нахохлившимся воробьём.       — Ну чё, стал девушкам больше нравиться?       Сидорин не сразу понимает, о чём спрашивает Андрей, так и продолжающий держать его в объективе камеры. А когда осознаёт отсылку, смеётся уже по-настоящему, бросая дружеское «Ну ты и сволочь, Андрюх».       — А я-то что, — пожимает плечами. — Лучше расскажи, когда продолжишь лицо забивать?       — Когда ты выпустишь фит с Глебом, — парирует, усмехнувшись.       Крыть Федоровичу нечем. Он прекращает съёмку, которую если не зальёт в общий чат их тусовки, то оставит в архивах на всякий случай. В его галерее чего только нет, на самом деле: и пьяных позоров — личных и компанейских, и фрагментов с репетиций или концертов, и дурашливых, милых, серьёзных, провокационных фоток — своих и друзей. Юра Перфилов однажды пошутил, что если Пирокинезис проебёт мобилу, слив будет гарантирован многим исполнителям.       Серафиму плевать. Например, его голая задница и так по Telegram гуляла. И пережил же, даже подтрунивал над ситуацией, пользуясь формулой «чёрный пиар — это тоже пиар». Поэтому спокойно относится к тому, что попадает в объектив камеры Федоровича.       Тот с интересом оглядывает двор пятиэтажного дома, когда Сидорин паркуется, заняв чьё-то место. На капот машины садится, наблюдая за другом, который снова пробует дозвониться девушке, но психует, в очередной раз услышав «абонент временно недоступен…».       — Сука.       Убирает мобильный в карман, запрокидывая голову — вглядывается в окна многоэтажки, пытаясь определить, за каким из них живёт его головная боль. Однако отвлекается на Андрея: музыкант, заметив входящего в подъезд паренька, просит его придержать для них дверь, и тянет за собой Сидорина, который ориентируется уже внутри. По бетонным ступеням, перепрыгивая через одну, поднимается на третий этаж, минуя надписи на стенах с облупившейся штукатуркой, и вскоре жмёт на звонок рядом с одной из трёх дверей, находящихся на лестничном пролёте.       Проходит около минуты, а из квартиры не доносится ни звука. Андрей, стоя за плечом Серафима, наблюдает, как он зажимает чёрный кругляш звонка — не отпускает, даже когда из соседней двери выглядывает опухший мужик с подбитым в драке глазом. Пирокинезис отодвигается от него, едва заметно поморщившись из-за разящего запаха перегара.       А Серафим на хриплое «Хули трезвонишь, мудак?» огрызается:       — Завали.       — Чё сказал? — подпитый сосед выходит на лестничную клетку. — Слышь, я тя щас…       Сидорин, уже изрядно раздражённый и желающий выпустить пар, оборачивается к нему, готовый к любому из возможных вариантов исхода, когда за спиной вдруг щёлкает замок чужой квартиры. Серафим мигом теряет интерес к незнакомому мужику, бросая взгляд через плечо, и хмуро смотрит на девушку.       — Ну, привет, — ненавязчиво потеснив её, за рукав рубашки затаскивает в коридор и Пирокинезиса. Сосед возмущается уже за пределами квартиры. А Сидорин внимательно смотрит на подругу. — Растрёпанная ты какая-то. Помешали?       — Проснулась недавно, — кутаясь в растянутый кардиган, пропускает сквозь пальцы спутанные волосы.       За плечо Серафима бросает взгляд, тут же отводя его в сторону — в последнее время зеркальные отражения её не радуют. Будто даже сквозь внешнее спокойствие пробивается внутренний раздрай. Обычно смотрит на себя, но видит не улыбающееся лицо с макияжем, оттенки которого из естественных перешли в более яркие, а маску, надетую на измученную эмоциональными качелями личность. Даже сейчас, глядя в лёгкой эйфории на Серафима, она чувствует себя морально выжатой. Как лимон, сок которого в её коктейли добавлял накануне бармен. Правда, из всего происходящего минувшей ночью она только их, эти коктейли, и помнит — остальное из памяти словно тупыми ножницами вырезали.       — М-м, классно, — в голосе Сидорина пробиваются нотки язвительности. — А на звонки, блять, слабо ответить?       В серо-голубых глазах девушки мелькает удивление, которое сменяется хмурым выражением на лице. Она и забыла уже, где оставила мобильный: последний раз, когда он был в её руках, в Telegram «прилетел» пост Викторова.       Фотография из него — ножом по сердцу. Физически, конечно, не убила, но превратила тело в болезненный комок. Под рёбрами сожжено если не всё, то многое. И только чувства к Глебу — живучие, блять — по-прежнему точат изнутри. Особенно когда во взгляде музыканта, обнимающего на фотографии обнажённую татуированную девушку, мерещится насмешка. Её там нет, естественно, но на почве ревности и разрывающей тоски и не такое привидится.       А она медленно сходит с ума от этой любви.       Не раз хотела узнать, что же есть в Даше, чего нет в ней: подолгу рассматривает редкие снимки, которые Глеб выкладывает в телеграм-канале. Только вот ничего, кроме привлекательного тела, не видит там. А Викторов будто издевается, выставляя то полуголую девушку на кухне, то лежащую в постели; но больнее кололи фотографии Даши в объятиях Глеба.       — Телефон где-то… — взмахнув рукой, хозяйка квартиры не завершает свою мысль.       От этой лёгкомысленности тревога Серафима грозит вылиться в агрессию. Он снятую с плеч джинсовку бросает на стул, заменяющий пуфик, и идёт вслед за подругой на кухню.       — Я через половину Питера ехал, потому что у тебя «телефон где-то»? Ты издеваешься, да?       — Серафим, потише. Голова гудит.       Пиро усмехается, услышав знакомую фразу: пару недель назад «Андрюх, блять, потише — башка гудит» ему говорил сам Сидорин, который сейчас вздыхает и присаживается на стул. Девушка, уже открывшая бутылку пива, будто только сейчас замечает ещё одного гостя. Утолив мучающую её жажду крупными глотками алкоголя и опохмелившись, она щурится и переводит взгляд с Сидорина на его друга, наконец-то щёлкнув пальцами — узнала.       — Андрей, верно? — и заслуживает одобрительную улыбку музыканта. Представляется в ответ. — Как-то слишком много музыкантов в моей жизни стало, — фырчит себе под нос, а затем с шутливым возмущением оборачивается к Мукке. — Мог бы предупредить, что не один приедешь…       Теперь щурится Серафим. На лице его выражается то самое «Блять. Предупредить? С твоим выключенным телефоном?», но вслух сказать это не успевает. Девушка и сама понимает, что глупость сморозила.       — Тупанула, sorry, — признаёт со смешком, потянувшись к пачке «Chapman Red». — Как ты предупредил бы, если у меня телефон выключен… аха-ха…       Чиркая зажигалкой, девушка продолжает посмеиваться: засев на старом подоконнике рядом с открытым окном, затягивается неглубоко и смотрит на бежево-коричневую никотиновую палочку в своих пальцах. Улыбается вдруг, и её улыбка зажигает в сердце Серафима тревожное ощущение неправильности. Что-то не так, думает он, и старается встретиться взглядами с девушкой. Но та поворачивает голову, чтобы посмотреть на прислонившегося к дверному косяку Пирокинезиса, и приподнимает руку. Демонстрирует Андрею сигарету.       — Это же ты про них писал? — и не дожидаясь ответ, нараспев зачитывает. — Кричу на весь чат, на тред: вкусить твоих алых губ — как затягивать Chapman Red. Раз пахнет тобою дым, я готов ради сигарет пришпоривать лошадей и выпрыгивать из карет… Кстати! — выдыхая в сторону, снова смотрит на музыканта. — Почему лошади? И кареты? Ну… блять, не думай, что я доёбываюсь, но тебе не кажутся в двадцать первом веке странными кареты?       От того, насколько серьёзным выглядит задумавшийся над вопросом Андрей, девушка снова смеётся. Слегка запрокинув голову, громко хохочет на подоконнике около открытого окна третьего этажа — Сидорин, не раздумывая ни секунды, бросается к подруге. И вовремя. Взмахнув руками, та едва не теряет опору. Успевает только вскрикнуть, как оказывается прижатой к мужской груди, где гулко колотится сердце испугавшегося музыканта. Серафиму кажется, что именно сейчас должны появиться седые волосы; от вспышки страха первое желание — накричать на девушку, однако чувствует её дрожь и растерянно опускает взгляд. Думает, что та плачет в его объятиях, но…       — Пиздец, — она поднимает голову и на Сидорина смотрят серо-голубые глаза. В них ни капли слёз, зато на губах нервная улыбка. Она, как и следующая фраза, пронзает разрядом тока. — Чуть не ёбнулась, прикинь?       С женских губ опять срывается смешок.       У Андрея, потрясённо наблюдающего произошедшее, вертится в голове мысль, что такая реакция характерна либо наглухо ебанутой, либо…       — Ты обдолбанная, что ли? — наконец понимает Серафим. Он ругательства цедит сквозь зубы, обхватывает женское лицо ладонями и заглядывает в покрасневшие глаза, зрачки которых занимают чуть ли не всю радужку. — Пиздец. Сука, блять!       Они разошлись в эмоциональных диапазонах.       Не обращая внимания на злость музыканта, девушка откидывает со лба пряди сине-фиолетовых волос и оставляет на кончике его носа лёгкий поцелуй. Пересохшие губы и пальцы, которыми она хватает чужие запястья, слишком горячи. Серафим гасит в себе порыв оттолкнуть девчонку: вместо этого бросает исподлобья взгляд на Андрея, осознавшего, что за сладковатый запах чего-то жженого едва ощутимо витал в квартире.       — Фим, она «травку» курила.       — Ты где её взяла? — вопрос риторический. Сидорин ответ не ждёт. Его больше интересует подозрительный жар девушки, чем имена и адреса торговцев. Вблизи её бледность кажется более болезненной. — Как себя чувствуешь?       Серафим вновь остаётся проигнорирован.       Заглянуть в девичьи глаза не удаётся. Нахмурив брови, она внимательно смотрит куда-то за плечо Андрея, и через мгновение вырывается из рук Сидорина. Даже не обращает внимания на острую боль в бедре, когда, отшатнувшись от парня, ударяется об угол стола. С него с глухим стуком падает корзинка яблок, но сейчас не до этого.       Серафим всё-таки ловит на себе чужой взгляд. И теряется ещё больше. В нём столько обиды и злости, что Мукка даже замирает на месте, не понимая резкой смены эмоций.       — Зачем ты его сюда притащил? — девушка на грани слёз. Её голос, как и рука, указательный палец которой направлен в сторону Андрея, дрожат. — Пусть катится нахуй, как делал это раньше! Слышишь?!       Бровь Андрея «ломает» вопросительный изгиб. Кого за его плечом увидела девушка, он не понимает.       По пути сюда даже не подозревал, во что выльется поездка. Федорович растерян. Но быстро берёт себя в руки, осознавая, что подруга Серафима перебрала с «травой». Вряд ли последние фразы были адресованы ему — они видят-то друг друга впервые. И если Пиро не понимает, о ком идёт речь, то Сидорин, кажется, прекрасно это осознаёт. Девушка сопротивляется, стучит ладонями по мужской груди, но Серафим всё равно прижимает её к себе. Словно в попытке укрыть от всего мира, обнимает за плечи. Шепчет успокаивающе, что «его здесь нет, окей?».       Со стороны всё выглядит как ритуал, не единожды ими повторённый.       Но даже если раньше это срабатывало, сегодня система даёт сбой.       Музыканту никак не удаётся успокоить подругу. Приступ галлюцинаций доводит её до слёз. Когда истерика притупляется, накатывает тошнота — Андрей беспокойно наблюдает за тем, как хрупкое девичье тело, потеряв координацию, едва не сносит передвижную вешалку. Он успевает подхватить её под руку, а затем передать Серафиму, который помогает дойти к ванной комнате. Звуками, доносящимися оттуда, их не смутить — на вписках и не такое случалось. Стоя неподалеку от приоткрытой двери, Серафим прислоняется затылком к стене и на пару секунд прикрывает веки.       — Нужно врачей вызвать, — негромко произносит Андрей. Он знает, что эта же мысль настойчиво бьётся в голове у друга, по какой-то причине поджавшего губы. — Блять, ты же понимаешь, что у неё, походу, передоз?       — Медики в полицию сообщат. Её же затаскают по участкам, — скатившись по стене на пол, зарывается пальцами в выцветшие волосы. Сидорин осознаёт, что без вмешательства врачей есть риски, но не хочет и других последствий. — Она не из мефедроновых шкур, Андрюх. Даже «колеса» впервые со мной несколько недель назад попробовала. И я сейчас вызову врачей, те — ментов, и девчонку замучают выяснениями, где и у кого брала?       От усталости у Пиро начинает болеть голова. Он выдыхает, касается двумя пальцами переносицы, сняв очки, и думает, что Серафим — тот ещё идиот. Но все нотации откладывает, потому что вспоминает о знакомом враче, который всегда выручал.       — Он никому не скажет. Кенты, когда особенно сильно «накрывает», всегда ему звонят, — и для Сидорина это становится последним аргументом.       Музыкант оставляет Андрея, набирающего номер чудо-врача, в коридоре, а сам в ванной комнате помогает девушке умыться и почистить зубы. Её температура меняется слишком быстро: если недавно тело было горячим, сейчас от ледяных прикосновений расползаются мурашки.       Серафим подхватывает подругу на руки, перенося в спальню. Рядом Андрей с «висящим» на проводе врачом: Пиро отвечает на все вопросы, помогая составить представление о состоянии девушки.       — Фим, нужно сгонять в аптеку… — передаёт слова медика. — Список Олег сейчас скинет. Поблизости есть что-то?       Сидорин хмурится. Припоминает аптеку в паре кварталов отсюда.       — Вроде бы видел что-то неподалёку. На машине быстрее будет. Посидишь с ней?       Андрей молча кивает.       Серафим забирает ключи от квартиры с «кнопкой» от домофона. Боязно оставлять девчонку, хоть и под присмотром друга. Только заводя машину видит, как мелкой дрожью прошибает пальцы, и сжимает их в кулаки. Но справиться с эмоциями это не помогает. Лгать себе, что она не задела, больше нет смысла — за посторонних и чужих так не переживают.       На соседнем сидении вибрирует телефон. Пиро отправил список необходимого в аптеке. А под его уведомлением более старое, от Викторова.       Глеб:       «Брат, ну ты чё заинтриговал и съебал… Зачем про неё спрашивал-то? Случилось что-то?»       Мукка не дурак, а ещё хорошо знает друга, поэтому за строками видит его тревогу. Усмехается, отбросив телефон обратно на сидение. Значит, не перегорело у Викторова? Это же только Глеб твердит — и себе, и окружающим — о дружбе с той, кто сейчас в бреду дурмана снова его видит всюду. Зачем только с бывшей сошёлся… Сидорин не понимает. Но думать о мотивах друга не хочет.       Дорога в аптеку и обратно кажется долгой. А проходит не более пятнадцати минут. У подъездной двери встречается с врачом — Андрей прислал сообщение, попросив дождаться Олега. И когда вдвоём поднимаются в квартиру, у Серафима ощущение, что этот день уже прошёлся по нему катком.       На пороге чужой спальни замирает.       — Это что за…       Федорович поднимает взгляд. Прекращает успокаивающе перебирать цветные локоны, приподнявшись на локте, но так, чтобы не потревожить тяжело дышащую девушку. Она обнимает Пирокинезиса, уткнувшись в плечо, и держит в своих холодных пальцах его руку.       — Отпускать меня не хочет, — Андрей демонстрирует попытку высвободиться. И замирает, едва слышит нечто похожее на всхлип и тихое «Не уходи». Смотрит на Серафима, мол, видишь? — Ещё Глебом называет постоянно.       Сидорин ответить не успевает. Обойдя его, в спальню входит Олег. Вымывший руки и изучивший содержимое аптечного пакета, он жестом сгоняет Федоровича с постели. Серафим со стороны наблюдает за всеми манипуляциями: отсчёт пульса, измерение давления, проверка реакции зрачков, чувствительности конечностей… Чужие прикосновения тревожат девушку. Опять начинает звать Викторова, совершенно не осознавая, кто рядом с ней.       — Что приняла, выяснили? — Олег оборачивается к парням. Кивает на беспокойную пациентку, добавляя: — Я капельницу ставить буду. Подержите её, чтобы не вырвала катетер.       — В квартире ничего нет, — Андрей качает головой, наблюдая за присевшим рядом с подругой Сидориным. — Наверное, некачественную «травку» купила.       Закатывая рукава кардигана, врач бегло изучает вены, удивлённо хмыкнув:       — Надо же, «чистая», — и под раздражённым взглядом Серафима спешит объяснить. — Нечасто на передозы выезжаю к «чистым», обычно все руки синие от внутривенки.       — Она не наркоманка. Просто дура.       Олег хмыкает, мол, как скажешь. И продолжает устанавливать капельницу. Он выполняет свою работу, не желая знать лишних подробностей. Выйдя из квартиры, забудет и адрес, и девушку. Таков уж его принцип внеплановых выездов. Андрей тоже об этом знает, и не беспокоится. Стараясь не мешать, укрывает подругу Сидорина сбившимся в ногах пледом — девушка в объятиях Серафима дрожит в ознобе. А почувствовав тепло его тела, жмётся ближе, успокаивается. Пытается повернуться на бок, но Мукка не позволяет: аккуратно давит на плечо, вынуждая оставаться на месте, чтобы не выдернуть катетер.       — Ты такой тёплый… Глеб… — под ухом Серафима свистящим шёпотом.       Никакой реакции на то, что назвали чужим именем. Со лба убирает её цветные пряди, полусидя на кровати. Под спиной подушка, под боком — девушка, которую решает больше не оставлять без присмотра. Когда впервые увидел её около Глеба, казалась такой правильной. За Викторовым присматривала, отбирая стакан, когда парень кирял чрезмерно. А теперь его образ жизни примеряет — и Сидорин не знает, что чувствует по этому поводу. Вроде бы и на одной волне, но всё-таки держать девчонку подальше от такого хочется.       Андрей с Олегом уходят на кухню. Содержимое капельницы медленно стекает в чужие вены. Серафим прикрывает глаза, ни о чём не думая. Дыхание подруги становится мерным, спокойным. Музыканта отпускает напряжение, прежде сковывающее его тело. Обнимать эту девушку когда-то стало привычным. Сидорин смутно помнит каждый раз, когда они лежали так в чужих квартирах: в постели, на диване, в разложенном кресле и даже на мягком ковре. Смеялись без видимой причины. Обсуждали, как казалось, очень серьёзные темы. Говорили о прошлом. Делились планами на будущее. И всегда — без намёка на неловкость или смущение.       Серафим старается не задремать, иногда посматривает на девушку, проверяя катетер. Но, видимо, проваливается в сон. Не слышит шагов вошедшего в комнату Олега, вздрагивает от его прикосновения к плечу и распахивает веки, сосредотачивая взгляд на враче.       — Я капельницу снимаю. На столе таблетки. Как и когда их принимать, расписал на листке, — произносит, держа под пальцами пульс девушки. — Ничего страшного случиться не должно. Пусть отоспится. Если что-то понадобится — звоните.       Сидорин покидает чужую постель. Провожает врача в коридор и у входной двери вкладывает в карман его тонкой куртки купюру. Она — гарантия, что случившееся сегодня сотрётся из памяти Олега.       Прикрыв за мужчиной дверь, Мукка встречается взглядами с Андреем.       — Курить хочу, — вздыхает, обходя друга. На кухне лежит пачка чужих «Chapman Red». Музыкант достаёт одну из трёх последних сигарет, чиркает зажигалкой, слыша за спиной шаги Пирокинезиса. — Если хочешь, на моей тачке домой можешь уехать. Я завтра заскочу за ключами.       — Здесь останешься?       — Переночую.