f(el)ixed

Наверное, Феликс ещё никогда не чувствовал настолько сильного и яркого творческого вдохновения. Это неиссякаемый фонтан, это второе дыхание, это порывы ветра, несущие его в студию в любую свободную минуту — Минхо, который там разве что не ночует, всегда находит для него место и время. Феликс обожает техничного, гибкого и в меру строго Ли, который умеет отделять роль хореографа от роли друга. Он, к сожалению, не может не смотреть на тонкого, пластичного и идеально владеющего своим телом и лицом Хёнджина. Он много пялится на Чана — в профессиональных целях, естественно. Он заряжается от энергии и упорства остальных. Он соврёт, если скажет, что у него нет маленького платонического краша на каждого, будь то в более уважительном или в более «засосал бы тебя по-братски прямо здесь, если бы ты был (точно) свободен» смысле. Он танцует, по факту, под любимую музыку, потому что огромная часть песен уже есть в его плейлисте. Он готовится к тому, чтобы тоже записываться, как только трирача закончит новый материал. Он немного знакомится с другой командой этой же студии: те дружелюбно здороваются и почти каждый раз намереваются утащить Феликса к себе (ладно, обычно это Уён-хён, по совместительству хороший друг Чанбина, намеревается, но ничей капитан ему не позволяет) — Феликс в свою очередь смущённо, но с очень приветливой улыбкой машет в ответ, зная, что о нём думают и говорят там, и восхищаясь то чужим ростом, то мышцами, то схожим с его же вайбом принца фейри, то просто Сонхва-хёном целиком, о котором все младшие часто вздыхают при любой удобной возможности. Феликс не скучает даже во время перерывов: они фоткаются, валяются друг на друге, смеются, шёпотом и на весь зал; считают, сколько Чанбин сделает отжиманий с Хёнджином на спине, бегают с Чаном в Геншине, разминают друг другу напряжённые мышцы и даже снимают небольшие штуки разной степени серьёзности, чтобы потом выложить в соцсети команды. Сынмин оказывается ещё и их волонтёром-оператором, Чан — монтажёром, Чонин — СММ (Феликс уже почти согласился быть вторым), и в итоге их общие аккаунты не пустуют и не молчат практически никогда. Феликс с некоторым удивлением обнаруживает, что в комментариях пишут много (хорошего) о нём, да и вообще часть его аудитории слилась с аудиторией Stray Kids. Это… это так приятно, что он и нравится их старым фанатам, и приводит с собой новых. Феликс просто надеется, что эта эйфория продлится как можно дольше. Не то чтобы он до этого переживал какой-то карьерный кризис, просто… Просто он понял, что до этого некоторое время работал больше по привычке и жизненной необходимости, потому что уже не мог существовать без танцевальной практики хотя бы несколько раз в неделю, а теперь в него как будто всунули тридцать три новеньких батарейки. Или аккумулятора — смотря что с большей вероятностью помогает ему переживать и пекарню, и тренировки, и стримы, и домашние дела, и неформальные встречи с командой. Точнее, с половиной команды: с Минхо, с которым они чудом (чудо зовут Хан Джисон) успевают видеться и вне студии; как раз с таким же гиперактивным Джисоном, которого, иногда, правда, приходится уламывать на совместный сон вместо прогулки, когда Феликс узнаёт, что тот спал после работы в клубе всего часа четыре; а также с Чонином и Сынмином — Ли обычно бегает к ним в гости, где для него всегда находится какое-нибудь интересное или медитативное занятие. А по поводу остальной части команды у Феликса… много мыслей. Причём не самых утешительных. Во-первых, Чан. Чан. Чан, Чан, Чан, Крис — Феликс уже позволяет себе называть его так мысленно и вслух, потому что они в какой-то момент перешли на английский, и он подумал, что теперь это будет довольно уместно. А вот начать ассоциировать его с домом, возможно, уже немного неуместно. С другой стороны, это… довольно естественно? Понятно? Закономерно? Они же земляки. Просто… Просто у Чана, блин, невероятный оттенок кожи и очень красивое тело, от вьющихся волос (оказывается, они на самом деле не прямые!), контрастирующих с резко очерченной линией челюсти, до больших бёдер и крепких икр, отлично смотрящихся в шортах. Феликс, как самый последний позорный альфа (боже, он проклинает тот день, когда его заставили пройти этот тест, в котором ему вообще выпала бета), почти наяву ощущает запах морской соли и горячего ветра, думая о том, насколько идеально Чан вписывается в родные пейзажи мест, откуда он вернулся несколько месяцев назад. Но сейчас… сейчас он вынужден очень много, долго и муторно работать в своей комнате, вылезая оттуда только тогда, когда ему нужно поехать на другую работу. Феликс даже не знает: он больше в ужасе или в восхищении от его работоспособности. В любом случае, он чувствует в себе желание позаботиться о Чане, как-нибудь ненавязчиво, но всё-таки стараясь ощутимо скидывать с него хотя бы часть домашних обязательств и периодически поднимать настроение какими-нибудь небольшими глупостями. И у него, кажется, получается, потому что Чан каждый раз, когда замечает его знаки внимания, выглядит очень благодарным — Феликсу приятно, пусть он и делает это не ради благодарности, конечно. А просто ради Чана. Но всё-таки. Но всё-таки он чувствует себя… немного неудовлетворённым. Нет, окей, ладно! Он не имеет права ничего требовать от Чана, это понятно, Феликс знает. Просто его немного убивает пропасть между тем, как они общаются с Чаном, и тем, как они общаются с тем же Джисоном. Да, забота со стороны Феликса — больше об искренности, чем о вежливости. Но их разговоры — всё ещё больше о вежливости, чем об искренности. И Феликс бы с радостью это исправил, просто… Просто Чан занят. Иногда у Феликса от его очередного отказа начинают скрежетать зубы, но не потому, что ему не уделяют того внимания, которого он хочет, а потому, что Чан, нахрен, уже засыпает на своём столе и забывает есть. Но Феликс не посмеет взять его за плечи и встряхнуть: ещё не тот уровень доверия и дружбы. К тому же, Ли даже не умеет злиться в полную меру, ни на тех, кто заслуживает этого, ни тем более на тех, кто нет. Заслуживает ли Чан его злости? Феликс на самом деле думает, что больше сочувствия — и поэтому обеспечивает его поддержкой на том расстоянии, которое у них установлено сейчас — просто иногда он волнуется слишком сильно. В целом, всё хорошо, потому что Чан отличный сосед. Просто каждый раз находятся очередные «но» и «просто», которые Феликс очень хочет больше не чувствовать между ними. Но ему, видимо, остаётся только ждать, когда Чан будет более-менее свободен, и уже тогда заниматься человеческим налаживанием человеческого контакта. Во-вторых, он думает о придурке Хван Хёнджине. Естественно, он думает о нём, его новая, нахрен, Римская империя, но обычно не дольше пяти минут — иначе Феликс боится покраснеть от злости и взорваться. Он просил его поговорить ещё на той неделе. И что? И что? «Нет, спасибо» — это всё, что гребаный, блять, Хван Хёнджин сказал ему лично с тех пор, как Феликс попал в команду. Это невозможно. Он просто выбрал его игнорировать. Типа, притвориться, что его вообще не существует, а место в хореографической расстановке занимает невидимая сущность. При этом сам Хёнджин преспокойно смеётся, фоткается и валяется вместе со всеми, виснет на Чонине, пытаясь откусить от него кусочек, дразнится с Сынмином, советуется с Чаном, флиртует и нежничает с Чанбином и красит Джисону и Минхо ноготочки прямо в зале. Придурок. Придурок, придурок, самовлюблённый несусветный придурок — как он со стороны может казаться таким милым и хорошим? Если с Хёнджином всё и так понятно, то с Чанбином Феликс не контактирует как с парнем Хёнджина. Плюс побаивается его. Плюс за помощью в читке партий может обращаться к Джисону. Да хоть к Чану, блин, который умеет всё на свете, так что у них нет нужды контактировать лишний раз — Феликс и не стремится к этому. Он видит, что Чанбин ровно настолько благосклонен к нему, насколько и осторожен, а поэтому в свою очередь тоже никак Ли не донимает. Он ему в некотором роде благодарен, пусть и не до конца понимает, как у них с Хёнджином могут так гладко и безупречно функционировать отношения. Впрочем, не его дело — не Феликс живёт и трахается с Хваном, и слава богу. Если подытоживать, то у Феликса всего две проблемы: трудоголичный сосед, чью способность позаботиться о себе он ставит под большое сомнение, и взрослый детсадовец, который не хочет с ним играть. А так всё просто супер. Или по крайней мере было до тех пор, пока кое-кто не решился действовать более радикально. По четвергам у них нет общей репетиции, но Минхо всегда готов провести дополнительную, если кто-то хочет прийти до или после работы. В принципе, Феликс всегда хочет, ему может помешать только две вещи: другие планы и совесть. Хотя и с ней можно договориться, если в свою очередь убедить Минхо, что Феликс справится сам, без его помощи. Однако в этот раз Ли пишет ему, что обязательно будет практиковаться вместе с ним, потому что хочет предложить ему кое-что новое — хореографию на маленькую группу. Так что Феликс не особо удивлён, когда встречает в зале только Минхо и, прости господи, Хёнджина. Насколько Феликс понимает, он обычно занимается в другое время, будучи дурацким богачом с плавающим графиком работы, связанной с ландшафтным дизайном, чьё появление в офисе скорее похоже на второе пришествие Христа. По крайней мере, так сказал ему Джисон, который любит немножко преувеличивать, но Феликс мог бы в это легко поверить. Поэтому до этого момента они не виделись вне общих репетиций. Хореография… на маленькую группу? Может, Хёнджин потанцует где-нибудь в уголке или вообще уйдёт в другой зал, а сейчас придёт кто-то ещё? Но Минхо не спешит утешить Феликса и сообщить ему об этом. Вместо этого, когда тот в полной тишине усаживается на пол на большое расстояние от Хёнджина, он говорит: — Я хочу поставить танец для нас втроём. Под «Taste». И попросить потом Чана перезаписать её уже вместе с голосом Феликса. И снова мёртвая тишина. Нет, даже мертвее, чем до этого. У Феликса почти срывается с губ красноречивое «блять». Что Минхо собирается сделать? И ведь Феликс сейчас не про хореографию, о-о-о нет. Он про то, что побудило его пригласить их обоих сюда и предложить им станцевать эту хореографию. У него падает сердце ещё тогда, когда Минхо заканчивает первое предложение. У Хёнджина, судя по побледневшему лицу, тоже. — Минхо-хён… — начинают они неуверенно и умоляюще одновременно. Минхо вызывающе вскидывает бровь, складывая руки на груди. Он стоит, пока Феликс с Хёнджином сидят, поэтому выглядит несколько… угрожающе. — Какие-то проблемы? Хёнджин склоняет голову, в которой явно закрутились, как безумные, шестерёнки. Феликс ни разу не видел, чтобы тот начинал нервничать так резко. Чтобы он вообще так сильно нервничал при нём. — Нет, Минхо-хён, всё в порядке, просто… — Слушайте, — Минхо перебивает его и как-то устало вздыхает. — Не говорите мне, что всё в порядке или ничего не происходит. Вы нагло соврёте мне в лицо, если скажете так. Вам действительно хочется соврать своему хёну? Своему преподавателю? Своему сокоманднику и другу? Совесть. Он давит им на совесть. Они снова молчат несколько долгих мгновений — и за это время Феликс успевает начать абстрагироваться от происходящего, потому что его тело любит защищать его именно так, а Хёнджин — злиться. Потому что, чувствуя себя загнанным в угол — а Минхо явно ни за что не выпустит их отсюда просто так — готов рассказать. — Просто не уважаю танцоров, которые выигрывают нечестными путями, — громко заявляет Хёнджин на весь зал, поднимая голову. — Правда? — с недоверием уточняет Минхо. — И один из них сейчас с нами, в одном зале? — Сидит по левую руку от тебя. — Минхо-хён, — слабо зовёт Феликс, который автоматически пытается отбиться быстрее, чем обдумывает свои слова. И это оказывается его единственной попыткой перед тем, как его накроет. — Ты можешь верить кому захочешь, но могу поклясться, что это неправда. — Кому ты можешь поклясться? — Хёнджин наконец-то замечает его — замечает, чтобы снова обвинить и выставить фальшивкой. — Думаешь, что сможешь этим прикрыться? Серьёзно? — Джин, прекрати. Что случилось? Феликс прекрасно знает, как всё выглядело с противоположного берега. Его сознанию слова Хёнджина не нужны, оно само решает притупить слух и восприятие обстановки, поэтому теперь Феликс слышит разве что обрывки фраз на повышенных тонах. Нам по девятнадцать. Мы одиночки. Важные соревнования. Феликс на первом, я на втором. Нечестная победа. Жюри из Австралии. Я высказал ему в лицо всё, что думаю о нём. Феликс? Феликс? Он боится меня. Ему стыдно за себя. Правда, Ликс? Его тошнит. Его трясёт. Сука. Как он может быть хорошим другом для всех — и такой сукой для Феликса? Он никогда не чувствовал себя настолько обнажённым даже без одежды. И это настоящий позор, потому что в него плюют прилюдно. Это не всего лишь Минхо — это Ли Минхо, человек, ради которого Феликс в первую очередь пришёл сюда заниматься и чей авторитет для него неоспорим. Чьего уважения и расположения, помимо капитанского, хотелось добиться сильнее всего. Нахрена ты пришёл сюда, Феликс? Мозолить мне глаза и напоминать о том, о чём я больше не собирался никогда думать? Это было четыре года назад, так какого хуя? Какая у тебя цель? Отомстить за обиду пришёл или как? Боже, блять, ну что за бред? Сюрприз, ему не нужна никакая месть, ему тоже хотелось просто избавиться от этого груза раз и навсегда, спокойно занимаясь своей карьерой и жизнью вообще — и как же у Феликса чешется язык сказать ему это в лицо, прыснуть ответным ядом в такой же высокомерный, озлобленный на весь мир, как и четыре года назад, ебальник, но почему-то смелые мысли просто останавливаются перед плотно сжатым ртом, так и не выходя наружу, и это до слёз обидно. Отлично отрефлексировал ситуацию. Браво, Феликс. Четыре года впустую — и сейчас ты самое жалкое трясущееся создание на свете, которое даже не может остановить поток откровенной брехни, выливающийся прямо перед твоим хёном. Какое милосердие с моей стороны — просто простить тебе это. И мне бы хотелось, чтобы это оставалось правдой, но ты пришёл и какого-то чёрта всё испортил. Феликс даже не знает, на чьём месте сейчас хуже всего: на его собственном или Минхо, которому приходится принимать решение, кого защитить в этой ситуации. Он бы вообще с радостью стал бестелесным духом, но раз Феликс не может, то приходится с замиранием сердца ждать, чью сторону займёт Минхо. Хёнджина, его любимого ученика, коллеги и лучшего друга, с которым они близки уже долгие годы, или новенького Феликса, который даже не может сейчас защитить себя и как-то оправдать? Глупо на что-то надеяться, да? Сам виноват. Всегда сам виноват во всём плохом, что с ним происходит — никогда не находится достаточно силы и смелости, чтобы пережить не сломавшись, наплевать, ответить, не убежать. Трусливая никчёмная фальшивка, почему он вообще решил, что заслуживает быть в таком месте и получать любовь просто так? Глупо было изначально думать, что всё обойдется. Что хоть что-то изменилось в них обоих. Глупо, глупо, глупо — Минхо закономерно не поддержит его, скорее всего он будет вынужден рассказать обо всём Чану и остальным, а потом Феликса просто… Его выгонят — или он сам уйдёт. Сбежит, как и всегда, и будет до конца жизни искать людей, хоть немного похожих на них. И Феликс ждёт этого. Уходи, я верю ему, это неприемлемо, ты всё испортил, хотя мы доверяли тебе, уходи, уходи, уходи. Закрой рот, Хёнджин. Уходи, Феликс. Он ничего не испортил. Ухо- Лёгкие Феликса на несколько секунд становятся каменными и неподвижными. Но когда он осознаёт, то его выдох кажется очень долгим и шумным. Бедный детка Ликси, никогда и ни в чём не виноват. Что ж ты тогда постоянно от людей бегаешь, если никогда и ни в чём не виноват? Всё-таки стыдно за то, какой багаж проблем ты приносишь с собой? У него… есть поддержка Минхо? У него есть поддержка Минхо — он говорит что-то ещё и явно не соглашается с Хёнджином. Ты не был лучше. Ты никогда не был лучше. Это была не твоя награда. Это не твоя, нахрен, команда, понятно? Господи, хватит. Заткнись, заткнись нахуй, просто заткнись. Феликс пытается перебить голос, который говорит ему не заслужил, уходи, виноват, говорит это Хёнджину, но всё впустую, потому что он молчит, его никто не слышит и не воспринимает как настоящего соперника — и внезапно обнаружить, что к нему присоединяется Минхо, это как… выплыть на поверхность и перестать пытаться кричать в воде. Ему не сказали уходи. Ему сказали мы на одной стороне. Когда Феликс чувствовал что-то подобное в последний раз? Когда в последний раз он чувствовал, что его держат так крепко рядом с собой, что его действительно защищают и помогают стать громче? Чан тоже молодец: очаровался, быстро спохватился и нашёл себе другого Джисона. Просто прелесть. Феликс внезапно встаёт. С него довольно. Это уже за гранью. Что-то новое, что-то снова возмутительно лживое и что-то нестерпимо ранящее. Они не взаимозаменяемые куклы. Они живые люди, Феликс тоже живой человек, который просто хотел любви и понимания, хотел свободы, безопасности и ощущения нужности, неужели он… он действительно не заслуживает хотя бы немного из этого, сколько бы слабостей в нём ни было? Он поднимет взгляд на Минхо, и его глаза едва фокусируются. Он может представить, насколько дико сейчас выглядит. Может представить, что Минхо заметил его напряжение в дрожащих ногах, умоляющих сбежать по привычке. Однако Феликс остаётся на месте. Пусть он замер больше от страха сделать хоть один шаг и упасть, чем от неожиданного импульса осознания, что он может что-то сделать. Но встать и заговорить ему позволяет голос защитившего его Минхо. Заговорить самому — а не позволять говорить за себя тому яду, который отравляет его уже столько лет. — Знаешь, к чему я пришёл за эти годы? Проблема ведь совсем не в этом. Проблема не в очередной награде, которых у тебя сотни. Проблема в том, что ты дал своей неуверенности моё имя. Твой страх, что ты перестанешь быть интересным и любимым, зовут Ли Феликс, — он наконец-то поднимает на Хёнджина свои горящие глаза: вот он я, Ли Феликс, и на самом деле это ты меня боишься, ебаная суперзвезда, не способная прожить ни секунды без чужого внимания и одобрения. — В итоге что, Хёнджин? Ты буквально на мгновение почувствовал себя таким, когда проиграл, неинтересным и нелюбимым. И решил, что я тоже должен. И ты добился своего. Я был твоим гребаным фанатом, а ты просто взял и растоптал мою уверенность в себе на долгие годы парой фраз так, что я до сих пор собираю себя по частям. Ты мудак, Хёнджин, вот что я думаю о тебе сейчас. Хёнджин выглядит по инерции несогласным — но уже немного растерянным. О боже, Феликс заткнул ему рот. Этот день станет его вторым днём рождения. Тем более когда Минхо снова вступается за него с длинной, рискующей добить Хёнджина репликой. — Джин, я хорошо тебя знаю, и это, к моему огромному сожалению, похоже на правду. Даже если с происхождением жюри всё было бы в порядке, ты бы всё равно нашёл кого угодно, на кого можно свалить свою неудачу, лишь бы не учиться достойно принимать поражение, не так ли? Только я не думал, что ты до сих пор способен на такое. Я ужасно злюсь на тебя, знай это, — тон Минхо скорее стальной и менторский, чем действительно злой: он помнит о том, что он здесь старший. — Я понимаю, что у тебя за последние годы и так произошёл огромный личностный рост, но ради бога, повзрослей уже и прекрати смотреть на всех свысока так, будто ты единственный талантливый человек на свете. Феликс замечает, как нервно у Хёнджина дёргается кадык. — Я не смотрю на вас свысока. Он очень боится показаться слишком высокомерным для близких. — Ты смотришь свысока на Феликса. — Я могу так смотреть на Феликса, окей? Он не наш. — Не можешь, — резко отвечает Минхо, фыркая: с чего это? — Потому что ты не прав. Потому что лично я вижу, что Феликс заслуженно получает свои победы. А ты ведёшь себя отвратительно и по-детски. Советую серьёзно подумать над своим поведением, и я сейчас не смеюсь, Хёнджин. Ты же понимаешь, что это не пройдёт мимо всей команды просто так, правда? Хоть это ты понимаешь? Хёнджин, бледный, вибрирующий от негативных эмоций, рвано вздыхает и пытается прожечь их обоих взглядом падшего ангела у Кабанеля — всё равно красивый до безобразия, даже когда злится. У него не то чтобы больше нет аргументов — он просто понимает, что это бесполезно, когда подключается Феликс, когда сильнее давит Минхо, а потому Хёнджин вылетает из зала, перед этим выплюнув раздражённое: — Знаешь, что? Пошёл ты. — «Пошёл ты, Минхо-хён»! — кричит Минхо вдогонку, но не идёт за ним. — Никакого ко мне уважения, совсем уже. Когда звук шагов на лестнице стихает, повисает молчание. Феликс тоже остаётся на месте, чувствуя, как весь его прежний запал медленно испаряется. Он хочет начать обдумывать то, что случилось, но как-то… нет. Выплеснул, что было внутри, и теперь пуст. Минхо тоже выглядит вымотанным и нервным, хотя вряд ли прошло много времени, Ликс в какой-то момент просто перестал его ощущать — это была скорее вспышка, скачок напряжения, ударяющий даже сильнее и резче, чем постепенно высасывающая силы длительная ссора. Он садится на корточки и на несколько секунд прикрывает глаза, потирая переносицу. Готовится что-то сказать Феликсу — и Феликс даже догадывается что. — Минхо-хён, только не говори мне, что он на самом деле хороший человек. — Я клянусь, — он поднимает ладонь. — Он старается. Просто… ваша встреча стала для него некоторым испытанием. Феликсу эта фраза неприятно колет сердце, но он проглатывает слова, которые хотел бы сказать — о том, что, может, он и вправду зря пришёл — изо всех сил пытаясь продлить момент, когда его дурацкая голова свободна от унижений, самовнушения и прочего мусора. И ему продолжают помогать в этом. — Но не принимай это исключительно на свой счёт, — спешит успокоить его Минхо. — Если всё пошло не так, как вы оба задумывали, то в прошлом уже ничего не исправишь, так? Нам нужно разбираться с тем, что есть сейчас. Сейчас у нас, конечно, есть какая-то хуйня с многоточием, но это лучше, чем ничего, — Феликс молчит, обнимая себя руками, и понимает, что Минхо сам не уверен в своей правоте, ещё до того, как он просит: — Ликс, утешь меня, скажи, что ты согласен. Или скажи что хочешь. — Я… ты прав, я думаю. Всё далеко не так плохо, пока на его стороне кто-то есть. — Спасибо, — Минхо усмехается и плюхается задницей на пол. — Ты невероятно хорош, Ликс, и он тоже. И теперь вы в одной команде. Он любит внимание и думает, что ты перетягиваешь его на себя слишком много. Ты задел его гордость. Я ужасно люблю Джина — только никому не говори, что я это сказал — но иногда ему стоит засунуть эту гордость себе в задницу и повести себя более профессионально, — пока он говорит, губы Феликса постепенно растягиваются в улыбке. О, он определённо любит Минхо-хёна. — Хотя бы внешне, приберегая свои сомнения для более личных конструктивных разговоров, — он недолго молчит, а потом вдруг сознаётся: — Иногда я страдаю тем же и… чувствую себя немного уязвлённым? Когда вижу тех, кто кажется мне сильнее меня, сейчас или в перспективе. Но с моей стороны правильно учить тебя, учиться у тебя и учиться вместе, так что я рад, что ты с нами. Они улыбаются друг другу. Минхо — с поддержкой, Феликс — с благодарностью. За откровенность, за взрослую позицию и за защиту. — Спасибо. Когда Феликс садится рядом на пол, Минхо треплет его по волосам и облокачивается своей головой на его. Какое-то время они просто греются на солнце, проникающем в зал через окна, как коты, и как будто бы ни о чём не думают. По крайней мере, Феликс. Котёнок без единой клетки мозга. Бро даже не умеет формировать мысли в собственной голове и тем более не помнит, как делать другие базовые вещи. — Ты всё ещё хочешь позаниматься? — негромко спрашивает Минхо. — Просто поимпровизировать. Это… немного поможет тебе? Феликс уверенно кивает — ладно, пусть он котёнок с гладким мозгом, но зато его тело знает, как танцевать. Об этом не нужно думать или вспоминать. Отвлечёт ли его сейчас что-то лучше, чем импровизация наедине с Минхо-хёном? О-о, это вряд ли.

•••

— У Джисона есть свободное время перед сменой, пойдёшь прогуляться? — снова предлагает ему всякие заманчивые вещи Минхо, когда они уже вынуждены освободить зал для других танцоров. Феликс, более-менее приведя голову в порядок, недолго думает буквально о двух вещах: у него нет запланированных дел на вечер, а Чан скорее всего занят, так что на этот раз тоже не сможет ими стать — и соглашается. Джисон уже ждёт их внизу. Он наверняка мог бы запрыгнуть на кого-нибудь из них даже держа в руке капхолдер с ячейками с тремя большими бабл-ти (вопрос лишь в том, насколько успешно), но понимает, что сейчас явно не подходящий момент. Минхо, очевидно, писал ему о конфликте, и Джисон взволнован. Его глаза такие большие и переживающе-жалостливые, что Феликсу хочется то ли уничтожить весь мир, то ли заплакать. — Как вы? Феликс мнётся: сказать неправду в попытке утешить? Или лучше не надо? Но Минхо всё решает за них обоих и устало бросает ёмкое: — Хуёво. Джисон переводит взгляд на Феликса, на лице которого скорее всего читается согласие — лучше и не скажешь — и коротко вздыхает. — Ладно, не буду спрашивать, что именно у вас случилось, но… хотя бы какие-то подвижки есть, да? Это как… как если бы вы сломали перелом, который изначально неправильно сросся, и это больно, но теперь его можно срастить правильно, — Минхо и Феликс молчат в ответ, хотя младшему Ли нравится это сравнение, даже если Джисон думает, что они с Хёнджином познакомились совсем недавно и до вступления Феликса в команду их ничего не связывало. — Я… я надеюсь, что это наш случай. Да, вопрос в том, сработает ли это так, как это представляет себе Джисон, при условии, что его входные данные не совсем корректные. Наш случай. Феликс бы улыбнулся непроизвольной поддержке, если бы не чувствовал себя совершенно вымотанным. К тому же, его мозг как будто всё ещё чего-то боится и не позволяет ему включиться в реальность всем телом — грудью, дышащей глубоко и свободно, ногами, ловко и бодро вышагивающими вперёд, руками, которые любят прикосновения, слухом, который улавливает каждый шорох мира, внимательными горящими глазами и мягким сердцем. Но Джисон, готовый достать каждому из них с неба столько звезд, сколько они пожелают, Джисон, который утешительно улыбается Феликсу и протягивает большой бабл-ти в качестве моральной поддержки, выглядит как тот, кто мог бы это исправить. — Ликси, есть пожелания, куда пойти? — Феликс качает головой, и Джисон указывает большим пальцем на свой рюкзак за спиной. — Тогда… я кое-что прихватил с собой, можем пойти поваляться на траве и поесть. Пойдём? Ещё бы Феликс отказался. Спаси его, Хан Джисон, спаси его. Минхо говорит, что идти за руки втроём странно и неудобно, поэтому спокойно предоставляет эту возможность своему парню и Феликсу. И если раньше последнему было немного стрёмно ходить с Джисоном за руки в ожидании какой-нибудь ревнивой шпильки или хотя бы проблеска неодобрения в глазах Минхо, то теперь он тоже постепенно забивает и позволяет себе делать то же, что и все остальные — флиртовать и много скиншипиться. Убил в себе часть кринжа и стал членом квир-платонической поликулы — Феликс правда рад оказаться в этой точке своего развития как личности. Когда они находят в парке подходящее и достаточно скрытое от глаз посторонних место, чтобы расстелить покрывало, Феликс только-только начинает восполнять свой заряд. Ещё лучше становится, когда они немного перекусывают сэндвичами, которые принёс с собой Джисон. Феликс чувствует себя вялым, но готовым ненапряжно подурачиться, и наверное поэтому позволяет Хану делать с собой все эти… вещи. Феликс даже не понимает, чем они занимаются. Джисон просто качает его безвольную голову между ладонями. Щипает и сжимает щёки, то в рыбку, то наглаживая до самых ушей. Рассматривает его лицо. Гладит волосы. Щупает плечи, предплечья и талию. Играет с руками. Плетет ему косички, расплетает, потом снова заплетает, как куколку. Называет его уменьшительно-ласкательными именами и всеми комплиментами, которые только запомнил его мозг за столько лет сидения в соцсетях, мурлыча их себе под нос, как песенку. — Ликси. Ликси-пикси. Бокки. Бейбигерл. Крошка-котёнок. Барби. Фейри. Сладкий пирожок. Бусинка. Солнышко. Детка. Конфетка. Кьюти патути. Принц. И принцесса тоже. — Это твой будущий хит? — Тебя очень хочется укусить и сжать, как сквиш, ты знаешь? Ты такой маленький и хорошенький, Ликси. Феликс, с чужими ладонями на щеках и размеренным дыханием в лицо, потому что Джисон почти тыкается ему в нос своим, фыркает. — Ты старше меня всего на день. — И даже так ты помешаешься у меня в кармашке. И Феликс понимает: это приступ милой агрессии. Вот что происходит — он беззащитная жертва милой агрессии Джисона, и ведь его это даже успокаивает и веселит. Он косится на лежащего рядом Минхо, который лениво копается в телефоне. Тот не красился сегодня, поэтому выглядит более уставшим, чем обычно, так ещё и они с Хёнджином заставили его понервничать. Поэтому Феликс и Джисон просто оставили его в покое, но иногда навскидку проверяют, как у него дела. — Не уверен, что могу сделать хоть что-то с тем, что ты крадешь нас друг у друга, — даже не глядя на них, отзывается Минхо на вопрос, который Феликс не задаёт вслух. Он даже не уверен, что вообще хотел его задать, честно говоря, но да ладно. — Не знаю, поплачьте? — Феликс пожимает плечами. — Или возьмите третьим, на крайний случай? От Минхо незамедлительно прилетает бомбастик сайд ай. Феликс лишь бесстрашно, даже с вызовом улыбается во все зубы, зная, что Минхо ему ничего не сделает: его периодическая дерзость уже приемлема и понемногу становится привычной, особенно если они находятся вне зала и если поблизости есть Джисон. Уважение к старшим есть уважение к старшим, конечно, но Феликс просто немного пользуется своим очарованием и поэтому вместо возмущения получает прощение или ответное поддразнивание. — Извини, но я даже не всегда могу справиться с Джисоном. С двумя карманными угрозами для общества тем более. — Я тоже не знаю, чем тебе помочь, — Джисон сладко зевает и укладывает голову на бедро Феликса, а ноги закидывает на Минхо. — Сон, ноги, — тут же недовольно кряхтит он. — Ты тяжелый. — Когда я на тебе сижу, ты не возникаешь, — Джисон дует губы, но Феликс улавливает в его голосе флиртующие нотки. Минхо же вместо смущения вопросительно выгибает бровь. — Надо начать? И стоит только Феликсу моргнуть, как Хан ловким перекатом оказывается сидящим на Минхо. Он нависает над ним, упираясь руками в грудь, и ему явно нравится чувствовать некоторую власть в этой позе. — Не начнёшь. Тебе нравится, я знаю. Ты меня забайтил, чтобы я на тебя сел, а? — Джисон. — Сделай ретвит, если любишь наггетсы или когда над тобой доминирует твой бойфренд. Никто не узнает, что ты выбрал. — Джисон. Джисон больше не открывает рот — просто выжидающе смотрит на него, хлопая своими огромными чёрными оленьими глазами. А потом на пробу начинает поочередно нажимать ладонями на грудь Минхо. Не то чтобы Феликс хочет оценивать грудь уже занятого парня, но… блин. Он может понять Джисона. А ещё они слишком забавные, чтобы не подглядывать за ними. И Минхо уже почти выглядит смущённым. — Джисон, блин, хватит делать бисквиты из моей груди. — Тебе теперь некому их делать каждый день, и я подумал, что тебе грустно от этого, — жалобно оправдывается Джисон, уже намного увереннее наминая его мышцы. — Суни, Дуни, Дори и Сони. — И Дури. — Сам ты Дури, Феликс. — Мы возьмём к себе ещё Феликса. Он смешной. — В качестве кота? Возможно. Но всё-таки привилегия делать бисквиты будет только у тебя. — О-оу, ты так любишь баловать своего бойфренда бойфрендовскими привилегиями, а? Получается, я самый везучий бойфренд из всех бойфрендов мира? — Джисон игриво елозит у него на бедрах, и Минхо не отвечает, пытаясь сдержать смех. Какое-то время они молчат и как будто бы э-э… собираются поцеловаться? Феликс буквально чувствует напряжение между ними, видит, как Джисон наклоняется пониже, и уже почти готов отвернуться, как вдруг они вдвоём переводят вопросительные просящие взгляды на Ли. Боже, сама вежливость и благоразумие. Будто просят благословения на брак, а не разрешения на то, чтобы слюняво сожрать друг другу рты. Он закатывает глаза. Ему определённо стоит к этому привыкнуть. — Я на шухере, — Феликс отмахивается рукой и отворачивает голову, направляя взгляд прямо перед собой. — Можете сосаться. Феликс может представить благодарную полуулыбку Минхо и лицо Джисона, который от радости разве что не виляет хвостом. А ещё бесстыжие искорки желания в их глазах. Но он больше на них не смотрит — и слава богу. С ними Феликс позволяет себе не фильтровать свои честные реакции и речь слишком усердно, но до сих пор не очень понимает, как вести себя, когда они, ну, делают свои типично бойфрендовские штуки. В основном это… мило? Но сообщать об этом наверное странно, поэтому Феликс выбирает просто смущённо молчать и давать им наслаждаться обществом друг друга. Правда, не проходит и минуты, как он начинает слышать сбоку просто кошмарные звуки и даже хочет демонстративно покашлять, но почему-то вдруг думает, что… может, вёл бы себя не лучше, если бы был так же сопливо влюблён в своём ментально полувековом браке. Если бы… если бы у него был кто-нибудь. Кто-нибудь достаточно большой, чтобы на него можно было залезть и потому что Феликсу нравится разница в размере. Желательно в форме, потому что Феликс особенно ценит привилегию бойфренда(тм) полапать и укусить большое бедро или грудь. Не слишком серьёзный — в идеале смешной — чтобы тоже делать всякие глупости вроде бисквитов. Кто-нибудь, с кем Феликс был бы уже довольно близко знаком, потому что верит, что крепкие отношения начинаются с дружбы. Кто-нибудь достаточно податливый, потому что Феликс на самом деле любит быть тем, кому говорят «да, дорогой». Кто-нибудь, кто будет с ним на одной волне и, может, даже заниматься примерно тем же, что и Феликс. У него почти вырисовывается картинка, но… Стоп. Боковым зрением он видит, что происходит… Что происходят вещи. И что ему придётся побыть полицией хорни и вынести предупреждение. — Пожалуйста, только не трахайтесь тут, — стонет Феликс с ноткой паники в голосе, боясь, что его просто проигнорируют. Однако нет — его слышат. Минхо и Джисон не то чтобы отпрыгивают друг от друга, как спалившиеся школьники, но прерываются довольно резко. Феликс, уже подглядывающий за ними одним глазом, редко видел Минхо смущённым, а настолько смущённым — тем более. Наверное, это первый раз, и теперь Феликсу кажется, что он видел в жизни всё. — Я… я схожу за водой. У нас закончилась вода, — бормочет Минхо явно первое, что приходит ему в голову, и в срочном порядке выбирается из-под Джисона. Когда он встаёт и уходит, Феликс замечает, как у него по пути подкашивается нога, и насмешливо фыркает, качнув головой. Джисон — такой же смущённый, весь красный, счастливый — вытирает блестящие губы рукавом, всё ещё улыбаясь, и несфокусированным взглядом смотрит перед собой. Возможно ли поцеловать парня так, что он потом выпадет из реальности как минимум на полминуты? О, Феликс хотел бы так уметь. Может быть, хотел бы, чтобы так поцеловали и его. Затем Джисон, всё ещё ничего не говоря, ложится на спину, закрывает лицо ладонями и внезапно начинает приглушённо визжать, чуть не задевая Феликса радостно дрыгающими ногами. Удивление превращается в ухмылку, когда он уже подумывает залезть на него сверху, как сам Джисон недавно сидел на Минхо, но тот вдруг затихает и смущённо булькает: — Извини. Мы иногда просто отвратительные, — Хан сначала смотрит на него сквозь пальцы, а потом, уже бросив взгляд в сторону, куда ушел Минхо, на выдохе добавляет: — Просто… я так долго хотел его. Тепло. Мечта. Ностальгия. Надёжность. Крепкая длительная влюблённость. Дождь для них закончился давным-давно — и теперь Джисон полон безмятежного солнечного спокойствия. Феликсу хватает этой фразы, сказанной именно таким тоном и именно в этой обстановке, чтобы прочувствовать лично, насколько Минхо был желанным для него. Он слабо кивает Джисону, пока по его спине почему-то пробегают мурашки. — Я знаю. Джисон снова расплывается в понимающей улыбке и щурится. — Они тебе уже всё рассказали, да? О, ну конечно же они рассказали… — он проводит рукой по лбу и растрепавшимся от руки Минхо волосам и жалуется со всей откровенностью: — Ликс, на самом деле это какой-то кошмар. Я переехал к нему — и мне все равно мало. Я не хочу уходить на свою работу и отпускать на работу его. Я хочу залюбить его до состояния лужи и сжимать как плюшевую игрушку двадцать четыре часа в день. Я хочу уметь становиться котёнком, чтобы сворачиваться в крошечный калачик и спать у него на груди каждую ночь. Я хочу за него замуж. Я хочу от него детей. Я хочу его сожрать. Я хочу жить с ним минимум лет сто, чтобы… — Джисон бросает взгляд на Феликса и не может не заметить его красноречивую реакцию. — А что ты смеёшься? Думаешь, что это странно? Не ищи себе парня, если не готов к тому, что не сможешь пережить столько трагедий и ограничений. — Боже, Сонни, как же ты страдаешь, бедняжка, — в ответ на обиженное фырканье Феликс торопится оправдаться: — Нет, прости, я просто обожаю слушать про что-то подобное, особенно у квиров. Как будто это более личная часть совершенно очаровательных или даже величайших историй любви на свете, и ты… такой реальный. — Это ты ещё не слышал Хёнджина. — Слава богу, что я ещё не слышал Хёнджина. — Прости, — тут же сворачивает мысль Джисон, хотя Феликс всего лишь закатил глаза. — Не будем о нём. — Но я хотел ещё раз спросить про Сынмина и Чонина, — внезапно, хотя и в тему их разговора, подхватывает Ли, для которого Хёнджина вправду на сегодня явно достаточно. — Ты сказал, что тебе никто не верит. Но Чонин сказал, что есть как минимум два беливера, и ты, очевидно, один из них. Глаза Джисона тут же загораются. — Просто на тот момент, когда мы в последний раз это обсуждали, мне все сказали, что я сошёл с ума. Что мы не можем быть слепыми впятером. По ощущениям Феликса, с этими двумя слепыми могли бы оказаться и сто человек. — А какие ещё доказательства против? — Это… и так довольно веское доказательство, ты не думаешь? Вот я не могу никак объяснять свою позицию, у меня просто срабатывает на них радар. К тому же, специально скрывать отношения и водить всех за нос длительное время — это очень в их стиле. — Водить за нос — вот что точно в их стиле, а насчёт остального… не могу быть уверенным. Джисон подозрительно косится на него. — Хочешь сказать, что не веришь мне? — Говорю, что просто не уверен, — примирительно повторяет Феликс и ложится рядом с Джисоном, сплетаясь с ним ногами. — Я ещё не знаю их так хорошо, как вы. — Смело предполагать, что мы знаем их реально хорошо даже спустя столько лет дружбы. — Блин, неважно, — Феликс слегка толкает его локтем. Украл у Минхо, но в более мягкой форме (однако он не жалеет о своём самом сильном толчке в тот момент, когда Феликса удивила выносливость Минхо, и Джисон ответил ему загадочным «ага»). — Я к тому, что… Хочу получить ответ. Вы все хотите, я знаю, поэтому… нужно спросить Чана и королевскую чету. — О. Понял, — сразу улавливает намёк Джисон. — Королевская чета на мне, только… не сегодня, наверное? Посмотрим, в каком состоянии они будут завтра. Феликс молчаливо соглашается и больше ничего не говорит, поэтому они просто ждут возвращения Минхо в тишине. Ли к этому моменту успевает задремать: краем сознания он улавливает их неразборчивые негромкие переговоры, кажется, радостный писк Джисона (Минхо что-то принёс ему?) и больше тепла, когда Хан жмётся к нему ближе, чтобы Минхо тоже мог лечь с другой стороны. Они уже спали с Джисоном, но Минхо никогда не ложился рядом — а тут… Но Феликс совсем не против, если им тоже нормально или даже нравится. Самому Феликсу… хорошо. Прекрасно. Очень спокойно. Пока он не засыпает окончательно, его сонные глаза цепляются за кусочек неба над ними, которое перекрывает зелёная, мирно покачивающаяся на ветру листва, а уставшее тело ощущает живое тепло — буквально и образно. Они с Джисоном, и так близко прижавшиеся друг к другу, даже сейчас держатся за руки, а ещё его, кажется, задевают поглаживающие пальцы Минхо, который перекинул через Хана руку. Я, нахрен, люблю их любовь. О, Феликс начинает понимать. И даже в своём смысле. Это… исцеляет — любовь к нему с их стороны, любовь друг к другу. Поцелуи, держание за руки, объятия, сплетённые ноги, влюблённые визги, смех, бесстыжий флирт, милые глупости, безусловная поддержка и забота в мелочах — Феликс может просто наблюдать, может быть непосредственным участником, но в любом случае к его мягкому израненному сердцу будто каждый раз приклеивают пластырь. Оно носит на себе много шрамов, а сегодня кровоточит особенно сильно — однако Феликсу кажется, что любви его команды так много, что сколько бы оно ни болело, пластырей будет хватать всегда. Феликс мечтает о том, чтобы время остановилось прямо сейчас. Тогда бы он в полной мере мог распробовать мысль о том, что его место всё же может быть здесь. Только бы не существовало ещё по-змеиному шипящего «он не наш», которое повторяется в голове тихим эхом с каждым ударом сердца.

•••

spearbin Чат СРОЧНО Кто-то видел Джина после пяти-шести? Пожалуйста отпишитесь все вдруг он у кого-то ночует и я об этом не знаю Он не отвечает ни на звонки ни на сообщения Чан вздрагивает от стольких вибраций телефона подряд: он заглядывает в чат команды, пробегается глазами по экрану и нахмуривается. Так… о, как же ему хорошо жилось с его полулитровой кружкой чая и неспешной проверкой домашних заданий студентов до этих сообщений. Он инстинктивно окидывает взглядом свою комнату, будто Хёнджин может скрываться здесь. Но дома, естественно, только мирно шумящий в ванной Феликс. Чай приходится оставить на столе — на всякий случай двумя руками печатать удобнее и быстрее. bang!chrischan Нет minnie talk Неа iknowyouknowleeknow у нас, эм, кое-что случилось, может, уехал в бар? Вот дерьмо. Чана передёргивает, потому что он, возможно, догадывается, что происходит. Сегодня он получал личное сообщение от Минхо с просьбой, чтобы он не приходил сегодня на дополнительную репетицию, если вдруг хотел, потому что ему нужно разобраться с Хёнджином и Феликсом. Чан его в этом только поддержал: он рад, что Минхо сохранил свою крепкую хватку старшего, потому что сам бы он ни за что не смог запереть кого-нибудь в одной комнате и ждать, пока находящиеся в ней не разберутся друг с другом. Пусть подерутся, пусть поорут, пусть поплачут — но главное, что выскажут друг другу все претензии. Чан погавкает, но не втащит. А Минхо втащит и жалеть не будет. Вот и вся разница. Но насколько эффективно получилось в этот раз? spearbin Что у вас случилось??? И ты промолчал??? iknowyouknowleeknow мне че сразу бежать к тебе жаловаться, что джинни плохо себя ведет, проведи с ним воспитательную беседу, пожалуйста? пусть сам этим занимается, уже не маленький🙄 j111sung хо тебе не кажется что если,,, если с хёнджином что-то случилось то это теперь проблема всей команды,,,, iknowyouknowleeknow мне кажется, что нам стоит перестать разводить панику и срач на пустом месте. spearbin Срач никто не разводит Пока что🙂 Всё-таки был разговор с Феликсом, да? Где вы разговаривали? iknowyouknowleeknow в зале, потом он ушёл. spearbin Блять Ты не хочешь позвонить на стойку и узнать, нет ли там сейчас случайно кого-то? Например моего парня которого вы просто нахрен бросили после ссоры??? Ладно нет завались нахуй я сам узнаю Чан нервно постукивает ногой по ножке кресла, кусая губу. Он бросает взгляд на часы — уже десять вечера, что Хёнджин там делает? В смысле… они иногда могут задерживаться даже на полночи, если на носу выступление, да и Хёнджин довольно свободно распоряжается своим временем, уходя и приходя когда захочет, но… В этот раз как-то всё выглядит неправильно. Криса тоже очень волнует, что в этом замешан Феликс. — Феликс? Феликс! Феликс, не отзываясь, заглядывает в его комнату. Он выглядит напуганным, при этом стоит в одной огромной футболке до середины бедра, явно пережившей не одну ядерно-косметическую катастрофу, его лицо обмазано серой маской, а волосы убраны назад большой жёлтой резинкой, пока вода с них капает на полотенце на плечах. Чан даже мимолётно, почти неосознанно жалеет, что это совсем не та ситуация, в которой он мог бы оценить его забавный и хорошенький домашний внешний вид. Ещё в тот момент, когда Чан замечает выражение его лица, он понимает, что Феликсу не нужно говорить, в чём дело: он тоже читает эти сообщения. — Я… мне нужно смыть всё это… — слабо говорит Феликс, переминаясь с ноги на ногу. — Подожди немного. Он кажется уставшим, он избегает этой темы, поэтому Чан не требует от него многого. Хотя по-хорошему он должен услышать непосредственную точку зрения Феликса. Чан всё больше и больше холодеет от каждого сообщения, полного грубости, ругательств и обвинений, которые ничего не может остановить. Господи, что они наговорили друг другу сегодня? Почему это зашло так далеко? Он ведь разговаривал с Хёнджином, но… его ответы казались слишком уклончивыми и расплывчатыми, чтобы быть правдой. Он не хотел буквально допрашивать его, поэтому с таким оживлением воспринял идею Минхо — а на самом деле просто был подсознательно рад переложить свои обязанности капитана на него, едва столкнувшись с собственным бессилием, так, что ли? Браво, молодец, настоящий лидер — ни прибавить, ни убавить. Блять, надо было взять всё в свои руки и сделать что угодно, лишь бы не произошло… А что должно произойти? Что может произойти с Хёнджином? Он даже не знает, из-за чего они поссорились, господи, как его раздражает ощущение неведения. — Феликс, ты… — Чан поднимает глаза на скорее похожего на привидение, чем на человека, вошедшего в комнату Феликса. Весь воздух моментально выбивает из лёгких, потому что ещё никогда он не казался ему таким маленьким и потерянным. Крис спрашивает его так ровно, как только может, лишь бы его злость на самого себя не показалась Ли злостью на него: — Ты расскажешь мне наконец, что случилось? Феликс игнорирует его, лишь сильно поджимая губы, и Чан замечает, что он трясётся всем телом, как будто только что вылез из-под ледяного душа. Но в его потемневших глазах внезапно загорается почти злая, отчаянная решительность, а движения становятся резкими, напряженными и торопливыми. — Я собираюсь пойти в студию, — хрипит Феликс, а в его руках уже первая попавшаяся одежда из шкафа, которую он просто небрежно набрасывает на себя. — Если… если он там, то… Он там. Он точно там — они все это уже поняли. Чан, естественно, тоже об этом подумал. Он кивает и поднимается со стула, решая даже не переодеваться. — Поехали вместе. Поговорим в машине. Чан — хуйня как капитан, очевидно, но, возможно, он ещё может повлиять на последствия. Чан даже не уверен, что он хороший друг, но старается работать с тем, что есть: он больше ни о чём не спрашивает Феликса, когда тот, искрясь от злости и тревоги, хлопает себя по бёдрам и выкрикивает «пожалуйста, я не хочу отвечать сейчас». Он лишь молча принимает его извинения за вспышку и протягивает прихваченную кофту с заднего сидения, потому что ехать в одной тоненькой футболке — это совсем не дело, и крепче вжимается в руль с нервным покалыванием на кончиках пальцев. И на самом деле ему должно быть сейчас без разницы, хорошо он следует своим ролям или нет, он должен в первую очередь подумать о Хёнджине и Феликсе, однако ощущение фантастического проёба со своей стороны уже не сожмёшь в комочек и не выбросишь в открытое окно на дорогу — оно попросту настолько велико, что занимает всю машину. Ли скорее всего чувствует это как удушливую атмосферу в салоне, где любое неаккуратное движение может только подлить масла в огонь. Телефон в кармане Чана разрывается от сообщений. В последний раз, когда он туда заглядывал ещё на выходе из дома, все пытались дозвониться и дописаться до Хёнджина, но ничего ожидаемо не получалось. К тому же, Минхо и Чанбин продолжали спорить — и это тоже выглядело крайне взрывоопасно. Чан периодически бросает взгляды на Феликса, прижимающегося лбом к стеклу. На его плотно сжатые губы, к которым прижат большой палец, на рассеянные глаза, на растрёпанные волосы, которые он не успел хорошо высушить феном, на худые, неспокойно дёргающиеся плечи под его кофтой. Чану правда хочется сказать что-нибудь в поддержку, но… Он не до конца понимает, что Феликс сейчас чувствует. Он как будто одновременно расстроен, раздосадован, напуган и зол — это ужасная смесь, Чан не хочет больше провоцировать его неосторожными словами, а сказать, что они обязательно во всём разберутся, что бы ни случилось, это как-то… с его стороны уже не очень убедительно, правда? Какое-то лишнее и искусственное. Феликс всё-таки нуждается не в поддержке и отвлечении внимания, а в тишине, и Крис практически вынуждает себя держать рот на замке. Более того, они даже не в курсе, что там с Хёнджином. Хотя Феликс знает больше Чана — и это тоже делает его ещё более беспомощным и неуверенным в том, что ему нужно сказать или сделать. Поэтому они так же молча доезжают до студии. Молча поднимаются к своему залу, из открытой двери которого льётся свет — единственный его яркий источник в тёмном коридоре. Естественно, приехали не только Чан и Феликс — вся команда оказывается здесь примерно одновременно. Они оба нетерпеливо выглядывают из-за спины стоящего у прохода Минхо и замечают раскинувшегося на полу Хёнджина, рядом с которым уже сидят Сынмин, Чонин и Чанбин. Джисон стоит немного поодаль, и Чана успевает встревожить даже мимолётная, резко врезавшаяся в сознание мысль о том, что у него может случиться паническая атака. Однако он не может разорваться — и это очередная проблема, поэтому сначала приходится разбираться с самой сложной и острой из них. Подойдя поближе, Чан замечает, что Хёнджин весь мокрый насквозь и дышит горящими легкими через рот так, что слышно на весь зал. Он сдерживает порыв прикрыть нижнюю часть лица ладонью. — Какого черта вас так много? Зачем вы приехали все сразу? — Джин, ты с ума сошёл? Мы волновались. Хенджин с трудом отмахивается — «пустое» — и отворачивается. На его обычно подвижном лице читается только отрешённость и отсутствие… всего. Крайнее изнеможение, когда… О, Чан знает это состояние. Блаженная пустота в глазах и в голове после того, как ты много часов разрушал себя, пытаясь дойти до идеала. Недостаточно. Не то. Ещё раз. Ещё. Снова. Больше. Не так. Больше, больше, больше. Но ты слишком зол на себя и взбудоражен, голова тяжёлая и гудит, тело не слушается так, как тебе этого хочется, и желать наилучшего результата в этом состоянии — просто бесполезно, однако ты продолжаешь до бесконечности, ещё, ещё, ещё раз. Пока не предаст собственное тело и ты больше не сможешь держаться на ногах, в конце концов беспомощно растянувшись на полу, уже не в состоянии подняться самостоятельно. Это исходит из злости на самого себя. Когда Чану тоже хочется просто тишины внутри, он танцует, тренируется или бегает долгими часами, пока не устанет даже думать, пусть это и не помогает надолго. Так, конфетки вместо таблеток от незатыкающейся головы. Ему кажется, что раньше он справлялся с этим в разы лучше, что раньше конфетки вполне устраивали его, но теперь как будто потеряли весь свой эффект и… Блять, нет, неважно, не сейчас. Речь не о Чане. И не должна быть о нём как минимум в ближайшее время. Хёнджин танцевал, явно не вспоминая ни о каких передышках и ни о какой рациональности. Он не мог оставить себя в покое, пока его тело — его опора, его оружие, его инструмент, его мечта и карьера, его всё — само не предало его. Ему нужен был результат — идеальный, неоспоримый, подтверждающий, что он всё ещё самая яркая звезда на небосклоне. Чан знает, что он не достиг его. Необходимого результата. Это невозможно, потому что в такие моменты ты априори никогда не будешь доволен собой. Голова говорит продолжать, тело просит остановиться, мозг заточен на жёсткую самокритику, а глаза — на поиск недостатков, которые всё не кончаются и не кончаются. Это… просто блядски отвратительное, пиздец какое тяжёлое и до слёз обидное состояние. Чана всего передёргивает — наверное, это глупый и неуместный порыв, но ему так хочется крепко-крепко обнять Хёнджина, когда он придёт в норму. Господи, его бедный ребёнок. — Детка, куда поедем? Тебе нужен врач? Хёнджин качает головой в таком же полуобморочном состоянии и сипло отзывается: — Домой. Чанбин не спорит, и Чан может только позавидовать его стойкости, потому что сам почему-то страшно цепенеет — всё валится из рук, он разваливается сам, как если бы был сделан из неподвижного монолитного камня, который может только чувствовать собственное разрушение. Такой… бесполезный. Беспомощный. Чанбин же весь напряжён: от нахмуренных бровей, внимательно проверяющих отсутствие травм у Хёнджина глаз и плотно сжатой челюсти — до рук, старающихся не сжимать предплечье и бедро своего парня слишком сильно, и ног, готовых поднять его в любую секунду, как на пружине. Он выглядит так, будто прекрасно знает, что делать — и даже если это не так, то он всё равно не может бездействовать и не пытаться. Чанбин с лёгкостью закидывает Хёнджина на спину, как тряпичную куклу, и широкими шагами уносит из зала, всё так же не произнося ни слова. Никто даже не успевает предложить помощь — все просто напуганы. Тишина. Сынмин и Чонин смотрят опущенными в пол глазами, Минхо — тоже куда-то в сторону, Феликса Чан не видит, потому что он остался у него за спиной, где-то около двери. Только Джисон смотрит на Криса с надеждой. Сделай что-нибудь. Пожалуйста. — Ладно, — он тяжело, громко и рвано вздыхает. — И как мы до такого дошли? — Чан. Не начинай, — раздражённо просит Минхо, но Чан не останавливается. — Нет, я не… я сам виноват. Я не добился от него ничего конкретного, когда пытался поговорить. Он… — Чан. Заткнись, — уже рычит Ли, пока Чан не продолжил жалко сокрушаться дальше. Боже, да в самом деле, что с ним сегодня? Что с ним вообще в последнее время? — Никто из нас не мог приставить к его горлу нож и выпытывать ответы. Я пошел на очень радикальные меры, спровоцировав их обоих, лишь бы они, нахрен, не развалили нам команду. Мне надоело смотреть, как они оба просто делают вид, что не существуют друг для друга. Мне неважно, сколько у вас было попыток что-то сделать с этим и насколько они были продуктивными, я просто сделал то, что посчитал нужным, — Минхо окидывает всех пылающим взглядом. — Мы сдвинулись с мёртвой точки? Отлично. Работаем дальше. Но сейчас мы уже ничего не сделаем, поэтому предлагаю прекратить ныть и выяснять, кто виноват больше, и пойти по домам. Окей? Чан ощущает в воздухе искрящееся, как ток, напряжение — но все молча соглашаются. После этого Джисон, не выдержав, находит предлог скорее сбежать: нужно отдать забытую на полу сумку Хёнджина. За ним тяжёлым шагом уходит Минхо. Ещё злится, но сейчас, переключившись на своего парня, начнёт остывать. Не то. Не так. Ничего не сделал. Ничего не сделал правильного. — Чан-хён, — слабо, с тотальным отсутствием жизни в голосе зовёт Феликс за спиной Криса. — Можно мне пойти в машину? Чан, отмирая, просто кивает на дверь, и все оставшиеся в зале, как по команде, уходят в таком же полном молчании. Свет гаснет, и они спускаются в полумраке, рассеиваемом уже только тусклыми ночными лампами. На первом этаже Крис передаёт Феликсу ключ от машины, даже не спрашивая, как он себя чувствует. По нему и так заметно, что он ужасно разбит и снова похож на призрака, как совсем недавно дома. Чан смотрит на его прижатую к бедру руку, выискивая глазами на коже настоящие трещины, — и, сглотнув, не решается взять её в свою. Отпускает вперёд. Лучше бы все страдания Феликса, Хёнджина и Джисона до единого достались Чану, честное слово. Всей команды. Он выходит на улицу последним, наконец-то вдыхая ночную свежесть после удушающей атмосферы зала. Они пробыли там всего ничего, но по ощущениям как минимум пару часов — Крис не курит, однако сейчас затянулся бы с удовольствием. Просто… у них давно не происходило такой тяжёлой, хуевой, перемалывающей всем кости и внутренности встряски. Чан даже не представляет, в каком состоянии все сегодня вернутся домой или вообще на работу, как Джисон. Что вообще делать с Хёнджином и Феликсом, что делать с Минхо и Чанбином, как… как справятся остальные? Он изо всех сил борется с ощущением, что разваливается не только он, а вообще всё. Что это всё совершенно вышло из-под его контроля — и теперь неясно, как вернуть его обратно, а когда у Чана нет чёткого плана и нет сил собраться, то это каждый раз превращает его голову в улей с отвратительно громким жужжанием и едва различимыми обрывками осознанных мыслей. Обычно у него получается взять себя в руки, но в этот раз… внутри всё такое шумное, что Крис едва не оседает на землю в порыве панически заткнуть себе уши, как будто это не бесполезно среди уличной тишины. Он чувствует себя полным идиотом, делающим ошибку за ошибкой, говорящим всё невпопад и снова способным только неподвижно наблюдать, как все уходят. Чанбин уже увёз Хёнджина. Феликс запирается в машине. Чан успевает заметить, как Джисон хочет пойти за ним, но Минхо останавливает его, схватив за предплечье. Хан упрашивает своего парня взглядом, на что Минхо наклоняется к нему и что-то шепчет на ухо. Джисон, поджав губы, отворачивается, но не сопротивляется, и теперь просто держит Минхо за руку. У Чана нет другого выбора: он должен поскорее вернуться к Феликсу. Он не знает, придумают ли они что-то сейчас, но… Он цепляется за белую, тонкую, как волос, ниточку, которая помогает ему сконцентрироваться и вынырнуть. Чан… Чан будет рад позаботиться о Феликсе и сделать всё, что он попросит. Это не обсуждается, конечно, но он раскручивает эту мысль ещё немного, чтобы она закрепилась попрочнее: Крис поддерживает его от чистого сердца, но в этом есть заодно возможность немного отплатить за доброту Феликса тем же. Облегчить хотя бы его состояние, почувствовать себя полезным и нужным и взять себя в руки ради него. В идеале им обоим должно стать от этого лучше. Однако сначала Чан бросает взгляд на Сынмина и Чонина, которых тоже можно было бы подвезти, но те прекрасно понимают его без слов и машут руками — иди. С тем же предложением он смотрит на Минхо и Джисона, и те подходят к нему. — Возьмём такси, — бросает Ли и смотрит на Криса с решительностью. — Сейчас ему будешь нужен только ты, Чан. Не облажайся. Минхо легко ударяет его по плечу, а всё такой же притихший, встревоженный Джисон крепко обнимает. Чан рад хотя бы этому и возможности шепнуть «береги себя, бельчонок» — сделать самую малость, но зато потом спокойно передать его в руки Минхо. Королевская чета, Минхо и Джисон, Чонин и Сынмин — на самом деле они ведь все помогут друг другу, потому что они не одни. И это ещё одна ниточка, которая помогает приглушить шум в голове и выжать воду из лёгких. Крис, делая глубокий вдох, идёт к Феликсу в машину, чтобы напомнить ему о том, что он тоже не одинок.

•••

Когда Чан садится в машину, Феликс продолжает смотреть только перед собой плывущим взглядом, не поднимая головы. Даже перестаёт комкать край футболки и старается не издать слишком громкий вдох или выдох. Боится. Стыдно. Жаль. Виноват. Они молчат. То, что он пережил сегодня, накатывает с новой силой — он тогда и подумать не мог, что его состояние может стать в сто раз хуже потом. Если… если он разозлится на них обоих, то это будет справедливо, наверное. Если они так же, не говоря ни слова, поедут домой, а потом Чан просто перестанет с ним разговаривать, то у Феликса будет время, чтобы успокоиться и подумать, что ему делать дальше (собрать вещи или убить себя, очевидно). Если Феликс посмотрит на Чана и увидит там разочарование, то не выдержит и разрыдается прямо здесь. Если Чан коротко сообщит ему дальнейший план действий, то Феликсу станет в разы лучше, потому что он без понятия, как с этим справиться самому. Или по крайней мере он точно будет знать, что ему… что он… Ох. На этот раз у него еще больше шансов вылететь из команды, потому что он виноват в нервном срыве Хёнджина. Что если… он и вправду будет вынужден справляться один? У Феликса сдавливает грудь, будто его зажимают с двух сторон бетонные стены. Его не устраивает ни один из вариантов — всё одинаково ужасны, но ему остаётся только покорно ждать. Ждать минуту, две, три — Ли готов ждать час и два, пока Чан не заговорит с ним. И он зовёт его по имени через четыре минуты тридцать две секунды. Феликс считает, потому что у него слишком сильно сбивается дыхание — это очень… тревожный звоночек. — Феликс. Он не ждёт продолжения, он не успевает распознать интонацию, а просто закрывает лицо руками — и слова сами срываются с дрожащих губ, такие жалкие и полные ненависти к себе: — Я всё испортил, — не вопрос — утверждение. — Мне так жаль, Крис, пожалуйста, прости меня, я не хотел, я- — О господи, — он звучит удивлённым, но Феликс уже ничего не слышит. — Ликс, ты не виноват, ты чего? Чан кладёт такие же холодные от волнения, как и у самого Феликса, ладони на его, и то ли пытается мягко убрать их от лица, то ли как-то подержать. Но когда у него начинают неконтролируемо трястись плечи, Чан ведёт свои руки уже к ним. Феликс бы очень хотел думать только о том, как приятно ощущать их вес на себе. — Мы же поссорились сегодня. Очень сильно. — Ох, Ликси, — он никогда не слышал, чтобы Чан звал его настолько мягко, но при этом с такой болью, будто Феликс только что физически ранил его словами. И ему тоже за это стыдно — Чану нельзя делать больно. Тем более Феликсу, который обернул бы каждый кактус в мире пузырчатой плёнкой ради него. — Пожалуйста, иди сюда. Иди ко мне. Однако пока именно Чан кажется тем, кто способен это сделать. Дать Феликсу незаслуженную, но защиту. Крис обнимает его так, как это позволяет их положение на передних сидениях. Феликс чувствует, что для него это далеко не настолько крепко, как он хотел бы, и если бы Ли имел больше наглости, отчаяния и сил, то просто перелез к нему на колени. Чан хочет утешить — и Феликс не понимает, почему; Феликс хочет быть утешенным — и Чан, видимо, тоже не понимает, почему. — Я так и понял, что вы поссорились. — Мы… мы уже были знакомы, ты знаешь? Ты не заметил? — Феликс даже не плачет, это просто сухие всхлипы, отдающие крайне болезненным давлением в груди. — Если не хочешь рассказывать сейчас, то не нужно, — Чан не паникует, просто шелестит на ухо и гладит его волосы и спину. — Но если хочешь, то я послушаю и… буду тебя обнимать, да? Он смеётся — и совсем не легкомысленно, а в поддержку. Господи. Что ты за человек такой, Крис Бан? Откуда стремление подбирать каждого потерянного несчастного ребёнка и выхаживать, пока он не перестанет кусаться и плакать? Откуда такое милосердие в мире, где Феликс никогда не хотел оставаться один, но каждый раз оказывался лишним? Феликс не сдерживается — рассказывает. На этот раз не как историю о тупом недоразумении и тупом высокомерии тупого Хван Хёнджина, а историю эмоционального, блять, слома, четырёхлетней борьбы, чьи результаты практически сошли на нет за одну встречу, и бесконечных побегов от людей, потому что иногда у Феликса щёлкает в башке, и он решает, что проще уйти, чем начать соответствовать чьим-то стандартам — и в особенности своим, строгим до недостижимого. Хотя на самом деле Феликс всё-таки считает эту историю до ужаса глупой. Мне так обидно, что всего один разговор с ним просто разрушил веру в себя подчистую. Какого хрена? Почему он такой? Почему он это сделал? Почему он настолько хорошо это сделал? Феликс не думал, что будет звучать так яростно — он не кричит, он всё еще сиплый, заикающийся и тихий, но он чувствует, как из него фонтанирует яд. Почти как сегодня в зале — только тогда Феликс высказывал что-то похожее в лицо Хёнджину, и его злые, болезненно правдивые слова были нужны, чтобы одновременно задеть и открыть кое-кому глаза на свои проёбы. А сейчас у Феликса… это многолетняя, накопившаяся усталость, направленная в пустоту. Это как пинать стену, рвать бумагу и кричать в поле — только обнимать Чана, и это в разы лучше, потому что стена в ответ никогда не прижмёт его к себе и не сдержит силу его взрыва. Я недостаточно злился на него, Крис, вот что я думаю. Наверное, у меня уже просто не оставалось сил после очередного сеанса самопромывания башки, где я обвинял во всём себя. Его тошнит от ощущения, что невидимая рука сжимает его грудь изнутри. Феликс бы лучше поплакал, чем испытывал простреливающую боль каждые несколько секунд. Даже в нормальную истерику по всем своим канонам не может — и его это тоже, нахрен, ужасно злит. Злит, злит, злит. Хоть бы Чан держал его достаточно крепко. У меня тоже постоянно такое было. И ко мне никто не приходил. Но в этом нет ничьей вины, кроме моей. Я всегда так думал. Он даже сочувствует Хёнджину, потому что знает, как отвратительно плохо, разрушительно и выматывающе эта хуйня ощущается, и физически, и морально. Феликс даже не может не думать о его состоянии — потому что он ебаный эмпат и не создан для чистой, ничем не разбавленной ненависти к людям. Я люблю людей, ты знаешь? Я очень люблю людей, даже если среди них есть такие придурки, как Хёнджин, и они любят меня. Но я не люблю себя, и в этом вся проблема, знаешь? Я много сомневался в себе до этого, но держал это под контролем. А потом он решил растоптать меня, просто потому что мог. И мне пришлось собирать всё снова. Так долго и мучительно, я правда иногда думал, что проще просто исчезнуть. О, хоть бы Чан никогда этого не знал — как сильно порой можно ненавидеть себя, потом жалеть, потом стыдиться, а потом начинать круг сначала. Иногда Феликсу казалось, что его тело попросту однажды схлопнется, что уроборос отвращения всё-таки начнёт поглощать самого себя — и для него всё наконец-то закончится. Но он до сих пор здесь. И он, блять, выжил. В конце концов, я смог сказать себе: «пошел нахуй, Хван Хёнджин, хватит сидеть в моей голове и нашёптывать, какой я никчёмный, бесталанный, грязный, бессовестный и сам во всём виноватый». Я смог продолжить работать. Но что-то сломалось как будто насовсем, и я до сих пор не уверен, что когда-либо смогу это починить. Мгновениями ему правда кажется, что его команда может исправить в нём всё — сделать его ноги уверенно стоящими на месте, а не постоянно направленными в сторону выхода, придать его голосу громкости и силы, научить не бояться нежной руки в волосах, которые до этого трогал один лишь развевающийся ветер, залатать его сердце, оставить у себя дома — но… но насколько это возможно теперь? После всего этого? Я проебался так сильно. Почему я вообще решил, что если мы просто закроем на это глаза спустя столько лет, то всё будет в порядке? Такая глупость, Чан, это… просто моя глупость. Мне очень жаль. Я не знаю, что мне делать, вы так сильно нравитесь мне, и я хочу остаться. Но я… я всё испортил, да? Что мне делать, Крис? Я должен уйти? Я снова должен уйти? — Пожалуйста, останься с нами. Ты ни в чём не виноват. Феликс не помнит, в какой момент у него кончаются силы и в какой момент он просто начинает плакать. Не помнит, как всё-таки оказался у Чана на коленях и как он сначала держал ладонь на его макушке, чтобы Феликс не ударился об верх, а потом оставил её там, чтобы гладить. Беги, беги, беги. Он точно хочет, чтобы ты ушёл, потому что ты всё испортил. Они тебя ненавидят. — Ликси, ты мне тоже очень нравишься. Ты всем нам очень нравишься. Оставайся, не уходи, эй? Неправда. Не заслужил. Нечестный. Фальшивка. Хватит им врать. — Ты такой вдохновляющий. Я так люблю смотреть, как ты танцуешь и как упорно ты стараешься. И ты прекрасно выглядишь на репетициях. У меня часто перехватывает дыхание, когда я на тебя смотрю, веришь? Нет, нет, не верь. Это просто чтобы ты наконец-то успокоился. Сколько можно реветь, а? Тебе не надоело? — Ты как настоящее солнце, ты знаешь? Феликс, я так благодарен тому, кто послал мне тебя. Всем нам. Меня очень успокаивает то, как идеально ты подошёл. Я понимаю, почему Минхо решил предложить тебя команде. Я смотрю на нас со стороны и думаю, что… да. Да, ты тот, кто нужен нам. Все счастливы, когда видят тебя, и улыбаются и смеются вместе с тобой. И для меня нет ничего красивее, чем когда я вижу и слышу, что самые близкие для меня люди счастливы. Ты делаешь их такими, Ликс. А значит, делаешь и меня. Ты думаешь, у Чана найдётся столько пластырей для твоего замученного сердца? У всех них? Зачем их вообще тратить, если это бесполезно? Долбаный идиот, на что ты надеялся? Что хоть где-то в мире найдется место для такого, как ты? — Мой маленький Ликси, ты такой талантливый и прекрасный. Ты заслуживаешь всех своих побед и ещё стольких, скольких ты захочешь в будущем. Я счастлив, что ты с нами. Будет больно. С людьми всегда так. Это цена того, что ты на мгновение позволил себе поверить, что всё будет хорошо. — Я счастлив, что ты со мной. Всегда где-то рядом и что я могу на тебя рассчитывать, даже если не прошу об этом. Я уже забыл, как здорово получать чью-то помощь, но ты мне напомнил, Феликс. Ты мой подарок, и я думаю, что могу больше ничего не просить на день рождения ещё лет десять. Это… это правда так. Спасибо тебе за всё. Люди хорошие. Не все, но многие. Чан потрясающий — и вообще стоит как сотни таких хороших людей. Просто ты недостаточно хорош. — Мне очень больно за тебя и что тебе пришлось пройти через всё это. Меня не было тогда, но сейчас я бы отдал тебе всю свою любовь, которая у меня есть. Если ты позволишь. Ликс, ты заслуживаешь её так сильно, что у меня разрывается сердце. Мы поделимся с тобой всем, что у нас есть, только оставайся. Он не наш. Это не твоя команда. — Ликс, слушай меня. Я знаю, каким громким бывает шум в голове, но не давай себе проиграть. Что бы ни происходило у тебя сейчас внутри, я рядом и очень хочу, чтобы ты слышал меня. На твоей стороне, почему он на твоей стороне… Он, они… Ты заслужил это? Разве ты заслужил это? Прекрасный. Недостаточно. Талантливый. Будет больно. — Я здесь, Феликс. Ты не один. И я не хочу, чтобы ты уходил. Чан потрясающий. А ты не… недоста… — Ты справишься с этим. Я уверен, что нет вещей, с которыми ты бы не смог справиться. Ты можешь стать сильнее своих страхов, Бокки, я не видел сердца более храброго и свободного, чем твоё, я клянусь. Просто оно ранено, поэтому позволь нам сделать всё, чтобы помочь ему. Бе… ги? Б-б… — Поедем домой, милый? Поедем, да? Замри на месте. Ты можешь заставить его замолчать. Его, её, всех их. Ещё раз. Голос Минхо громче твоей паники. Голос Джисона правдивее твоей ненависти. Голос Чана убедительнее твоей неуверенности. Их руки держат тебя крепче, чем «беги», и всё, что тебе остаётся — это… Домой. Достаточно. Сейчас этого достаточно. Феликс, кажется, кивает. Его бережно усаживают — укладывают — обратно на место, и от потери тепла он делает какой-то первый осознанный выдох после долгого времени. Однако он так особо и не приходит в себя до самого дома — остаются только руки, руки, руки, большие и мягкие, которые закидывают его на широкую горячую спину, которые аккуратно выворачивают его из кофты и штанов, укладывают на чужую кровать, на грудь и гладят между лопаток. Господи, Чан всегда такой горячий, как печка? Чан. Чан, Чан, Крис. Феликсу рядом хорошо. Снова тихо, только… Бе-ги. Он вздрагивает. Осознание, что он не у себя, простреливает ему голову. Он в комнате Чана. Он на кровати Чана. Нет, так… так не пойдёт. — Я… Я вернусь к себе, наверное. Спасибо. — Нет, стой! Пожалуйста, останься. Феликс. Я хочу, чтобы ты остался. Чан сжимает ладонь на тонкой талии, не давая Феликсу подняться. Они ненадолго пересекаются взглядами: даже в темноте заметно, насколько он у Криса сонный, тёплый и просящий. Порыв, на мгновение вспыхнувший как уголёк в умирающем костре, оказывается совсем слабым, и Феликс не чувствует в себе сил отказать, зная, что утром тоже убил бы себя за то, что ушёл: он послушно укладывает голову обратно, на которую сразу же возвращается ласковая ладонь, и вместо встревоженного «беги» слушает чужое сердцебиение. Феликс остаётся — и, изможденный и успокоенный, проваливается в глубокий, целебный сон.