Низменность бытия

      Мадара менялся. Разу осознал этот факт без помпы, но с чувством неотвратимости. Сердце, скрытое в груди, под красивыми перьями, рёбрами и прочим вдруг не стукнуло, а дрогнуло. Почти задрожало.       Менялся в какую сторону? В хорошую ли? Правильную? Или в сторону бледнеющего Шарингана со взглядом, направленным в прошлое?       Голос Райсуке в голове затих, сменившись статичным шумом. Ястреб замер тоже и начал думать. Не отрицая вшитые в подкорку птичьего мозга учения умершего аспида, мысля с их учётом, но не через их призму. Потому что Разу ни разу не Райсуке и пытаться думать, как он, всё равно, что пытаться изгибать своё тело в полёте, имитируя сокращения змеиного туловища.       Мадара-Мадара, своевольный, но послушный. Птица с ощипанными крыльями, вроде и есть, но не летают.       Разу принял его грусть за уже давнюю знакомую. Ту, которая от неспособности что-то изменить, от страхов и неуверенности, от бьющейся оземь с обрыва надежды. Но это оказалась не она. Эта больше напоминала суровое понимание. Пугающее осознание. Будто… Будто до Мадары вдруг дошло, что кто-то продолжает перья из крыльев дергать, что они такие вовсе не от природы.       И что от этого можно защититься.        Разве?       Райсуке о Мадаре часто говорил. Почти с каким-то восторгом. Что гранить алмазы, когда можно плавить сталь и серебро?       Разу всегда в этом чувствовал больную потребность старой змеи иметь подконтрольную верную марионетку, но теперь вдруг… Задумался, что мог быть не прав. Посмотрел на Мадару ещё раз и уверился в том, что упустил какую-то важную цепочку в рассуждениях Райсуке.       Безвольным и ведомым Мадару сделал Таджима. Тот самый, который не аспид, ничем не примечателен и ни за чем криминальным, кроме тех, что прописаны в графе обязанностей шиноби, не замечен.       Что-то где-то не сходилось. Что именно, где и под каким углом смотреть? Может, всё иначе? Совсем наоборот, как снег вместо пепла. Были ли прав клятый Райсуке, с его стремлением контролировать и формировать, если именно рядом с Таджимой мальчик рос с чувством неуверенности. Если у него глаза открылись только сейчас?       И с чего он взял, что Райсуке сделал бы с ним то же, что и с Разу. Он ведь кто? Призыв, всего лишь птица-посыльной. А Мадара… Мадара — родная кровь.       Изуна сам себе указ. Наглец и гордец, сам себе и мудрец, и кузнец. Любые слова Райсуке бы отвергал, тщательно препарировал, взвешивал и только тогда — принимал. Но и это не факт.       Факт же в том, что Изуне воспитание Райсуке, как с гуся вода, всё равно бы ничему не внял. А Мадара…       Ястреб в растерянности шевельнул крыльями, вновь осмотрел призывника. С ног до головы, тщательно, внимательно. Да, из Мадары лепи, что хочешь. Кузнецом Таджима был никудышным. И лепить не умел.       Райсуке с Изуной были мертвы, оставалось надеяться, что Мадара продолжит свои возмутительные открытия. И перья отрастит. Стальные, но летающие, вопреки всем законам аэродинамики.

***

      — Можно жить под гнётом обстоятельств, смиряться с действительностью, с приказами власти, можно. И иначе, собственно, во многих ситуациях никак. Разница в том, позволять ли порядку диктовать не только твой образ жизни, но и образ твоих мыслей. И этого, — покрытый шрамами палец ткнул Разу в клюв, — нельзя позволять категорически. Деградация — вот исход.       Разговорчивым Райсуке не был, но на вопросы всегда отвечал развёрнуто и не стеснялся учить уму-разуму собственный призыв.       — Выход — менять окружение, шаг за шагом, медленно, но планомерно.       Ястреб тут же приподнял крылья от растерянности. Пускай он и не знал тогда своего призывника хорошо, однако же прекрасно видел, как тот манипулирует окружающими в соответствии с каким-то своими убеждениями.       — Райсуке-сама… Но ведь это именно то, что вы… Чем вы…       Учиха почти неразличимо вздохнул.       — Людей нельзя менять внешним контролем, это ведёт к печальным последствиям. Переделать человека невозможно в принципе, только сломать и попробовать склеить всё это в желаемую фигуру. Он хмыкнул.       — Может и выйдет что, только вот изъяны будут давать о себе знать. Колоть острыми гранями себя и прохожих.       — Тогда как же...?       — Через сопротивление, — ответил мужчина. — Это единственный способ заставить человека меняться, не искажая его. Разу, тогда ещё совсем моложавый птенец, почти и не осознавал истинного смысла этих слов.

***

— Что гранить алмазы, когда можно плавить сталь и серебро? — он пробормотал это себе под нос, паря над облаками.       Частью сознания он следил за маршрутом, другой — размышлял. Может в этом и была суть? Не отсекать ничего, только плавить, отливать, ковать… Формировать. Может быть, только может быть, он ошибался насчёт Райсуке.       Но в таком случае, откуда знать, не ошибался ли и по поводу Мадары?       Следующие несколько часов прошли с одним только ветром в голове. Прохлада действовала почти медитативно. И всё-таки… Что-то он продолжал упускать.