Низменность бытия

Первые дни смазались, словно расплытое изображение движения. Кровь-кровь-кровь. Это было не так, как раньше. Мадара чувствовал, как что-то внутри него обрывается и падает-падает-падает… Он не собирался отрицать, что ему льстил страх врагов, что доставляло удовольствие видеть, как от одного звучания его голоса у жертв волосы дыбом вставали. Он любил побеждать и устрашать. Это было правдой. Но тогда почему он чувствовал себя, как во сне, в котором его действия не принадлежали ему? Он барахтался словно в затянутом, жестоком кошмаре, вцепившемся когтями в хрупкий разум. Ни вырваться, ни остановиться... Почему от вида усеянных окровавленных тел ему становилось так дурно? Почему по пищеводу поднималась едкая желчь? Почему он отключал Шаринган на ту долю секунды, которая становилась последней у врагов? Да и не всегда последней. Иногда просто худшей в жизни. Они не стремились убивать на самом-то деле. Они калечили, они перемалывали тех, кто стоял на пути, оставляя за собой мессиво, полное крови, грязи и дымящихся, истерзанных тел. Хватка безумия словно становилась крепче с каждым мгновением. Будто вместо опоры под ногами разрасталось болото, готовое поглотить его. Затянуть на дно, сожрать, переварить, извратить и выплюнуть обратно что-то искажённое. Даже та часть Мадары, ежечасно чувствовавшая прежде потребность причинять кому-то боль, теперь замолкла почти в отвращении. — Будем держаться вместе ещё некоторое время, — произносил речь Сенджу, стоя на скальном выступе, находящемся чуть ниже того места, где стояли все остальные. Что-то внутри Мадары неприятно шевельнулось, ядовито насмехнулось над этой инверсией позы власти. Учиха строго обрезал собственные мысли и вздохнул, избегая сталкиваться взглядом с Хаширамой, озвучивающим следующие шаги плана. Очевидно, смотреть на последствия собственного приказа оказалось для друга тяжелее, чем он представлял, и именно поэтому тот собирался дать другим деревням шанс избежать большего кровопролития. Они ждали ровно трое суток. Если поступали войска, то продолжали безжалостно прореживать их, и всё ради того, чтобы хоть одна из деревень одумалась и сдалась им. Мадара не сомневался, что таковые найдутся. Но что-то подсказывало ему, что разницы никакой они не заметят, ибо среди отколовшихся основных сил противников не будет. Но спорить не стал, тоже надеялся на лучшее. Выйдет боком, на углях не гадай. Печаль затопила тело резко и без промедления. Был ли Мадара слабаком, раз пытался обмануть самого себя? Был ли глуп и… — Мадара, — голос Рикуто раздавшийся откуда-то сзади заставил тут же встрепнуться и оглянуться. — Идём, мы должны занять своё место. Он растерянно приподнял брови. Это насколько нужно было выпасть из реальности, чтобы проигнорировать момент, когда их разделили на команды? — Не волнуйся, жупелëк, я за двоих слушал, расходимся и встаём развёрнутым строем, интервал – километр, — совершенно безмятежно пропел Хатаке. Его безмятежное поведение и так нервировало Мадару, а обращение и вовсе чуть на дыбы встать не заставило. Он выпрямился и посмотрел на мужчину с диким выражением лица. Протест так и рвался с языка, но там же и застыл подобно камню, пришлось опустить плечи в поражении. Мерзость? Вот кем он был? Олицетворением ада? Таким его видели люди? Клан? Они молча двинулись в направлении отведенной им точки наблюдения. — Это было не оскорбление, знаешь ли, — заметил через несколько метров мужчина, потряхивая распущенными волосы, в которых, к удивлению, не было никакой грязи помимо дорожной пыли и пары сухих веточек. Учиха кинул ему взгляд, полный вящего недоверия. Но Хатаке совсем не проняло, расслабленно хохотнул, игнорируя его раздражение, и начал снова собирать волосы в пучок красивым плавным жестом. — Некоторые люди почему-то уверены, что жестокость — чисто человеческая черта, — он рассмеялся как-то снисходительно. — Знаешь, что делает пара лебедей с любыми несчастными птицами, обитающими в облюбованном ими месте? Знаешь, как волки дерут друг другу глотки за территорию? Человеческой натуре просто хочется себя очеловечить, отделить от «бессознательных» тварей, которыми движут инстинкты. И плевать, будет это гуманность или жестокость. Мадара молчал, еле заметно кривя губы. Может Хатаке просто нравилось выводить его из себя? Доводить до точки кипения? Собственная тётка по отцовской линии была такой же. Без какой-либо выгоды для себя ссорила людей и наблюдала за происходящим с невинным выражением лица. Могла со скуки мимходом унизить Таджиму, а потом с удивлением вздыхать над тем, какой он агрессивный и ненормальный. У отца потом глаз днями дергался. Был ли Рикуто таким же? — Но правда в том, мой дорогой пламенный человек, что разницы никакой между нами нет, жестокость и тут, и там, — Хатаке сверкнул зубами. Они были странного оттенка, не белые, скорее желтоватые, довольно крупные с выступающими клыками. Мадара всегда чувствовал себя немного странно, когда смотрел на них. Он не знал, замечали ли люди, что у Учих зубы в целом были очень ровными и мелкими без явных различий. Изменения были вызываны всё тем же огнём, выдыхаемым поколениями. Чисто биологически им были совершенно незачем клыки, острые резцы. Другое дело - огнеупорность. Странно, что зубы изменились, а слизистая - нет, подумал Мадара невесомо обводя языком обожжённые губы. Сейчас они были сухие, потрескавшиеся. Но к концу месяца вероятно станут чересчур гладкими, покроются сукровицей. Открытая, болезненная рана. Не дай Богиня, заснешь так с сомкнутыми губами или, забывшись, попробуешь что-то солёное... — И к чему вся эта обличительная история? — хмыкнул он вслух. Хатаке снова улыбнулся, теперь загадочно, будто собирался поведать какой-то большой секрет. Раскрыть тайны мироздания или что-то еще навроде того. — К тому, что жестокость естественна для нас для всех, дышащих тварей, — он фыркнул, принюхался к чему-то, слегка задрав нос, а потом продолжил: — И для тех, кто осознаёт эту правду, в ней нет ничего такого заслуживающего… — Мне теперь твои слова за комплимент принять?! — тут же вспыхнул Учиха, перебивая. — Ну можно и так, — просто ответил мужчина, будто даже обсуждать это было глупо и опять рассмеялся. — По крайней мере, это ближе к правде. Мадаре как-то совсем расхотелось с ним разговаривать. Он почувствовал себя очень странно от одного осознания, что для Хатаке было комплиментом назвать кого-то таким отвратительным словом. Или ужаснее, что он находил жестокость Мадары чем-то заслуживающим комплимента. Или, может, дело было в том, что когда этот печальный факт преподносили в таком свете, он казался ещё более нелицеприятным? Он чувствовал себя нехорошо. Какой лицемер, поглядите. Будто не его собственные действия послужили основой для формирования такого мнения. — Знаешь, — снова вклинился Хатаке, — ты слишком много думаешь… Это не плохо! Трагедия в том, что ты в себя всматриваешься, а надо — в других. У Мадары дернулся глаз от злости и растерянности. — Что за чушь ты несёшь, Рикуто?! — Послушай… — Да ни за какие деньги, я больше не подвергаю свои уши этому мучению. Он демонстративно закрыл уши и отвернулся. Услышать тяжёлый вздох Хатаке это почему-то не помешало. Зато он замолк.