Низменность бытия

Момент, когда барьер возносят, по своему какой-то очень величественный и великолепный. Это похоже на раскрытие бутона цветка, в центре которого стоит Хаширама с искривлённым от напряжения и сосредоточенности лицом, Мадара стоит так близко, что может видеть, как мышцы рук друга сводит, а лицо всё взмокшее от пота, как его тяжёлая чакра практически трещит от усилий, подчиняя громадную печать ступень за ступенью. Мадара сознательно на секунду активирует Шаринган, не в силах удержаться от желания запечатлеть эту картину навсегда. На взглянувшего с крайним подозрением Тобираму он не обращает даже капли внимания. У него на секунду даже дыхание прехватывает. Если быть честным, Хаширама в данный момент выглядит как-то уродливо, от чрезмерно сильно сжатой челюсти выступают жевалки, появляются брыли, между бровей вообще складка становится настолько глубокой, что следы потом ещё вероятно долго будут видны. Но именно в этот момент он кажется Мадаре до того прекрасным, что на языке снова вертятся мысли о божественной природе друга. Полную активацию печати он чувствует настолько явственно, что это кажется слишком физическим. Печать не просто создаёт купол чакры, под которым ничего нет. О, нет, только в этот момент он понимает всё великолепие работы Мито и то, почему Узумаки — лучшие. У него снова прехватывает дыхание, рот так и остаётся открытым, пока Шаринган закручивается до Мангекю и он просто не любуется даже. Благоговеет. Ровно тридцать наслоеных друг на друга слоёв чакры, с перемешанными силами нескольких глав кланов и других сильных шиноби. И чакра самого Хаширамы растягивается подобно лианам, связывает уже заложенный фундамент, заполняет оставшиеся пустоты. Это просто как-то за гранью всего, чего можно было ожидать. Уже как-то совсем не бросается в глаза собственная усталость, мигрень где-то на седьмом, если не десятом плане задворок сознания. Мангекю крутится практически бешенно, чуть ли не вибрирует, вызывая странное удовольствие. Во время активации последней стадии шарингана дискомфорт неизбежен, но пока все чакры перед глазами перемешиваются в какую-то однородную, невероятно мощную крепость, Мангекю кажется упивается происходящим. Нет ощущения залитого песка под веками, наоборот, впервые проклятье собственно клана не казалось таковым — а предстало даром. Мадара практически чувствует какое-то жуткое шевеление в глазах, будто Мангекю собирается претерпеть очередную трансформацию и перейти на какую-то новую, божественную ступень. Но примерно в этот же момент всё кончается. Хаширама резко падает на колени и, задыхаясь, опирается руками на землю. Дыхание у него загнанное, а лицо словно лет на десять постарело. Мадара подскакивает к нему незамедлительно, на ходу смаргивая Мангекю обратно. Хаширама с благодарностью что-то бормочет, когда он его поднимает и закидывает его руку себе за плечо. Мито подходит следом с очень спокойным расчётливо-довольным взглядом, поднимает к губам друга странную жижу розоватого цвета. Помогает выпить, а после совершенно безмятежно прячет чашу в рукавах и позволяет Мадаре дотащить Хашираму до общих столов. Сам Учиха настолько под впечатлением, что даже не реагирует, когда Тобирама устраивается по другую сторону друга и тоже хватает под руку. Всё как-то действительно ушло на дальний план, размылось перед яркостью Хаширамы, перестало быть реальным. Друг начинает приходить в себя только минут через двадцать, Мадаре кажется, что это скорее заслуга пойла Мито, потому что чакра у Сенджу всё ещё остаётся на донышке, смутно напоминая пересохший родник. Учиха начинает не спрашивая передавать ему собственную чакру. Хашираму слегка передёргивает от неё, хотя усваивается она им совсем как родная. Мадара и сам чувствует какое-то странное чувство, отдающее покалыванием в глазах, но игнорирует всё, что может помешать процедуре. Тобирама в это время только недовольно косится, но вынужденно молчит, так как и сам на нуле, следовательно помочь брату не может. Друг молчит на протяжении тех минут, пока Учиха не прекращает делиться чакрой, чувствуя подступающее напряжение в каналах. Но потом он резко притягивает Мадару практически вплотную и усаживает рядом с собой, потом кивает Тобираме, чтобы тот наклонился ближе. Лицо у него очень серьёзное и ни один из них не протестует неприятной близости, покорно практически соприкасаясь головами. — Я должен кое-что попросить у тебя, Мадара, — голос у него слегка скрежещет, словно у него пересохло горло, речь вырывается как-то надреснуто. — К тебе у меня та же просьба, младший брат… Хаширама с трудом сглатывает, несколько раз облизывает губы, а потом очень тихо и напряжённо продолжает. — Мито беременна, — слова вылетают сжато, он поочерёдно заглядывает им в глаза, сильно сжимает руку Мадары. Почти до боли и снова говорит: — Мне нужно… Мне не нужно, чтобы мы победили на этой войне… Мне нужно чтобы мы её закончили в кратчайшие сроки, задавили настолько быстро и… Настолько умело, чтобы ни у кого не возникло мысли снова на нас напасть. Я хочу… Я хочу, чтобы мой ребёнок родился в мире. Учиха дышит как-то поверхностно, боясь нечаянным вздохом сбить атмосферу разговора. Он опускает глаза вниз, на их с Хаширамой соединённые руки. Хватка Сенджу практически мертвенно крепкая, хотя дрожь похоже не только не пропала, но и усилилась раза в три. Он поднимает голову и заглядывает другу в глаза. Зрачки у того как-то дико то сужаются, то расширяются, бровь дёргается в тике. Мадара поддерживает твёрдый зрительный контакт несколько долгих секунд, прежде чем почти невесомо прикасается собственным лбом ко лбу Хаширамы, а потом быстро отстраняется и кивает. Сенджу почти с облегченим опускает плечи и смещает внимание на брата, хотя и не отпускает его руки. Мадара намеренно отрезает себя от разговора, не вникая ни в одно слово. Вот тебе и сплетни…