Низменность бытия

Глухие рыдания Мадара давит в футон и только скрежещет зубами, чтобы не разбудить Кагами. Успокоиться не получается да и не хочется, если уж признаваться. Мадаре непонятно, как продолжать и что делать, он чувствует себя таким растерянным и потерянным, что впору выть. Когда же всё это кончится? И кончится ведь? Потому что у него совсем нет сил с этим справляться. Как вести кого-либо за собой, когда сам разваливаешься? Когда планомерно сходишь с ума, слепнешь день ото дня. Мадаре себя толкать даже некуда. К кому разжигать ненависть, чтобы жить? К Тобираме? Мадара раздражённо морщится и трет лицо ладонью. Опять завёл старую пластинку. Гнева у него не осталось, моральных сил тоже. Он попросту перегорел. Всё что осталось — не угли, а сплошное пепелище, как после запретной техники Солнечного тления. У Мадары сбивается дыхание. От её упоминания по всему телу разом бегут мурашки и сердце вскачь от испуга пускается. Мадара переворачивается на спину и, побледнев, прижимает ладонь к груди. Тук-тук-тук-тук-тук. Сердцебиение больше напоминает отчаянное трепыханье птицы. Последствия этой техники настолько ужасающи, что он их даже не может вспомнить толком, несмотря на то, что пользовался Шаринганом во время её выполнения. К лучшему. От одних отголосков жара и боли ему уже дурно становится, а спину хочется срастить с бронёй, чтобы больше никогда не переживать того чувства снова. Испуг вымывается из тела вместе со сквозняком из окна и оставляет его с плещущейся по венам пустотой. Что же делать, задается он вопросом, невидящим взглядом буравя деревянный потолок. Дерево не отвечает. Он не спит до самого утра, перебирая в голове собственные мрачные мысли. Мадара не мог решить, было ли ему стыдно или он просто разочарован происходящим? Потому что, казалось, он должен был испытывать оба этих чувства, но на деле же… Он тяжело вздохнул и сморгнул колючую сухость в глазах. На капризном глазу выступили капли слез, но он едва ли обратил внимание, блуждая в собственной голове. Солнце медленно заливало комнату оранжевыми пятнами света, разогняя тени в углах комнаты и в мыслях Мадары. — А если нет? — скрипучим голосом вопросил он у лучей внезапно. Если правильно? Если так и надо? Если… У него вырвался шумный вздох. Пальцы вцепились в раскинувшиеся вокруг головы волосы и нервно дернули за пряди. Не то, чтобы Таджима был образцом разумности. Не то, чтобы он сохранил больше жизней, чем Мадара. Не то, чтобы… Не то чтобы он был обязан прислушиваться к мнению человека, у которого не было никаких выдающихся успехов в жизни. Почему он должен, в конце-то концов? Только потому, что Таджима был его отцом? Только ради этого? Почему Таджиме было можно доверить клан, когда всё, что тот делал, это лишь поддерживал текущий отвратительный порядок вещей? И почему нельзя было Мадаре? Не то, чтобы он не делал того же, конечно, ведь по итогу именно Хаширама силой заставил его сложить оружие. Но Мадара также старался никак не обострять конфликт. Никаких детей на поле боя и запрет на их намеренное убийство, если те всё же по понятным причинам там оказывались. Это была война, дети теряли родителей, братьев, родных. Не было удивительно наткнуться на сопливого паршивца, ускользнувшего от следящих взрослых на битву, чтобы отомстить за чью-нибудь смерть. Мадара и те старался предотвратить. От границ Учихи держались подальше, заказы тщательно изучали, чтобы не сталкиваться с Сенджу, а если и сталкивались, то старались избегать сражений с теми. Разве Мадара не сохранял их в живых? Конечно, он не собирался снимать с себя ответственность за то, что концертировал их на ненависти. За то, что подталкивал их к нужному ему краю безумия. Злой Учиха был живым, горюющий — мёртвым. Они гасли, если терялись в воспоминаниях о потерянных родных. Учиха таких называли призраками. Пустые оболочки, с помутневшим Шаринганом на глазах. Тот не гас, но выцветал до белесого цвета, напоминая своим видом Бьякуган. Мадара вдруг начинает смеяться да так, что задыхается. Чем он хуже отца? Почему до сих пор оглядывается на его суждения и решения и принижает собственные? Разве не сам рассуждал, что истинный мир в деревне наступит только с доверием? И кто первым, — вторым, если уж вдаваться в детали, — руку протянет, если не Мадара? Захотел и рассказал! Имел право. Не то, чтобы он собирался жить вечно и вечно же отвечать за безопасность остальных за свой счёт. Подумаешь, одна ничтожная деталь. Так над ней трясся всю ночь, будто это не он спал голышом на поляне у Сенджу в компании таких же пьяниц. И ничего, живой ещё. Смех потихоньку стих и Мадара поднялся с футона, сразу же складывая его. Немного растянулся, похрустел шеей и отправился смывать с себя отрицательные эмоции перед рабочим днём. Дела никто не отменял, а Мито собиралась сегодня присоединиться к собранию для демонстрации первых прототипов повязок. Нужно было иметь ясную голову для обсуждения. В конце концов, он предложил эту идею. Было бы странно, если бы он не участвовал в разговорах. Если останется время после умывания, то ещё и завтрак успеет приготовить. Отлично.