Никто, кроме нас

Джоэл стоял, уставившись на свою тень в треснувшем зеркале. Осколки, осыпавшиеся в раковину, поблёскивали в тусклом свете. Один задел ладонь — на коже проступила тонкая полоска крови. Джоэл даже не поморщился, только сжал зубы крепче. Боль оказалась жалким утешением для человека, разрываемого ненавистью к себе. Разбил зеркало? Молодец. Теперь эти куски стекла отражали его как есть — старый, грязный сукин сын, который осмелился прикоснуться к единственному живому месту в этом аду. — Что ты наделал, ублюдок, — прошипел он сквозь зубы. Он опёрся руками о край умывальника. Голова опущена. Капли на шее, висках — не то от воды, не то от пота. В груди всё гудело — как после взрыва, от которого осталась только пустота. Он не смог на неё посмотреть. Только не в той комнате. Не сейчас. Ноги дрожали. Пальцы на краю раковины побелели. Уйти. Исчезнуть. В патруль на неделю… месяц? Пусть Элли ненавидит. Он хотел дать ей любовь. А сделал то, после чего любви не остаётся места. Он должен был остановиться. Но не смог. Позволил телу победить, потому что оказался слабее, чем надеялся. — Всё испортил, — тихо выдохнул. Не как признание. Как приговор. Он схватил куртку, рюкзак, вышел за дверь и шагнул в ночь — лишь бы дальше от дома, от неё, от самого себя. Гараж Томми встретил его знакомой тишиной и запахом масла. Уютное, тусклое логово, где никто не задаёт вопросов. Джоэл заперся изнутри. Нашёл револьвер, тряпку, ящик с инструментами. Сел. Выдохнул. Остаток ночи провёл так — чистя, как одержимый, и без того уже отполированный револьвер, будто пытался стереть грязь с собственной души. Ритуал: разобрать. Вытряхнуть гильзы. Проверить курок. Собрать. Оружие снова было идеально. В отличие от него. Привычные действия не могли вернуть контроль — внутри не становилось легче. Только тише. Опасно тише. Потому что в этой тишине он видел её лицо — отпечатанное в его сознании, яркое, живое, счастливое. Он больше не был достоин видеть этот свет. На рассвете, услышав шаги на веранде, Джоэл вышел наружу. Воздух был ещё холодный, а солнце только-только появилось, освещая горы. Томми стоял с кружкой чая, созерцая утренний мир, будто в нём всё ещё оставалось хоть что-то хорошее. — Через час выезжаю к верхним шлюзам, — без предисловий бросил Джоэл. — Проверю трещину в бетоне. Томми удивлённо поднял брови: — Один? Там же следы рейдеров... — Так даже лучше. Двух зайцев одним выстрелом. — Джоэл развернулся, чтобы уйти. — Эй. — Томми поставил кружку и схватил его за рукав. — От чего бежишь, брат? Джоэл замер. Лицо не дрогнуло, но плечи, на секунду, будто провалились внутрь. Он резко вырвал руку. В глазах блеснула сталь. — Не твоё дело. — Ты же понимаешь, что это не выход, — тихо сказал Томми, но Джоэл его уже не слышал. Час спустя — уже в седле. Он был готов. Всё, как надо. «Питон». Две гранаты. Пара заточек. Без лишнего. Как раньше. До всего. Томми стоял у ворот. Держал в руках рацию, как последнюю возможность удержать его от побега в никуда. — Возьми, хотя бы на случай... — начал он. — Не нужен мне твой случай, — коротко бросил Джоэл, затягивая ремень упряжи. Он не смотрел на брата. Потому что в его глазах была вера в него. И она сейчас только мешала. — Если не вернусь через неделю — даже не ищи, — бросил Джоэл, прежде чем скрыться за воротами Джексона.

***

Невидимая рука вытолкнула Элли из тëмной, глухой пучины. Она открыла глаза. Комната ещё хранила тёплый воздух ночи — тот, в котором спится безопасно и крепко. Но было в этом утре и что-то неуловимо чужое... Маленькая подмена, иной звук, в знакомой мелодии. Тяжëлое, тëплое дыхание на её коже — тело вспомнило раньше, чем разум: он был рядом. Он держал. На бедре остался след — не от простыни, а от рук. От его рук. — Блядь, — выдохнула она, голос прозвучал болезненно глухо. Она встала и пошла по дому и медленно пошла по дому, почти прирастая ногами к полу. В гостиной пусто. На кухне тоже никого. Гараж, подвал, даже сарай, где он терпеть не мог бывать. Она открывала двери, как в кошмаре, где за каждой — одни и те же стены. А его — нет. Нигде. Такой тишины она не помнила — даже после той их ссоры. Это была не просто пауза в звуке — это была пустота, в которую проваливалось всё: мысли, дыхание, пульс. Когда она открыла дверь ванной комнаты — искажённое, раздробленное отражение в разбитом зеркале было первым, что бросилось в глаза. Ей сразу вспомнился ночной звук, короткий и острый. Тогда она не поняла. Не придала значения. Теперь — всё встало на свои места. В раковине лежали осколки. Один из них был испачкан чем-то тёмным. Засохшие капли крови. Элли медленно протянула руку. Пальцы коснулись осколка. Этот вид — трещины, рваная тишина, чужая боль, оставленная прямо посреди дома — вдруг прояснил для неё всё. Он действительно ушёл. И не просто «вышел». А ушёл от неё. Она остановилась посреди комнаты. Плечи ссутулились, подбородок дрожал. Изнутри выплыл знакомый голос — тихий шёпот под кожей: «Ну вот и всё.» Мысль, как тонкий нож, проскользнула между рёбер. «Что, если теперь — навсегда?» Она резко сжала кулаки, ногти вонзились в ладони. — Нет. Нет, чёрт возьми, — прошептала сквозь зубы, как будто спорила с собственным телом. — Не может быть. А внутри уже звенело: «Ты всё испортила, Элли.» Фраза не имела голоса, но била точнее пули. Потому что, если он ушёл — значит, в конце концов она всё-таки умудрилась разрушить то, что у них было. Она не помнила, как дошла до входной двери. Нужно было что-то услышать, кого-то увидеть. Узнать, что он просто в патруле. Что вернётся. Что это не бегство. К Томми. К Марии. К кому угодно, кто скажет, что она ошиблась. Солнце ярко светило, и, наверное, впервые за этот апрель, грело по-настоящему. Где-то за спиной щебетали птицы — назойливо-жизнерадостно, как будто мир не заметил, что всё рухнуло. Подбежав к двери, постучала. Ответа нет. Протянула руку, чтобы постучать снова, как дверь распахнулась, и запах свежего хлеба ударил в нос — Мария как раз готовила завтрак. — Привет! — улыбнулась она. — Ну что, как платье? — Где Джоэл? — заламывая пальцы, спросила Элли. — Он поехал к шлюзам, — ответил вдруг подошедший Томми. Слово прозвучало, как выстрел. — Один?! — она пошатнулась. — Как давно он уехал? Томми и Мария переглянулись. Не как люди, которые знают всё, а как те, кто боятся сказать даже то, что знают. — Ну... часа три уже как, — мужчина провёл рукой по щетине, избегая её взгляда. — Я смогу его догнать. — голос звучал тихо, но решительно. Мария шагнула вперёд, перекрывая путь: — Милая, дай Джоэлу немного воздуха. Он... — губы дрогнули, подбирая слова, — он был сам не свой с утра. Элли резко подняла голову: — Что это значит? Он что-то сказал? — в глазах вспыхнула искра надежды. Может, упомянул её? Может, сожалел? — Просто... — Томми потёр переносицу. — Когда нужно перевести дух, он всегда с головой в работу лезет. «А что, если они правы?» — мысль ударила хлыстом. «Если он действительно хотел побыть один — оттолкнёт ли моё появление его ещё больше? После вчерашнего...» Перед глазами — спина Джоэла. Его шаги в темноте. Он даже не оглянулся. И именно это болело сильнее всего. Мария подошла к Элли чуть ближе, рука её легла на плечо тёплой тяжестью: — Расскажешь, что вчера случилось? Прикосновение стало последней каплей. Элли резко дёрнулась: — Ничего! — глаза вдруг предательски заморгали. — Просто... поссорились... и всё. Воздух показался тяжелее воды, и она поспешила прочь, боясь задохнуться.

***

[Запись в дневнике. Без даты.]

Ты даже не сказал, куда идёшь.

Я надеюсь, что тебя сожрут.

Я надеюсь, что ты вернёшься.

Чтобы я могла орать на тебя, пока не охрипну.

Чтобы понял, как, чёрт возьми, мне больно.

***

— Блядь, блядь, блядь! — кричала в подушку Элли. Горло саднило от срывающегося голоса, в висках стучало, а всё тело сжималось изнутри — от злости, от боли, от чего-то невыносимо острого, что сидело глубоко в груди, сжимая рёбра. За окном кто-то смеялся — звонко, чуждо, почти оскорбительно. Элли стиснула кулаки. Как они смеют смеяться в мире, где он ушёл? Она вскочила, метнулась по комнате. Слёзы не текли — жгли, разрезая кожу на щеках солёными, воспалёнными дорожками. В груди было столько напряжения, что хотелось рвать всё вокруг: воздух, стены, себя. — Ему, видите ли, надо подумать… — она задохнулась от ярости. — А мне что, сдохнуть от боли, пока ты там думаешь?! Голос сорвался, стал сиплым. Она пнула ножку стола — резкий стук, боль в пальцах, и всё равно мало. — Чёртов эгоист… — выдохнула она сквозь зубы. Элли обессиленно опустилась в кресло и сжалась, обняв колени. Комната вокруг выцвела. Всё гудело, как после взрыва. Этот мир, её мир — единственный, где она чувствовала себя в безопасности, разрушился в один миг. Взгляд упал на таз в коридоре. Она подошла к нему, опустилась на колени. Там было платье. Гадкое, зелёное. Оно лежало в остывшей воде, крича о её вине. — Джоэл... — прошептала она. Горло сжало так сильно, что казалось — не сможет дышать. Пятна на нëм больше не было. Он позаботился о ней, как всегда. Даже в этом. А что сделала она? Залезла на него среди ночи, как какая-то... Сердце, в очередной раз за этот чёртов день, пронзила тупая боль. Даже думать о том, что случилось было невозможно. Поэтому, сходив за мылом, она принялась стирать. Потом — драить раковину. Потом — кухню. Потом — пол. Надо было двигаться. Надо было делать. Потому что, если остановится, если просто сядет — её не станет. Она мыла, чистила, скребла. До стëртых пальцев, до кровавых мозолей. Продолжала, даже когда руки стало нестерпимо жечь от щëлочи мыла. Боль была правильной. Понятной. Не такой, как та, что внутри. Когда закончились силы, а на улице сгущались сумерки, Элли поднялась с пола. Плечи ныли, пальцы пульсировали, будто внутри натёртых волдырей билось сердце. Ноги сами понесли её в спальню — туда, где всегда было теплее. Она подошла к шкафу и, не совсем понимая зачем, открыла створку. Одежда Джоэла висела, как и прежде — чистая, аккуратная. Элли долго стояла, бездумно уставившись внутрь. Потом медленно протянула руку и вытащила одну из рубашек — клетчатую, старую, с чуть разошедшимся швом у локтя. Сняла с себя футболку. Потом джинсы. Всё бросила на стул. Натянула рубашку, попыталась застегнуть, но пальцы, задубевшие от воды, не слушались. Пуговицы скользили между подушечками. Элли выдохнула и укуталась в неё, как в плед. Прикрыла глаза — и на секунду почудилось, что сейчас он войдёт в эту комнату, спрячет её в объятиях и скажет, что всё будет хорошо. Что она хорошая. Ей было сложно ответить самой себе — почему именно сейчас ей это так необходимо. В конце концов, она никогда не нуждалась ни в чьëм одобрении. Или, по крайней мере, привыкла так считать. Но теперь... Джоэл стал центром еë мыслей. Та ночь, будь она проклята, всë изменила. Изменила еë… — Иди к чёрту, Джоэл, — прошептала она. И в том же дыхании прижалась к воротнику, как будто к его груди.

***

Джоэл ушёл в субботу. А город, почему-то, жил дальше — как ни в чём не бывало. Воскресенье было ясным и тёплым. Дети гоняли мяч по пыльной дороге, кто-то мыл крыльцо, пёс лаял на упрямого воробья. Всё как всегда. А Элли — нет. С утра она попыталась втянуться в рутину: приготовила омлет, как делала сотни раз, но, как только села за стол, поняла, что есть не сможет. Не было ни вкуса, ни голода. После обеда заглянули Томми и Мария — с контейнером еды и старым диском. Предложили остаться, чтобы посмотреть фильм вместе. — Говорят, там хеппи-энд, — сказал Томми, смущенно улыбаясь. Элли покачала головой. — Я, наверное, пойду спать. Голова болит. Конечно это была лишь отговорка, но Мария не стала спорить. Обняла её крепко, и они ушли. Ближе к вечеру Элли вышла на крыльцо, машинально прихватив одну из гитар Джоэла. Села на верхнюю ступеньку. Положила гитару на колени, как он когда-то, — и чужим, неуверенным движением коснулась струн. Попробовала извлечь пару аккордов — один, другой. Звук вышел глухим, словно в горле у инструмента тоже застрял ком. Элли нахмурилась, попробовала сильнее. Пальцы соскользнули, сорвали струну с лада, чуть не зацепив вторую. Она замерла. Посмотрела на гитару, как на живую. Испугалась, что могла повредить. — Прости, — выдохнула. Осторожно провела рукой по корпусу, как по плечу. — Ты думаешь, я тебя… ненавижу? — прошептала. — Нет. Я… ненавижу себя. Слова повисли в воздухе. Она склонилась над деревом, прижавшись лбом к грифу, и долго сидела так — молча, ища в гитаре его тепло.

***

[Запись в дневнике. Воскресенье.]

Расскажи, почему ты меня оставил.

Неужели плоха я настолько,

что бежал ты во тьму — от меня, от огня,

хотя клялся — останешься рядом.

...

Я зачем-то сохранила осколок зеркала с твоей кровью.

Сегодня подумала: если порежусь им же —

может, пойму, почему ты ушёл.

***

Понедельник был до одури вязким. Элли вернулась со смены раньше обычного — от неё пахло гарью, металлом и чужой кровью. Она бросила рюкзак в угол, постояла у двери… и вдруг поняла: сегодня она здесь не останется. Дом казался незнакомым. Как будто его собрали заново, но в спешке перепутали все детали. Гостиная, столовая, кухня — все на месте. Только присутствие исчезло. А вместе с ним и смысл. Джексон. Дом. Работа. Люди. Всё стало пустой декорацией — глупой сценкой, роль в которой она больше не могла играть. Прошла на кухню, не включая свет, достала из шкафа начатую бутылку виски и вышла, забыв закрыть дверь. Квартира Дины встретила её приглушённым светом и запахом специй — будто время здесь не шло, а только дремало в углах. — Ну, привет, — сказала Дина, подняв брови. — Выглядишь хреново. Элли молча сунула бутылку ей в руки и прошла внутрь. — Понятно… — протянула подруга. — Тогда предлагаю план Б: одеяло, «Я мечтаю о Джинни» и полное отрицание реальности. — Нет, — хрипло выдохнула Элли. — Только не этот слюнявый ситком. Давай лучше… накуримся. Дина вскинула брови выше. — Уф. Всё прям совсем серьёзно, да? — она медленно опустилась на диван и хлопнула ладонью по месту рядом, приглашая Элли. Элли промолчала. Села, уткнулась лбом в её плечо. Дина, не спрашивая, обняла крепче. В её запахе, родном и знакомом, в её тепле — почти получилось забыться… Позже вечером они лежали вдвоём, распластавшись на кровати. Комната плавала в дымном полумраке. Мир сдвигался, реальность ломалась, мысли путались и мягко тонули в забвении. Музыка едва слышно играла фоном — женский голос пел на французском, похожий на эхо иной жизни. — Помнишь этот тупой фильм про зомби-собак? — спросила Дина, хихикнув. — О боже… — Элли тоже фыркнула, пряча лицо в подушке. — Там ещё был придурок в костюме хот-дога… Смех сорвался спонтанно — резкий, неровный. Он брызнул наружу, но вдруг, как это часто бывает, перерос в слёзы. Элли всхлипнула, закрыв лицо рукой, потом тихо выдавила: — Я охуеть как облажалась, Дина. Просто пиздец. Дина повернулась на бок, легла ближе. Протянула руку, чуть коснулась её распущенных волос, пропустила прядь сквозь пальцы. Мягко, почти машинально. — Что случилось? — спросила она. Голос был тише музыки. Элли качнула головой. Нервно усмехнулась сквозь слёзы. — Всё как обычно… Просто я — это я. — Из-за этого Джоэл ушёл? Она не смогла ответить и снова закрыла лицо руками, пытаясь остановить мысли, что рвались наружу. — Почему ты всё ещё здесь? — прошептала Дина, приблизившись. — Почему не поедешь за ним? Элли опустила руки. Мокрые от слёз глаза блеснули в темноте. — Он… скорее всего, не захочет меня видеть… Никогда, — последнее слово прозвучало почти шёпотом. Дина сделала затяжку и рассмеялась. — Вот уж вряд ли, Элли. Только не в твоём случае.

***

[Запись в дневнике. Дата зачёркнута.]

Почему-то тьма не заходит в твою спальню.

Я всё ещё ночую здесь, на твоих простынях, в твоей рубашке.

Мне ужас, как невыносимо.

Я просто больше не могу.

Ни спать, ни есть, ни дышать.

Я хочу

...

В голове крутится мерзкий голос наставника из интерната:

«Привязанность — слабость».

Раньше я думала, он идиот.

Теперь понимаю, что он имел в виду.

***

Во вторник Элли попросила загрузить её работой. Дежурство текло как всегда: грязь, пот, вечно заедающий затвор винтовки. Но всё ощущалось иначе. Каждый шаг давался тяжелее — тело сопротивлялось. Болело. Откликалось на пустоту, как открытая рана — на воздух. В ушах — старые наушники. Внутри — гитара Джоэла. Знакомая, когда-то тёплая, теперь звучала иначе. Искажённо. Хрипло. Каждый аккорд впивался в кожу, как его пальцы в тот вечер. Грубые. Сильные. Живые. Музыка больше не успокаивала. Она разрывала рваные края её души, шитые грубыми нитками. Но именно через неё Элли слышала его — по-настоящему. Не тот голос, что сказал: «Я пойду». А тот, что шептал, когда стрелять было страшно: «Не горбись, малышка. Прицелься получше». Она намеренно уронила магазин на землю, чтобы втиснуть наушник глубже. Шипение плёнки. Писк. Скрежет. Нет. Она выдернула кассету — пальцы дрожали, как в лихорадке. Взгляд метался, пока не уцепился за тонкую трещину на ленте, почти невидимую. Паника сжала голову, как тиски. После смены она буквально влетела домой, скинула куртку и прошла к рабочему столу. Села. Протёрла глаза. Потянулась к ящику. Игла. Лупа. Лента. Моторика пальцев — чистый автоматизм. Однажды Джоэл чинил еë аудиокнигу, терпеливо проговаривая каждый свой шаг. Она смотрела внимательно. У неё должно получиться. — Пожалуйста… Склеила. Вставила обратно. Вдавила кнопку. Секунда тишины. Сердце застыло. И вдруг — плеер захрипел. И гитара заиграла снова. Элли выдохнула. Резко. Почти всхлипнув. Плечи опустились. Ей необходимо было слышать этот диссонанс. Только так еë сердце переставало быть похоже на выпотрошенный бункер ФЕДРА: пусто, темно, и эхо шепчет — «Никто не придёт». Пальцы до боли вжались в край стола. Но Джоэл приходил. Всегда. Мысли в голове будто сорвались с цепи. «А что, если он где-то истекает кровью? Или — хуже — жив, но убеждает себя, что так будет правильно?» Или — и это самое страшное — он действительно не хочет её больше видеть? Что ж. Тогда пусть скажет это в лицо. Она больше не могла ждать. Не хотела бояться. Пора было идти. За ним. Куда угодно.

***

Разумеется, Элли не спала. Решение жило в ней, зрело всё это время — как буря за горизонтом. Едва дождавшись рассвета, она направилась к дому Марии. Шаги в ещё спящем городе отдавались глухими ударами её собственного сердца. — Я иду за ним, — выдохнула Элли, как только дверь открылась. — Скажи Томми: мне не нужно прикрытие. Не нужна подмога. Я просто… иду. Мария всмотрелась в неё пристально. В лице не было удивления, только усталость. Такая, какая бывает у тех, кто видел слишком многое, но всё ещё верит в лучшее. Хотя бы иногда. Хотя бы молча. — И где ты собираешься его искать? — спросила она тихо. — До шлюзов — сутки пути. Его там, скорее всего, уже нет. — Я знаю, — Элли кивнула. — Но я всё равно найду его. Мария вздохнула. Отступила от двери. — Вы друг друга стоите, — пробормотала она, поджимая губы. — Как что в голову взбредёт — так палкой не выбьешь. Элли едва заметно улыбнулась. И была ей благодарна за то, что та не стала спорить. Не заставила объяснять. Просто отпустила. В арсенале она снарядила Искру — свою верную лошадь — и проверила нож. Подарок Джоэла. Лезвие такое же острое, как её решимость. Пальцы дрожали, когда вложила его в ножны. Но не от страха — от адреналина. От ожидания. На выезде из Джексона её никто не провожал. И, наверное, к лучшему. Потому что это не был побег. Это было обещание. Шёпотом. Самой себе. Я верну тебя. Или пропаду с тобой.