Онкология

«Медкит, ему поставили не рабочую группу. Лечится поздно.» – печально гласились слова через телефонную трубку. – Всмысле? «Всмысле поздно вы начали лечени..» – Мужчина сбросил трубку. Врач сделал несколько глубоких вдохов. Пальцы судорожно бегали по кнопкам стационарного телефона, набирая номер Сабспейса. По проводу прошелся дрожащими от накатывающих слëз голос: – Алло? «Ох, привет Медди! Тебе уже сказали, да?» – небрежно звякнул в ухо громкий веселый голос. Медик с трудом выдавил из себя два слова. Ещё немного и его мокрые глаза не выдержат: – Как ты? «Да как может быть? Спасибо что вторую нерабочую дали а не первую» – послышался неловкий смешок. – И ты еще шутишь? – Бывший напарник проглотил последнее слово. Блядские слëзы выступили из глаз. «А что мне? Плакать?» Медкит бросил трубку. Он медленно скатывался по стене на пол, словно он и есть слезинка на его щеке. Это всё. Неужели конец? Неужели ничего сделать нельзя и он услышит проклятое «ему осталось жить сколько то там месяцев»? Блять. Гребаная медицина. Чертов несправедливый мир. В такие моменты жить хочется в последнюю очередь. Он катится на пол. Теперь это не инферал а, чёрное пятно на паркете. Пятно жалости или сожаления? Да черт его знает. А ведь они с Сабспейсом даже не были близки. Их разговоры составляли только ссоры и рабочие вопросы. Ссоры и работа. Работа и ссоры. Снова и снова. Понедельник «да почему ты такой тупой?». Пощечина. Вторник «ты на третий этаж? Возьми мне еще пару перчаток» Среда «сегодня уйду пораньше. Я тебе оставлю ключи, окей?» Четверг «сукин сын, когда ты наконец уволишься» Пятница «алло, Медди? Я походу болею, не приду сегодня» Слёзы катились на клеточки паркета. А ведь он иногда хотел, чтобы Сабспейса не стало. Воображал как его сбивает машина и он разбивается насмерть. Его душит сильная аллергия и никто не приходит на помощь. Как же он жалеет за эти тупые юные мысли. Тогда, в двадцать лет он и правда ненавидел его. Или любил, потому что больше не общался ни с кем? Медкит даже не знал ничего о Сабспейсе. Какие у него друзья. Как зовут его родителей. Какая музыка ему нравится. И из за стеснения он вряд ли когда то узнает об этом. Ведь так сложно позвонить и спросить «какая твоя любимая группа?» Действительно блять. Смогут ли вопли и слезы хоть что то сделать? Хоть чем то помочь? Нет сука. Уже ничего не сделаешь. Это конец. Ебаный конец. И скоро этот конец настигнет абсолютно всех. Скоро все вымрут как животные и этот милый кружок замкнет сам Медкит. И сдохнет он быстро и тупо. От бедности или стукнется височком об косяк? Второе, желательно здесь и сейчас, лишь бы не чувствовать себя слезливой половой тряпкой. А ведь на день святого Валентина они всегда обменивались открытками, пускай Медкит мог вернуться домой с синяком под глазом. Потому что дарить было некому. Потому что у него никого нет кроме этого, больного онкологией. Он – единственный человек, которого он, наверное, с натяжечкой, мог назвать другом. О болезни было известно еще с апреля. Странно, но медик не придавал этому большого значения. Рак? Да сделает химию пару раз и всё будет хорошо. Тяжело работать? Да сделает химию пару раз и все будет хорошо. Легче стало? Ну вот, еще чуть чуть и всё будет хорошо. Вторая нерабочая? Бороться бесполезно? Последняя химия и посмотрим? Мм? Он не хочет слышать сколько осталось Сабспейсу. Полгода или пару месяцев. Врач уже видит гроб в церкви на отпевании и пару его бывших коллег. «Сквозь слёзы мы должны уметь видеть сияние воскресения, и сквозь свою боль — победу Христа над смертью и вечную жизнь, раскрывающуюся для усопших.» Все стоят с опущенными в пол лицами, играя скорбь. Плохие из них бы вышли актëры. Будто на церковной плитке написано что то интересное. На самом деле им всем глубоко плевать. Медкит встает с пола. Идёт в ванну. Умывается. Смотрит в зеркало. Кто то никчемный и заплаканный смотрит на него по ту сторону. Именно такого его ненавидел Сабспейс.