Цветы Зла

‎— Так... Хорошо... Прицелилась? [1] ‎— Вроде бы, да... ‎Послышался мягкий смех отца над ухом. ‎— Вроде бы или да? ‎— Думаю, да. — улыбнулась девочка, что уже уверенно превращалась в девушку. ‎— Дженни, тебе надо поменьше думать. Мишень есть в прицеле? ‎— Есть. ‎— Держишь? ‎— Оно тяжелое. Но...да... ‎— Больно отдаст в плечо. Будь готова. Так... Нажимай на спуск. ‎Спуск тяжело двинулся на девчонку, пока за спиной стоял её отец, помогая держать оружие. ‎— И... Отпускай. ‎ ‎Выстрел. ‎ ‎— Ммм!!! ‎Руки невольно ослабили хватку, выпуская автомат, который тут же был подхвачен. ‎— Дженни?.. ‎— Всё... Всё нормально... Ммм... - скривилась девчонка с нежным белым бантом из лент на макушке, потирая правое плечо. ‎— Больно, Лара Крофт? — усмехнулся мужчина. ‎— Немного. ‎— К сожалению, даже знание о предстоящей боли её впоследствии не смягчает... Бен, глянь, попали мы хоть куда-то? ‎Около мишеней в виде расставленных жестяных банок появился молодой ангел в будничном мундире. ‎— Охохо! Прямо в яблочко, мисс Лефер! Отличный результат для первого раза! ‎Джен невольно улыбнулась, отчего боль в плече уже не казалась такой сильной. ‎— Всё, Дженни, через годик будешь с пяти метров белке прямо в глаз попадать. ‎Мужчина взял автомат, прицеливаясь и, дождавшись ухода ассистента, пятью четкими выстрелами "сразил" все пять мишеней. ‎— Пап? ‎— Да, дочь? — ответил он, не поднимая глаза и передавая автомат ассистенту. ‎— А в чем смысл? ‎— Смысл чего? — приподнял он бровь с улыбкой, подняв на нее глаза, мельком поглядев убрано ли оружие в надлежащее место. ‎— Оружия. Я знаю, что оно есть у людей. Оно им необходимо в их жестоком мире и... Да и к тому же, у нас и у демонов есть сила, которая бы позволила в какой-то ситуации держать оборону. Но...зачем это? ‎— Хм... Видишь ли, ласточка, не каждый предмет предназначен забивать гвозди. Как, например, чайник. Его задача воду кипятить. Так и у нас. Не всем нужно забивать гвозди. Кому-то нужно кипятить воду, растить цветы... Много ты секатором воды накипятишь? — улыбнулся он. ‎— Думаю, нет... ‎— Вот именно. Также и с нами. Сила каждого измеряется в разных константах и параметрах. И не каждая сила способна на хорошую оборону, как ты сказала. Оружие — это, к сожалению, уравнитель. Уравнитель, когда на кону стоит нечто важное. Когда другого выхода, кроме как выстрел, — нет. ‎— Получается, там где у кого-то дар сращивать другим раны, остальным нужен ворох медикаментов? ‎— Всё верно, Вирджиния. ‎— А письма? ‎Аментиус мягко засмеялся. ‎— Так... А с письмами что не так? ‎— Ну... Я читала... Что у людей были когда-то специальные приспособления для отправления сообщений...эээ... Виртуально? ‎— Это было очень давно, Джен. Пока мир людей не погрузился в постапокалиптический хаос. ‎— А мы? Какие-то специальные там...амулеты или... Телепатия? ‎Отец снова засмеялся. ‎— Телепатия среди нас возможна. Но, как я тебе уже сказал, если у тебя есть чайник, то ты вынужден кипятить воду. А по поводу писем... Пока от руки. Дай мне время, ласточка, я разберусь и в этой технологии. — поцеловал он коротко ее в макушку. ‎— Мама говорила, что ты несколько лет провел у людей. Зачем? Разве ты не раздобыл у них все секретные технологии? — хитро улыбнулась Джен. ‎— Люди прекрасны, Вирджиния. Их смертность — это их капитал. Она заставляет крутить педали прогресса так быстро, чтобы успеть сделать за этот короткий миг так много, сколько возможно. Они также созданы Шепфа и, знаешь... Нам бы многому у них поучиться. И я учился. Потому что той смекалки по упрощению технологий, сокращению бытовых задач и той самой многозадачности, у нас нет. ‎Тут Аментиус понизил голос, говоря будто не дочери. ‎— Хотя бюрократия, что там что тут проходит те же круги Ада... ‎— Папа, смотриииии! — раздался поодаль совсем ещё детский голосок. ‎На самом обрыве стояла белокурая девчушка пяти лет, кидая камушки в пропасть. ‎— Во как далеко падает! И летает! ‎— Кристина! Отойди... ‎— Но папа, они там..! ‎Тут её ножка чуть поскользнулась, вылетев за край обрыва. ‎— КРИСТИНА!!! ‎Та, поймав равновесие, приземлилась попой прямо на землю. ‎— А я не камушек! Я не буду летать... ‎— Твою мать... — процедил сквозь зубы, подходя к ребенку и, как котенка, подтянул подмышки, ставя на ноги, дальше от обрыва. ‎— Кристина Лефер... О чем мы говорили? ‎Лицо отца посуровело, глядя на дочь сверху вниз. ‎— Не разнузда...разну...раз-нуз-ды... Я такое слово не могу говорить! — топнула она от обиды ножкой. ‎Губы мужчины едва тронула улыбка, но строгости лицо не потеряло. Он взял младшую дочь за руку и сел перед ней на корточки. ‎— Кристина... Головой, пожалуйста, думай. Сначала мы... ‎— Думаем. ‎— Потом? ‎— Бежим. ‎— Если? ‎— Бежать целесо... ‎— Если голова говорит, что пора бежать. ‎— Но там камушки!!! Они летают! А отсюда я их не вижу!!! Вот бы мне крылья, как у тебя... ‎Аментиус невольно выдохнул, мысленно подбирая слова. ‎— А почему они там внизу летают? ‎— Кто? — на мгновение растерялся мужчина. ‎— Камушки, пап. — улыбнулась стоящая поодаль Джен. ‎— А... Точно... Ну, потому что в нижних слоях атмосферы, где заканчивается граница Небес и начинается Ад, воздушные массы смешиваются и... — он замер, глядя на непонимающее лицо дочери. — Потому что, Крис, горячие облачка камушки толкают вверх, а холодные их роняют вниз. ‎— И тогда они там ворошатся внутри, да?! ‎— Ну, что-то типа того. — улыбнулся он. — Но из-за того что камушки тяжелые, они медленно начинают спускаться на поверхность владений демонов. ‎— Я хочу научный эксперимент!!! Ты будешь моим ассистентом! — обвила шею отца девчушка. — Будешь держать за руку, чтобы главный испытатор не стал подопытным! ‎— Крис, а ты не боишься, что какой-то твой подопытный кому-то больно свалится на голову? — приподняла бровь Джен. ‎— Не-а! Там черти, им не больно... ‎— О, как... — приподнял бровь Аментиус. — У вас, госпожа ученая, есть некая научная работа, может быть на тему того, болезненно ли приземление камушков на головы чертей после их сталкивания маленькими ангелами с Небес? ‎Кристина растеряно захлопала глазами. ‎— Нету... ‎Джен, стоя в стороне, рассмеялась. ‎— Что ж, быть может у вас есть расчет траектории падения камушков или опрос чертей? ‎Та мотнула головой. ‎— В таком случае, ваши изыскания не могут даже назваться теорией, юная мисс Лефер. Ваша старшая сестра может оказаться права. ‎— Тогда я буду кидать ягоды воооон с того дерева! ‎— Ассистент Вирджиния, как по вашему, попавшие по макушкам чертей ягоды могут вызвать болевой шок? ‎— Думаю, нет. — улыбнулась она. ‎— Что ж, тогда одобряю эксперимент. Но с ограниченным количеством испытуемых ягод. ‎— Я сейчас!!! — унеслась тут же девчушка к кустам. ‎В тот странный день, под общий смех одного мужчины и двух девочек, вниз, с забавным покачиванием, медленно стали улетать маленькие красные ягоды. А те, наконец приземлившись уже без надзора своих отправителей, даже не были замечены местными жителями, что вмиг их растоптали копытами, босыми и обутыми ногами. * * * ‎Вершины башен Столицы поглотила ночная тишина, и лишь редкие огни фонарей пробивали густеющую тьму. [2] ‎В кабинете Касандры царила неестественная тишина. Она не работала. Не подписывала бумаги. Она сидела за своим рабочим столом, сцепив пальцы так, что костяшки побелели, и ждала. Вся ее поза, обычно — воплощение ледяного контроля, сейчас была напряжена, как струна. Она изо всех сил пыталась вдохнуть в себя привычное равнодушие, но нетерпение подергивало уголок ее глаза. ‎Щелчок открывающейся двери прозвучал как выстрел. ‎В кабинет вошел Кроули. Спокойным, почти медленным шагом он приблизился к столу Касандры, но в этой размеренности сквозила не усталость, а сдержанное, острое раздражение. Он остановился перед столом, не присаживаясь, его взгляд, тяжелый и уставший, был устремлен на Советницу. ‎— Я провел допрос, — его голос был низким и ровным, без приветствия. — Как ты и просила. ‎С глухим стуком на полированную столешницу легла тонкая папка. Звук был неожиданно громким в тишине. ‎Касандра медленно перевела взгляд на папку, будто видя в ней не отчет, а личное оскорбление. Ее губы сжались в тонкую ниточку. ‎—Что ж... — ее голос прозвучал сдавленно, в нем уже зрела ярость, которую она едва сдерживала. — Прекрасно. ‎— С самого обеда и до нынешнего часа. — Кроули сделал крошечную паузу, давая ей осознать вес потраченного времени. ‎— И чего же мы добились, ректор? — она размеренно поднялась, опираясь на трость. Ее движение было плавным, но все равно казалось нервным. Она отвернулась к окну, в ее голосе зазвучали стальные, ядовитые нотки. — Покажите мне плоды ваших трудов. Где они? ‎— Отчет перед тобой. Удостоверься лично. ‎— Зачем мне это? — она резко обернулась, поглядев прямо в глаза бывшего учителя. — Я не вижу рядом чертежей. Опять... ‎— Касандра, — его голос оставался спокойным, но в нем впервые прозвучало нечто, похожее на укор. — Условия, в которых содержится Корнелия... они не способствуют восстановлению памяти. Страх — плохой советчик. ‎— Значит, нужен кнут! — ее голос, до этого сдавленный, внезапно взорвался, разрезая тишину кабинета. Она стремительно обошла стол и, с силой вернув папку обратно в сторону Кроули, буквально уперев ту в него. — Может, тогда она разом вспомнит и о чертежах, и о том, как в утробе матери росла! ‎— Ты меня, конечно, прости... Дорогая Советница... — он произнес этот титул с ледяной, почти издевательской вежливостью, — но кнут... кнут тут явно будет лишним. Не по ее грехам. И не по ее заслугам. ‎— Каждый сам расплачивается за свои действия! — повысила она голос, и в ее глазах плясали демоны накопленной ярости. — Или бездействие! И это стоило бы помнить нам всем... ‎Кроули молча выслушал эту тираду. Он не стал спорить. Он лишь с той же сухой, безразличной вежливостью кивнул. ‎— Я твое распоряжение выполнил. Допрос состоялся. — Он сделал шаг назад, к выходу. — Далее... Я в этом участвовать не намерен, Касандра. Доброй ночи. ‎Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, притворив за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком. Он оставил ее одну в огромном кабинете — с ее яростью, ее нетерпением и пустой столешницей, на которой не было главного. И тишина, нахлынувшая вновь, стала для нее громче любого крика. ‎Дверь закрылась, и тишина обрушилась на кабинет, густая, давящая, как физическая тяжесть. Касандра застыла на месте, ее взгляд, остекленевший от ярости, был прикован к тонкой папке на столе. Словно в трансе, она сделала несколько шагов, схватила ее, пролистнула несколько страниц, не видя букв, и с силой швырнула обратно. Бумаги веером рассыпались по полу. ‎— Как была наивной идиоткой, так ею и осталась. — прошипела Советница, отходя к окну. ‎За окном внизу уже не было никого. Пустая площадь. Ни гуляющих, ни служащих. ‎Касандра вновь отошла от окна, меряя шагами кабинет. Под ногами хрустнули листы отчёта об очередном допросе. ‎— «Безродная девка. Всегда с этим дурацким милейшим видом! Думала, эта наивная улыбка спасёт её от всех бед! Что поможет утаить шило в мешке!» ‎Советница ходила из стороны в сторону, не в силах остановиться, несмотря ноющую еще со времен Ночи Смерти ногу. Ворох мыслей проносился в голове, как зубная боль. ‎— «Чертежи... Последнее наследие Лефера, что эта дура прячет! Не мог он ей их не оставить! Не мог не оставить! Он сохранил их! Где-то сохранил! И вручил информацию своей идиотке жене!!! Если их не будет... Не будет ни одной надежды. Ни единой веры, что Совет сохранит их безопасность и жизнь. Что мы что-то делаем ради борьбы. Что я что-то делаю!» ‎Ее шаги замерли перед огромным, аскетичным изображением Шепфы. Строгие глаза Создателя смотрели на нее с высоты. И ярость отступала. На место её приходили ужас и паника. ‎— «Я слышала тебя... Слышала в ту ночь в грохоте рушащегося мира... Сохранить их... И я сохраню! Любой ценой! Я найду путь! Я исполню твою волю... О, Шепфа...» ‎Казалось, что на мгновение в глазах грозной советницы блеснула влага. Она сжала набалдашник трости, опустив глаза, и ее разум вновь налился сталью, обращаясь уже к невидимым оппонентам, к целому миру, что не желал понимать. ‎— «Я никому не позволю мое законное право на волю Шепфа оспорить! Я сломаю любую стену, любую судьбу, но я не позволю сломить меня на этом пути! Но... Вирджиния... Эта девочка! Связалась с этими ублюдками! Она должна была стать нашим лучом! Символом! От нее же ничего не требовалось, кроме как позволять собой любоваться! Молчать и сиять! Какого черта она стала открывать рот?! Какого черта она стала... думать?! Сама себе на уме... И если чертежи у неё?.. Если они уже у Сатаны?! О, чертов ублюдок, так может ты за ними охотился?! Такая игра на этот раз?!» ‎Но сталь тут же дала трещину. Она снова зашагала, уже быстрее, почти металась из угла в угол, как раненый зверь в клетке. ‎— «Я всё прошла! Ужас Мглы! Смерть! Голод! Рушащиеся города! Я всё это перемолола и построила порядок из хаоса! Но я не могу справиться с этим... с этим ядом! Со слухами, что как плесень, прорастают в мыслях каждого живого существа! «Узурпаторша»... «Убийца»... «Лгунья»... — она снова взглянула на лик Шепфы, и в ее глазах читалась уже не ярость, а мучительная, детская обида. — Слышишь? Они так говорят...» ‎Касандра замерла посреди кабинета, ее плечи вдруг обмякли. Внезапная, страшная усталость согнула ее. Голос стал тихим, исповедальным, полным неподдельного ужаса. ‎— У меня не было выбора... — прошептала она. — Ты же понимаешь? У меня не было выбора... Как же страшно... Как же страшно, когда на сознание толпы действует этот яд... Этот яд сплетен, что связывает руки сильнее любых цепей! ‎И в этот миг она упала на колени обессиленно перед изображением Шепфы, сложив руки в молитвенном жесте. Трость с гулким стуком ударилась о пол, рухнув рядом. Гордая осанка советницы сломалась, обнажив измученную, запутавшуюся женщину. ‎— Я не хочу... — ее шепот был поломанным, детским. — Не хочу в этих пересудах стать... убийцей Леферов... Я не хочу... ‎Она сидела на холодном полу, маленькая и беззащитная перед своим богом, в клубке собственных противоречий: тиран и жертва, фанатик и испуганная женщина, сжигающая мир во имя его спасения. ‎В этот миг за дверью послышались шаги, что вырвали Касандру из плена паники. ‎Короткий стук. ‎Советница взялась за трость и медленно поднялась. ‎— Войдите. ‎На пороге появился её секретарь и практически сразу же, перебивая его неозвученные слова... Высокая фигура демона, что так хорошо был знаком Касандре... ‎— О, какие высокопоставленные гости в столь поздний час. — промурлыкал голос советницы, и та отошла к столу. — Как там Ад, господин десница? По ночам даже вы не выдерживаете его ужаса? Или по мне соскучился? ‎Дверь закрылась за секретарем с обратной стороны, а ночной гость сделал шаг вглубь комнаты, полностью попадая на свет. Край его губ чуть подернулся. ‎— Даже страшно представить, Касандра, кем нужно быть, чтобы испытывать столь нежные чувства по отношению к тебе... ‎— Из-за кого же ты так измучился, Адмирон, что сам явил себя моей скромной персоне? ‎Советница отошла к шкафчику позади себя и достала темную бутылку и всего один бокал, наполняя тот бурой жидкостью и делая жадный глоток. После чего размеренным движением села в своё кресло. ‎Челюсти того, кто был правой рукой Сатаны уже так давно, на мгновение сжались и он подошел к её столу. ‎— Будь добра закончить этот фарс. Ты и так знаешь. Из-за твоей стратегически важной арестантки. ‎Советница вдруг рассмеялась в голос. ‎— Что, старая любовь не ржавеет? А твой владыка знает о твоей героической преданности? — откинулась она на спинку кресла. ‎— Касандра... — тот оперся о стол ладонями, нависнув над ним. — Ты отплатила семье Лефера сполна. Дальнейшая плата может сгубить тебя саму. Отпусти Корнелию. ‎Глаза Касандры вспыхнули, она поднялась, опираясь о стол. ‎— Где чертежи, Адмирон? — прошипела она ему в глаза. ‎— Их нет, Касандра. Даже у него нет... ‎— Нет... — она чуть сделала шаг назад, будто пытаясь принять. — Даже у него..? Ты лжешь... Лжешь! — вновь припала рна к столу. ‎— Я клянусь тебе... — почти прошептал он. ‎— Так где они?! Где эти чертовы чертежи?!! ‎Выдохнув, она рухнула в кресло, вновь беря бокал. Винчесто отошел от стола, наконец заметив на полу ворох бумаг из отчета и замер. ‎— Что ж... — заговорила спокойно Касандра. — Знаешь ли, ты очень вовремя сюда явился, дорогой Адмирон. Запомни сам. Можешь передать и ей. Корнелия Лефер из своей тюрьмы не выйдет. Никуда. Никогда. Чертежи на моём столе — и пусть отправляется на все четыре стороны. ‎Десница Сатаны замер, продолжая смотреть на истоптанные страницы отчёта у своих ног. ‎— И если я уговорю её..? ‎— Ты знаешь моё слово. ‎Адмирон невольно горько рассмеялся. ‎— Слово той, что сидит во главе Совета. Сколько же слов ты успела сказать за эти годы... ‎Касандра поджала губы. ‎— Ты изменился, Адмирон... ‎Тот поморщился, как от зубной боли. ‎— Это бывает и со столичными советниками. ‎Та резко поднялась, сжав столешницу. ‎— Так или иначе! Это последний допрос! Или... Для неё найдется сажень земли и четыре досточки... ‎Демон нервно рассмеялся. ‎— Прикажи к рассвету приготовить ключи! ‎— Сначала посмотрим чего стоила твоя никчемная верность! ‎Тот мотнул головой, сжав зубы и направился к выходу. ‎— Адмирон... ‎Тот замер, обернувшись. В глазах советницы скользнула мольба. ‎— Солги. Притворись. Заморочь!!! Это последний её шанс... Твой шанс... ‎Слов не последовало. Не было кивка. Лишь его тень, исчезнувшая в дверном проеме и...тишина. ‎* * * ‎Воздух в захудалом баре на самой окраине Ада был густым и едким, пахнущим перегоревшим эфиром и дешёвым перегаром. Здесь не было ни бархатных диванов, ни призрачной музыки дорогих заведений — только грубая мебель, липкий пол и тусклый свет, выхватывающий из полумрака угрюмые лица демонов. Черти здесь были лишь слугами — молчаливыми и подобострастными. ‎В углу бара, за стойкой, сидел Люцифер. Перед ним стояла уже третья, а может, и пятая стопка. Он не пил жадно, он пил методично, будто пытался залить кислотой тлеющий внутри пожар. В пальцах дымилась сигарета, пепел с которой он даже не стряхивал. Взгляд был остекленевшим и устремлённым в никуда, но каждый мускул на его спине был напряжён, как струна. ‎Из общего гомона до него донесся приглушённый, надменный смешок и обрывок фразы: ‎—...смотри-ка, сам принц... Где это видано, чтоб демон так убивался по ангелу... И по чему там убиваться-то, а?.. ‎Слова были сказаны тихо, вполголоса, явно не для его ушей. Но он услышал. ‎Стул с оглушительным грохотом отъехал по грубому паркету. В следующее мгновение Люцифер уже стоял над столом, где сидела троица подвыпивших демонов. Его тень накрыла их. ‎— Повтори, что ты сейчас сказал, — его голос был низким, ровным и оттого леденяще опасным. ‎Тот, что говорил — коренастый демон с шрамом через глаз, — медленно поднялся, с вызовом выравниваясь с Люцифером. ‎— Сказал, что наш принц изрядно расклеился, — он бросил взгляд на своих приятелей, ища поддержки. — Ангельская морока вскружила голову, что ли? ‎— Смотрю, у кого-то слишком длинный язык, — Люцифер пригнулся чуть ближе, его алые глаза сузились, словно у хищника. ‎В ответ демон бортанул его плечом, грубый и провоцирующий толчок. Этого было достаточно. Люцифер молниеносно вцепился ему в грудки рубахи, с силой дёрнув на себя. Его сигарета упала на пол, вспыхнув крошечным огоньком. Миг — и его сжатая в кулак рука уже занеслась для удара. В воздухе запахло предстоящей дракой. ‎— Воу, воу! Полегче, принц! ‎Чьи-то руки мягко, но настойчиво легли на его плечи, оттягивая назад. Люцифер дернулся от ярости, пытаясь вырваться, но хватка была уверенной. ‎— Моё уважение, господа! — раздался спокойный голос Астрея. — Едва не случилось досадное недоразумение! ‎Он ловко вставил себя между Люцифером и демоном, одним движением окончательно оттеснив брата назад. Люцифер, тяжело дыша, с ненавистью выдернул ноую сигарету из пачки, даже не глядя на того, кто помешал. ‎— А ты чего лезешь?! — прошипел обидчик, наконец переведя взгляд на Астрея. — Пришёл защищать хрупкий статус наследника?! ‎Астрей обратился к задире с ледяной, светской улыбкой. ‎— О, нет, мой интерес, увы, куда более приземлённый. Уверяю вас, мы больше не побеспокоим. ‎Он спокойно развернулся к Люциферу спиной, демонстрируя, что инцидент исчерпан. Но за его спиной тут же прозвучало: ‎— Очередной прихвостень... Ясное дело... ‎Дружелюбие на лице Астрея исчезло мгновенно, будто его и не было. Он замер, и можно было почти физически ощутить, как у него сдвигаются челюсти. Он медленно, очень медленно обернулся. ‎— А с кем я, собственно, имею честь беседовать? — его голос прозвучал тихо и вежливо, но от этой вежливости стало холодно. ‎— Пошёл к чертям собачьим! — демон снова подскочил, но на этот раз в его голосе прозвучала неуверенность. ‎— Потрясающая выдержка... — Астрей смерил его взглядом с ног до головы, полным нескрываемого презрения и будто насмешки. — С этого, пожалуй, и стоило начинать, дорогой друг. Настоятельно советую вам закрыть свой хлебальник и на пьяную голову трезво рассудить — хотите ли вы встретить утро не в своей постели, а в камере предварительного заключения за оскорбление особы правящей семьи. Вопросы?.. ‎В баре повисла гробовая тишина. Даже музыку, кажется, приглушили. Демон, побледнев, отступил на шаг и беспомощно опустился на стул. ‎— Прекрасно, — Астрей безразлично констатировал. — Хорошего вечера. ‎Он поправил идеально сидящий лацкан своего пиджака, смахнув невидимую пылинку, и наконец повернулся к Люциферу. ‎Тот молча вернулся на своё место, с размаху опустившись на табурет. Астрей занял место рядом, легким жестом вызвав бармена. ‎— Ты решил всем морды поразбивать целенаправленно, или это так, стрела в колено? — спросил Астрей, закуривая. ‎Люцифер вымученно поморщился, опрокидывая в себя очередную стопку. Жидкость обожгла горло, но не принесла желанного забвения. ‎— Ты нахрен тут каким боком? — просипел он, не глядя на брата. ‎— Краем уха услышал, что отец лишил тебя всякого влияния. Особенно в вопросах поиска мисс Лефер. — Астрей спокойно выдохнул дым. — Вот и подумал, что ты явно пойдешь топить горе в синей яме в каком-нибудь... — он коротко окинул взглядом убогую обстановку, — ...блядушнике... ‎Люцифер резко повернулся к нему, и его алые глаза сверкнули в полумраке. ‎— Смотри-ка, забавно получается! Наследник Ада пятнает репутацию Сатаны и ведёт себя совсем неподобающе! — он язвительно ухмыльнулся. — Одного обидчика отвадил, чтоб без конкуренции насмехаться?! — рявкнул он вдруг. ‎Астрей спокойно выдохнул дым, не отводя взгляда. ‎— Что же ты так убиваешься, Люцифер? Ты же так не убьешься. ‎— В мире столько кокаина, а ты суешь свой нос в мои дела! — прошипел Люцифер, его пальцы сжали стопку так, что стекло затрещало. ‎— Какие дела, Люцифер? — мягко парировал Астрей. — Тебя отстранили от любой деятельности... ‎Люцифер продолжил курить, упрямо глядя перед собой. Астрей медленно выдохнул, решив не добивать брата словесно. Но тишина между ними была взрывоопасной. Люцифер внезапно с силой стукнул кулаком по стойке, заставив звякнуть стеклянную посуду. ‎— Что ты вытаращился?! — вдруг рявкнул он в сторону замершего бармена, а затем обвёл взглядом весь бар. Его голос, хриплый и срывающийся, гремел под низкие своды. — Кому там сказки рассказывали о несчастной любви демона и ангела?! Ну, так вот, смотрите! ‎Астрей положил руку ему на плечо. ‎— Люцифер, успокойся. Не стоит... ‎— Отвали! — Люцифер грубо сбросил его руку и поднялся, пошатываясь. Его пьяный взгляд блуждал по потухшим лицам демонов. — Все хотели знать, а? Почему наследник Ада бегает за какой-то бескрылой пташкой? Думали, причуда? Прихоть? Так знайте! ‎Он сделал шаг вперед, и слова полились из него, как поток лавы — обжигающие, бессвязные и полные неподдельной агонии. ‎— Она... она вцепилась в меня, как сирена! В самые мозги! Я её ненавижу! Ненавижу за эти её глаза... эти два проклятых разных цвета... за то, что она смотрит на меня, будто видит насквозь... будто знает, какой я ублюдок внутри!.. А потом она поёт... Чёрт возьми, она поёт, а у меня всё сжимается... И она не боится! Её ломали, а она... она требовала у меня цветы! — навис он над Астреем, говоря уже ему. — Цветы, блять, в аду! Какая нахрен разница, какого они цвета?! А она — «нет, Люцифер, только голубые»... Сука! ‎Он рухнул обратно на стул, схватившись за голову. ‎— И теперь её нет... Её нет, понимаешь?! Она просто шагнула в никуда... И я... я стоял и смотрел! Сломал крыло и, как последний мудак, теперь хожу с этим каркасом, пока не срастутся грёбаные кости!!! Я не смог... Я должен был её поймать! Должен был! Она моя! МОЯ! Понимаете вы все, блять, или нет?! МОЯ! ‎Последние слова он проревел так, что с потолка посыпалась пыль. В баре стояла мертвая тишина. Даже Астрей потерял дар речи, глядя на брата, который, тяжело дыша, почти плача от ярости и бессилия, сидел посреди этого жалкого бара — принц Ада, раздавленный собственным чувством, которое он так и не научился называть. ‎Все молчали. Никто не решался заговорить. Но и смотреть на него тоже, стыдливо отводя глаза, видя, как некогда грозный демон теряет самообладание. И от этого отчего-то становилось неловко и присутствующим. Будто не он сейчас в пьяном угаре выдал тираду о несчастной любви, а они. ‎— Где она, мать твою... Куда она блять шагнула! Шарнирная кукла после всех операций! Я ведь... Звал её... ‎Последние слова прозвучали уже не как яростный рёв, а как сломленный, пьяный шёпот, полный такой беспомощности, что даже самые циничные посетители бара невольно отводили взгляд. ‎Астрей наблюдал за ним несколько секунд, его лицо было бесстрастной маской. Затем он медленно поднялся, достал из кармана пачку душевольтов и бросил её на стойку перед барменом. ‎— Это за ущерб. И за молчание. — его голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой командной интонацией, что бармен лишь кивнул, быстро сметая «чаевые». ‎Затем Астрей повернулся к Люциферу. Он не стал его утешать, уговаривать или читать нотации. Он просто наклонился, подхватил обессилевшего брата под руку и с силой, но без грубости, поднял его на ноги. ‎— Ладно, хватит на сегодня. — произнёс он ровно, почти нейтрально. — Пора возвращаться. ‎Люцифер бессмысленно попытался вырваться, но его тело больше не слушалось, ноги заплетались. ‎— Да...отвали ты... — пробормотал он, но это уже было беззвучно. ‎Астрей не ответил. Он просто принял на себя большую часть его веса и уверенно поволок к выходу, не обращая внимания на провожающие их взгляды. Он толкнул дверь, и в бар ворвалась спёртая атмосфера адской ночи. ‎Так они и скрылись в темноте — наследник Ада, почти не державшийся на ногах, и его незаконнорожденный брат, молча уводящий его с глаз долой. Дверь бара захлопнулась, оставив внутри давящую тишину и ощущение, что все только что стали невольными свидетелями чего-то очень личного и очень важного, чего никто из них до конца не понял. ‎* * * ‎Раскат грома, низкий и протяжный, словно каменная глыба, прокатился где-то за стенами. Он не разбудил Вирджинию, а скорее вынудил её вернуться в сознание, грубо выдернув из объятий беспамятства. ‎Первым пришло осознание тела. Она лежала на чём-то мягком, но упругом. Не постель. Диван. Где-то в ногах лежал тяжёлый, немного колючий плед. Воздух был густым и обволакивающим, пах дымом от ароматических палочек, чем-то сладковато-приторным и... чем-то ещё, терпким и незнакомым — запахом курительных смесей, которые она интуитивно опознала, хотя никогда не пробовала. ‎Потом до неё донеслись голоса. Глухие, приглушённые стеной, но явно принадлежащие нескольким женщинам. Они доносились из соседней комнаты, сливаясь в странную, диссонирующую симфонию. ‎Два голоса вели размеренную, ленивую беседу, присыпанную томными паузами. ‎Ещё два — отчаянно спорили о чём-то, их тон становился всё резче и выше. ‎И один, звонкий и молодой, вдруг беззаботно рассмеялся, остро, резко и пронзительно. ‎— Захлопнись, Мелике! — тут же рявкнул на смеющуюся другой, и на секунду воцарилась тишина. ‎И тут же все голоса — и те, что спорили, и те, что беседовали — подхватили перепалку, загалдели все разом. Женщины в соседней комнате стали наперебой и жарко выяснять отношения. И вдруг пауза. А затем взрыв хохота. Оглушительного, звонкого, ничем не сдерживаемаемого. Открытый, почти истеричный, полный какого-то дикого, отчаянного веселья хохот. ‎Джен осторожно приподнялась на локте. Голова закружилась, тело ныло, а особенно плечо. Её движение было неловким, и её локоть задел что-то на стоящем рядом столике. Предмет с характерным хрустальным звоном бухнулся и разбился о пол. Ваза. С цветами. ‎За стеной мгновенно стихло. Смех оборвался на полуслове. Тишина стала звенящей. Потом послышались быстрые, уверенные шаги. Занавеска в дверном проёме отодвинулась, и в нём показалась фигура. [3] ‎Вновь молния и мгновенный раскрат грома. ‎— Гляньте-ка! — прозвучал насмешливый, хрипловатый от сигарет женский голос. — Очнулась, царица ночи! ‎Женщина. Высокая, статная, красивая. Копна её рыжих, как огонь, волос была рассыпана по обнаженным плечам. Глаза были желтыми, с вытянутым зрачком, как у хищницы, чуть сверкнув на свету. ‎Тут же из-за её плеча показалось личико другой, будто чуть более молодой...девушки. Она была совсем другой — голубоглазая, темноволосая, будто чуть более нежная и юная. Куча украшений, какой-то яркий палантин, прикрывающий плечи. ‎— О, Кети, она такая хорошенькая! — воскликнула она, тут же скрывшись в соседнем помещении и что-то одухотворенно залепетав. ‎— Простите... — пролепетала Джен, устремившись убрать осколки с пола. ‎Рыжеволосая женщина прошлась по комнате и села на стул, закинув ногу на ногу. ‎— Отчаянно же ты погуляла, пташка, что решила вздремнуть на обочине. Спрашивать что произошло не буду, все там были из-за очередного ублюдка... Как твоё имя? ‎— Я не... Дж... Джулия... Простите, а что произошло? Где я?.. ‎В дверном проеме, словно тени, появились ещё три женских фигуры, заполнив пространство и изучая Джен безмолвным, оценивающим взглядом. ‎Одна из них темноволосая, с осанкой викторианской леди, стояла прямо, скрестив руки на груди. Её взгляд, холодный и надменный, скользнул по Джен, будто по недостойному экспонату, и тут же перевелся на разбитую вазу. ‎— Идеальное место для фарфора, Кетрин, — её голос был ровным и безразличным. — Я предупреждала. ‎Мелике, чьи восточные черты и лёгкий, почти кукольный наряд выдавали в ней «милую дурочку», тут же проскользнула в комнату сквозь трех стоящих на пороге, игнорируя их. ‎—Ой, ну правда, какая хорошенькая! — воскликнула она, приседая на корточки рядом с Джен, но не помогая, а с любопытством разглядывая её лицо. — Смотри, Мицуко, глазки-то какие! Разные! ‎Третья, стоявшая в дверях, лишь мягко улыбнулась, сложив изящные руки перед собой. Её сдержанность была иного рода, нежели у первой появившейся женщины — не ледяная, а просто отстранённая, вежливая. Длинные густые волосы ровно лежали на спине за её плечами. ‎— Действительно, необычно, — тихо согласилась она, и её слова прозвучали как комплимент, но без тепла. — Добро пожаловать в наше… убежище, Джулия. ‎Кети, всё так же развалясь на стуле, фыркнула и махнула рукой в сторону осколков. ‎— Успокойтесь, аристократки. Вазу за её счёт вычтем. — Она прикурила новую сигарету, её желтые, кошачьи глаза снова упёрлись в Джен. — А произошло то, пташка, что мы тебя, бездыханную тушку, с пыльной дороги подобрали вместе с Мэри. — кивнула она на пятую вошедшую, что села в кресло нога на ногу. Блондинка с вьющимся каре. — Думали, какая-то шлюха с перепою откинулась. А ты, гляжу, не нашего поля ягода. Так что... Джулия... Добро пожаловать в «Чёрную Орхидею». Расслабься, ты в безопасности. Пока что. ‎Чёрная орхидея... Название прозвучало, как удар хлыста. Слухи об этом месте долетали и до стен Академии — самый дорогой, самый развратный и самый закрытый бордель в нижних кругах Ада, что официально назывался «кабаре». У Джен от ужаса расширились глаза, губы беззвучно сложились в слово «нет». ‎И тут комната взорвалась смехом. Звонким, откровенным, почти истеричным. ‎— Ну, ты погляди на неё! — захохотала Мелике, показывая на Джен пальцем. ‎— Прямо ангел во грехе! — добавила вторая блондинка, Мэри, с усмешкой. ‎— Или ангел на «грехе», — уточнила Кети, с наслаждением затягиваясь. — Кстати, о ангелах... Ты кто, пташка? Демоница какая-нибудь новомодная, бескрылая? Я в этих ваших нынешних породах не разбираюсь. ‎Джен, всё ещё не оправившись от шока, машинально покачала головой. ‎—Я... ангел. ‎Смех стих, сменившись новым взрывом, теперь уже с нотками злорадного восторга. ‎— Слышали?! — взвизгнула Мелике. — Настоящий падший ангел! Прямо к нам свалился! ‎— Ну, падший — это точно, — фыркнула Анна, с нескрываемым презрением окидывая Джен взглядом. — В прямом смысле слова. ‎Дамы, если их можно так назвать, реагировали на Вирджинию, как на милую зверушку, что внезапно оказалась под их опекой. Но их веселье нарушил звук открывшейся в соседней комнате двери, затем шаги и в проёме показалась шестая женщина. ‎Это была не стройная, внушительная женщина с занимательно завязанным на голове платком и одетая в богемное платье с глубоким декольте. Её тёмная кожа отливала тёплым мёдом в свете ламп, а на запястьях и шее мягко позвякивали массивные украшения. ‎— Что у вас тут за цирк-шапито? — спокойно поинтересовалась она, коротко оглядев Джен. ‎— Не заводись, Муками. — послышался, как лесной родник, голосок Мицуко. — Наша новая знакомая просто произвела неизгладимое впечатление. ‎Кети выдохнула дым. ‎— Сказала? ‎— Сказала... — вздохнула женщина, вновь оглядев Вирджинию, но уже более внимательно. — Пойдет на кухню помогать по хозяйству. ‎Голоса женщин вновь слились в какофонию. ‎— Чего?! Серьезно?! ‎— Но она такая хорошенькая, она может..! ‎Темноволосая «леди» фыркнула, выходя. ‎— Ну, хоть вазу отработает. ‎— Ну-ка, цыц! — повысила голос Муками. — Устроили курятник. ‎Она сделала несколько шагов вперёд, и её взгляд упал на Джен — не оценивающий, а скорее констатирующий. ‎— У нас тут система, детка. Простая. — Она обвела взглядом всех присутствующих, и в её взгляде появился стальной отблеск. — Ты — мне, я — тебе. Слышала, наверное? Так вот, пойдешь работать. И с чего бы ему тебя так жалеть... ‎С этими словами она развернулась, выходя в соседнюю комнату. Все остальные последовали за ней. Похоже, представление закончилось. ‎Кети поднялась со стула, собираясь уйти последней. ‎И тут пальцы Джен, бессознательно искавшие в складках платья хоть что-то знакомое, наткнулись на жёсткий прямоугольник в потайном кармане. Удостоверение личности. А под ним — маленький, холодный кружок. ‎Она вытащила его. Монетка с глазом. Воспоминание ударило, как обухом... ‎* * * ‎— ...Не спрашивай, что это, — прошептал чёрт, сунув монету ей в руку и тут же отдернув свою, будто обжёгся. — Просто запомни: когда не останется ничего — ни света, ни надежды, ни даже имени — ты оплатишь этим важную цену. ‎* * * ‎— Эй, Кети, — тихо окликнула Джен, заставляя рыжую обернуться. Джен протянула руку с монеткой. — Возьми. В долгу не остаюсь. Спасибо... за заботу. ‎Кети с удивлённо приподнятой бровью взяла монетку, покрутила её в пальцах, изучая гравировку. Потом её губы растянулись в понимающей, едкой ухмылке. ‎— Мило с твоей стороны, пташка, — она ловко швырнула монетку в воздух и поймала. — Но хрустальную вазу Анны это не покроет. Так что готовь свои белые ручки. Будешь отрабатывать. Мытьём посуды и... помощью по хозяйству. — Она обвела Джен оценивающим взглядом. — Одежду тебе дадим. Свою можешь выбросить. В таком по Лилии не разгуливают. ‎Развернувшись, Кети вышла, оставив Джен одну в центре роскошной, душной комнаты, с холодом монеты Гримора в памяти и осознанием, что её новая жизнь началась с долга в самом сердце ада. ‎* * * ‎Адмирон уже ждал, стоя у маленького окна допросной комнаты. Послышался скрип открывшейся двери и звон включей. На пороге, уже приготовившаяся к очередному бесполезному допросу, замерла Корнелия. Она явно не ожидала его тут увидеть, но в мгновение собралась, улыбнувшись. Улыбка эта не казалась вымученной или просто вежливой. В этой улыбке скользила нежная грусть. ‎Корнелия казалась не уставшей, а изможденной. Однако, несмотря на это, выглядела опрятно, непонятно как в таких условиях ей удавалось поддерживать себя в удивительном порядке. Посреди этого ужасного места, Корнелия Лефер была жемчужиной, затоптанной в грязи. ‎— Адмирон... Какая честь. [4] ‎Она медленно подошла к столу и отодвинула стул, садясь с идеальной осанкой. ‎— Мне стоит опасаться или...рассчитывать на дружескую беседу? ‎Она казалась спокойной, будто окончательно принявшей свою судьбу. ‎— Я... ‎Адмирон, не отрывая взгляда проследил за её движением и сел напротив, отведя взгляд. ‎— Я пришел с тобой побеседовать. ‎Она кивнула. ‎— Что ж, беседы в последнее время для меня не редки, но среди них мало приятных собеседников. ‎— Мне нужно... ‎— Я знаю зачем ты здесь. — снова кивнула она, перебив его. Вздохнула. — Но мой ответ вряд ли тебя удивит и он останется прежним. У меня нет чертежей. И если бы были... ‎— Корнелия... Послушай меня. — голос его был спокойным, размеренным, под стать ей. — Я знаю чем ты была для Аментиуса. И знаю, что он не мог не оставить их тебе. Но сейчас... Сейчас на кону стоит твоя собственная жизнь. И жизни твоих дочерей будут следующими после твоей. ‎Корнелия опустила глаза. ‎— Он расчитал всё, Адмирон. Ошибки быть не могло. — подняла она глаза. — Аментиус был гением. И тщательно готовил проект к запуску. Светоч не должен был воссиять на полную силу. Он должен был подсветить Мглу, являя её нутро, а не ослепить её. Ошибки быть не могло. То что произошло — осознанное вредительство, стоящее жизни. И, к несчастью, мы уже никогда не узнаем кем это было сделано и зачем... Отдать чертежи, чтобы сохранить свою жизнь?.. А что потом, Адмирон? В чьи руки попадет наследие Аментиуса?.. Да. Он отдал их мне. С наказом сохранить их. И я его не предам. ‎— Готова проститься со своей собственной жизнью ради спасения тех, кто этого даже не оценит? Это безумие. — чуть наклонился он к ней. — Чистейшее безумие и отвага, Корнелия. ‎Он выдохнул, поднявшись со своего места и отошел к темному окну. ‎— Я здесь не ради чертежей. Я здесь из-за тебя. Я здесь, чтобы сказать о том, что в кое-то веки пора думать о себе. А не о других. ‎Он вновь обернулся к ней. ‎— Выйти, Корнелия! Твоя задача сейчас выйти! А обо всем остальном ты подумаешь потом... И гори они синим пламенем эти чертежи. И все те, что твоей жертвы не узнают. Никто не узнает о той, что в тишине, в тайне ото всех боролась за мир. Ценой самой себя. ‎— Ну, неужели ты думаешь, что это ради лицемерного благородства?! — поднялась она, в непонимании поглядев на него. — Я всегда была руками своей семьи. Той, что делала необходимое для её функционирования! Не ради почестей! А из любви! К нему, к девочкам! И какая разница что будет дальше, если весь мир запылает? Предать мужа с его верой в лучший мир, чтобы жертва его стала напрасной? Оставить дочерей в этом пылающем мире ради мимолетного облегчения?.. — села она обратно, глядя в глаза демону. ‎— Твоё решение может стать фатальным. ‎— Пусть. Но я не предам мужа. И не обреку дочерей на ужас конца света. ‎Адмирон коротко простонал, прикрыв глаза. ‎— Что дальше? Ты и так их бросишь. Они уже одни, Корнелия. ‎— Я слишком хорошо знаю своих детей. Они найдут путь. ‎— Ты меня, пожалуйста, прости... Но не сбрасываешь ли ты с себя ответственность? ‎— Я прошу тебя... Адмирон... Не делай мне больно. Не сейчас. Я знаю. Думаешь, у меня было мало времени обдумать? Да я куда более страшный палач сама для себя, чем все те, что без продыху допрашивают меня. Но что страшнее?.. Стратегически важный механизм в руках фанатичной властительницы или мысли о беззащитности моих девочек?.. Я не знаю, Адмирон... Но пока чертежи в тайне... Мне кажется, что я всё делаю правильно... Я хочу верить, что это правильно. ‎Он молчал, опустив глаза в пол. Как много не знала она, сидя здесь. И сказать ей — стало бы самой страшной пыткой для неё. Сказать, что твоя дочь пропала без вести. Сказать, что другая дочь — под опекой той, с кем ты тихо сражаешься. ‎Молчала и она, глядя на него. Он любил её. Всегда любил. Но ничего не случилось. И не могло случиться. ‎— Ты один из немногих, кого я счастлива увидеть здесь... ‎— Парадокс... — вздохнул он. — Я надеялся, что выйду отсюда с тобой... Но если бы это случилось, это была бы не ты... В тебе было самым прекрасным всегда то... Что сильнее отдаляло тебя от меня... ‎С этими словами на ватных ногах он поднялся из-за стола, идя к выходу. ‎— Адмирон? ‎Она не поднялась. Лишь обернулась,  поймав его взгляд. ‎— Пригляди за ними... Там. — улыбнулась она горько. — Чтобы мою нежную девочку не переломали ещё больше. А мою неугомонную молнию... — она помолчала с улыбкой на устах. — Там уж как получится... И молю... Не кори себя. Моей крови на твоих руках никогда не будет. ‎Адмирон помедлил пару мгновений и подошёл к ней медленно, но уверенно. ‎Хрупкая рука Корнелии оказалась в его руке. Он медленно, с долей трепета поцеловал тыльную сторону её ладони. ‎— Прости меня. ‎— Нет того, за что я могла бы это сделать. Прощай, Адмирон. ‎— А я всё же поищу ещё способ, чтобы не прощаться... — сжал на мгновение её ладонь, отпуская и наконец покидая камеру. ‎* * * ‎Вечер в комнате Джен и Мими был густым, как застывший кисель. Воздух пропитался не запахом духов и книг, а тревогой. Мими, Ади и Сэми сидели втроем на полу, образуя нестройный треугольник. В центре лежал лист бумаги с нестройным планом: ‎

‎Поиски Джен:

‎1. Проверить всю Академию ‎2. Спросить Люцифера (ИДИОТИЗМ!) ‎3. ‎ ‎— Ндаааа... — почесал затылок Ади. — Не густо... ‎— Пока что ищем иголку в стоге сена. — крутил в руках карандаш Сэми. ‎— Знаете, мне кажется, если её даже Касандра не может найти... Мы, наверное, идиоты, да?.. — скривилась Мими. ‎— По идее... — склонился над ватманом Сэми, что-то чертя. — Если мы исключим места, в которых она точно не может быть, то... Будет проще. ‎— Спасибо, умник, — фыркнул Ади, отходя к окну и закуривая, — а то мы планировали каждый сантиметр Небес и Ада проверить. Может к маме наведаться... Чертей опросить... ‎— А я всё ещё считаю, что нужно систематизировать информацию, — Сэми нервно теребил край карандаша. — Составить список всех мест, где её видели в последний раз, проанализировать... ‎— Проанализировать, как она шагнула в окно и испарилась? — фыркнула Мими, отходя к кровати и разваливаясь на ней, взором в потолок. — Лучше шнурки погладь. Больше толку будет... ‎Их спор прервал тихий, почти несвойственный этому порогу звук. ‎ ‎Тук-тук. ‎ ‎Трое замерли, переглянувшись. Ади спешно потушил сигарету и помахал рукой, будто бы это могло устранить запах. ‎— Войдите! — крикнула Мими, насторожившись. ‎Дверь приоткрылась, и в проёме показалась Кристина. Не влетела, не ворвалась, а именно показалась, словно робкий призрак. Её обычно растрёпанные волосы были беспомощно запутаны, а в глазах, вместо привычных озорных искр, плавала растерянность. ‎— Мими, можно? — пропищал её голосок. ‎Мими приподнялась на локте, смотря на девочку с нескрываемым удивлением. ‎— Крис? Ты в порядке? Ты чего это как мышь на цыпочках? Обычно ты с ноги дверь вышибаешь. ‎Кристина зашла, неуверенно прикрыв дверь. ‎— Это же теперь... твоя комната. Я не могу просто так... Ну... — она потупила взгляд, ковыряя носком туфли стык между плитками пола. ‎Ади фыркнул: ‎— О, великие небеса! Кристина Лефер открыла для себя понятие «личные границы». Конец света близок. Заносите в протокол. ‎— Ади, заткнись. — беззлобно бросила Мими, подвигаясь и уступая место рядом на кровати. — Садись, красота моя. Что случилось? ‎Кристина медленно подошла и плюхнулась, поджав ноги. Она сжала в руках потрёпанный учебник по основам эфирной механики. ‎— Я не могу... — она сглотнула, и её голос дрогнул. — Это дурацкое задание! Оно лёгкое, я знаю, что лёгкое! Но я не могу сама! А Джен... Джен всегда... — она не закончила, её лицо сморщилось, губы задрожали, и из глаз, наконец, покатились тихие, но обильные слёзы. — А теперь её нет, и я тупая, и я ничего не могу! — она вдруг всхлипнула уткнувшись в коленки. ‎Трое переглянулись и как-то вытянулись в панике. Первым отреагировал Ади. ‎— Эй, эй, эй! — засуетился он, отпрчнув от подоконника и присаживаясь перед ней на корточки. — Кто тут у нас тупой? Ты, которая в том году собрала работающий компас из заколки и банки от варенья? ‎— Это был несчастный случай! — всхлипнула Кристина. ‎— А по мне — гениальный научный прорыв! — парировал Ади. ‎Сэми тут же сунул ей в руки шоколадку, лежащую в куче общих припасов. ‎— На, это помогает мозговой активности. Научный факт! ‎Мими обняла её за плечи. ‎— Да перестань ты реветь! Мы же тут все, мы поможем! Что за задача, наша будущая гроза всех преподавателей? ‎Кристина хлюпнув носом, вытерла слезы рукавом и открыла учебник. ‎— Вот. — передала учебник Мими. — Просто нужно рассчитать траекторию падения... э-э-э... сферы... в условиях... — она снова захлюпала. — Я ненавижу сферы! ‎— Так, отставить панику! — скомандовал Ади, хватая учебник. — Сейчас великие умы Ади, Сэми и Мими разберутся с твоими дурацкими сферами. Сэми, ты наш главный по скучным формулам. Мими, ищи аналогии, чтобы было не так занудно. А я... я буду морально поддерживать! ‎Сэми фыркнул, беря учебник. ‎— Да, Ади. Главная задача руководителя делегировать задачи так, чтобы самому ничего не делать. Молодец, молодец, далеко пойдешь. — хохотнул он, вчитываясь. ‎Начался вертеж. Сэми, краснея и путаясь в терминах, пытался объяснить теорию. Мими, перебивая, сравнивала воздушные потоки с кипчщим чайником, а сферу — с мячиком. Ади изображал из себя «падающую сферу», комично шлёпаясь на пол, чем окончательно вывел Кристину из истерики в стадию всхлипывающего смеха. ‎— Подожди! — вдруг воскликнула Мими, хватая карандаш. — Давай так: представь, что это не сфера, а... ну, например, камень. Ты стоишь на краю обрыва и кидаешь его вниз, в воду! Что тогда? ‎— Он утонет... — нахмурила брови Крис. ‎— Отлично. А что будет, если кинуть его вниз, не знаю... Там, где Ад и..! ‎— Погоди... Камешки... ‎— Да пофиг что, Крис. Главное, если он..! — засуетился Ади. ‎— Нет! — Кристина вскочила на ноги, её лицо просияло. — Это важно! От формы предмета зависит траектория! Если это камень то он полетит одним образом, а если... Ягоды! Круглые, как сфера, то иначе! Хотя это не важно... Они все равно летят, просто быстрее... Или важно... Просто приземлятся в другом месте! Мы с папой и Джен так делали! Кидали ягоды с обрыва! Папа сказал, что они падают в Ад! Горячие облака их подкидывают, холодные — роняют, и они медленно-медленно опускаются... Прямо к демонам под ноги! Или на головы... ‎В комнате повисла оглушительная тишина. Трое друзей смотрели на Кристину, а потом перевели взгляды друг на друга. Мысли, казалось, звенели в воздухе. ‎— Погоди-ка... — медленно начал Сэми. — Если... если предметы, будучи брошенными с Небес, долетают до Ада... целыми... ‎— То и Джен... — продолжила Мими, и на её лице расплылся восторг. ‎— ...должна была куда-то приземлиться, а не испариться в небытии. — закончил Ади, и его глаза сверкнули. — Чёрт возьми, Крис, да ты гений! Ты только что предоставила нам первую рабочую теорию! ‎Кристина стояла, напыжившись от гордости, слёзы окончательно высохли. ‎— Получается, я почти умная... И Джен найдется?.. — с мольбой в глазах посмотрела она на троих. ‎— Ну, конечно, найдется! Не могла же твоя сестра просто испариться! — поспешила успокоить её Мими. ‎— Слишком она упертая для этого. — фыркнул с улыбкой Ади. ‎Мими расхохоталась, схватив Кристину в объятия. ‎— Ладно, сферами займёмся завтра. А сегодня... — она посмотрела на остальных. — Сегодня у нас появилась зацепка. И, кажется, мы только что сузили район поисков до целого измерения. Но это уже куда лучше, чем гладить шнурки... ‎Впервые за долгие дни в комнате Вирджинии Лефер снова пахло не тоской, а надеждой. И пусть эта надежда была размером с ягоду и вела прямиком в Ад... ‎* * * ‎— [5] ...Как видите, у многих из нас может случиться сосед по комнате. А у некоторых... Даже два... ‎Занавес из винного бархата, отлитого золотым светом софитов, разошёлся с шелковым шуршанием. Воздух в «Черной Орхидее» был не густым, а томным — дорогие духи, аромат выдержанного алкоголя и дым сигар создавали душную, интимную атмосферу. На сцене, в обрамлении позолоты и тёмного дерева, были трое: конферансье в безупречном, но до неприличия облегающем фраке и две девушки — Меги и Бет — в кружевных корсетах и чулках, их тела были совсем не намёком, а прямым предложением. ‎Зал, заполненный демонической элитой в дорогих костюмах и вечерних платьях, ответил не рёвом, а сдержанным, бархатным смехом. Зрители одобрительно кивали, попивая что-то очень дорогое из хрустальных бокалов. Это был не дикий разгул, а изысканное, циничное развлечение. ‎ ‎Биддли-ди, ди-ди-ди! ‎Биддли-ди, ди-ди-ди! ‎Бидли-ди, бидли-ди, бидли-ди, ди! ‎Две дамы! ‎А я единственный мужчина, да! ‎ ‎На сцене разворачивалась тщательно отрепетированная пантомима. Идеально отработанная хореография, нарочито кривоватая, неловкая, но при этом откровенная эротика. Выступающие улыбались во все тридцать два, трогая друг друга за все выступающие части тела, сценически имитируя половой акт. ‎Где-то далеко, на пустой галерке стояла фигура, что не была видна из зала в темноте. Джен. ‎Невольно потирая раскрасневшиеся и покрытые морщинками руки от долгого пребывания в воде во время мытья посуды, она глядела на сцену. ‎Неловкость от такой тотальной откровенности перекрывала совсем другая эмоция — эстетический шок. ‎Джен, взращенная в красоте и эстетике, которой был привит вкус, сейчас недоумевала от топорности и пошлости. ‎ ‎Ему нравится! ‎И нам нравится! ‎Биддли-ди, ди-ди-ди! ‎Двое по цене одного! ‎Я для нас готовлю. ‎Я застилаю кровать. ‎А я каждый день ‎Зарабатываю нам хлеб насущный. ‎И общего у всех нас… ‎Бидли-ди, бидли-ди, бидли-ди, ди! ‎ ‎Моральные принципы, что были естественны для юной девушки, утонули в другом — кричащей неэстетичности. Гримасы были слишком грубы, шутки — слишком плоскими, а синхронные движения в такт дурацкому «бидли-ди» напоминали не танец, а работу неисправных механизмов. Но зрители внизу смотрели на это, как на само собой разумеющееся, и смеялись. ‎— «Неужели это и есть тот самый знаменитый шик «Орхидеи»? ‎Из потока мыслей вырвал щелчок зажигалкой слева. ‎— Среда... ‎Джен обернулась. Рядом стояла Кети, выдохнув дым и со скукой глядя на сцену. ‎— Прости, что? ‎— Говорю, среда. Тут уже давно не делают таких номеров. По пятницам и субботам этот номер дают только в антракте, а не в середине второго акта. Дурость полнейшая, но вот им... — кивнула она на гостей. — почему-то он нравится... ‎ ‎Ежедневно мы меняемся партнерами ‎И развлекаемся, как захотим. ‎Два лучше одного. ‎Но с тремя ничто не сравнится. ‎Я сплю в середине. ‎Я ложусь слева. ‎А я справа. ‎Но внизу еще осталось местечко, ‎Если вдруг вздумаете заскочить как-нибудь ночью. ‎Бидли-ди, ди-ди-ди! ‎ ‎Финальный куплет был встречен томным, одобрительным гулом. Бокалы звенели, чей-то низкий смех прорезал зал. Джен заметила, как одна из девушек на сцене на долю секунды позволила улыбке слететь с лица, и её взгляд стал пустым и усталым, точно таким же, каким был её собственный, когда она вытирала последнюю тарелку на кухне. ‎Музыка смолкла. Девушки в концепции номера смешно убежали за занавес, унося за собой конферансье. [6] Аплодисменты были оглушительными, кто-то кричал "браво". Оркестр снова оглушительно заиграл. Кети фыркнула и повернулась спиной, опираясь о карниз галереи и продолжая курить. ‎— А причем тут среда? — зачем-то спросила Джен. ‎— Кто его знает. Но почему-то ваш мир едва ли отличается от мира смертных, где существуют похмельные понедельники и апогей пятничного пьянства. ‎— Наш мир? ‎— О, детка, а ты не в курсе? Ну, доброе утро. Можешь поглядеть что бывает со смертными после этой преслувутой смерти. ‎— Ты..? ‎— Ага... — затянулась она. — И все те, кого ты встретила, когда открыла свои ангельские глазки. ‎Мельком Джен вспомнились лица: Мицуко, Мелике, Анна, Мэри, Муками. В её голове не укладывалось, что за изящными манерами и улыбками скрывались души, отбывающие вечное наказание. Это придавало их шуткам и цинизму новый, жутковатый оттенок. ‎— Но... Остальные? — Джен снова взглянула на пока пустую сцену. ‎— Демоницы. Думаешь, в куртизанки от хорошей жизни идут? Буквально всё, как у людей: кто-то кормит семью, кто-то думал, найдет легкие деньги. Еще неизвестно кто у кого списывал... ‎— А ты? — снова поглядела она на Кети. ‎— А я, считай, отрабатываю карму. Возможно, лучший вариант из тех, что меня мог ждать... ‎— Я знаю, что праведники попадают к Шепфа. Но что происходит здесь? ‎— День сурка. ‎— Что, прости? ‎— Каждый день одно и то же, малыш. Ну, Данте в чём-то был прав. На каждый грех, который тебе могут нарисовать от балды, ты получаешь своё наказание. Омрачается всё тем, что ты ежедневно забываешь где находишься, теряя рассудок. Бесконечный ночной кошмар. Инженеры пыток тут профессионалы. ‎— Что, варят смертных в кипящей смоле? — нервно улыбнулась Джен. ‎— Не без этого. Но это уже классика, которая не доставляет такого удовольствия местным креэйторам. А местные демоны и черти ходят пытать грешников, как на работу. Каждый понедельник с утра. В пятницу напиваются в драбадан. И стоят в бесконечных бюрократических очередях. О, да, всегда знала, что госструктуры на Земле — это филиалы Ада. ‎Кети рассказывала о местном биоме со скукой, как о чём-то будничном, хотя речь шла о мучениях попавших сюда смертных. ‎Джен задумалась. ‎— Что тебя так удивляет? — усмехнулась Кети, повернувшись к собеседнице. — Можно подумать, на Небесах иначе? ‎— Хм... Год назад, наверное, я бы с тобой поспорила, но... Однако, я не вижу здесь..! ‎— А они есть. — засмеялась Кети, и Джен мельком заметила выступающие острые клыки. — На шоу, конечно, не появляются, но сколько я уже видела здесь ангелов, что пользуются местными услугами анонимно. С регалиями, крошка, все такие напыщенные, а штаны с них стягиваешь, краснеют и пугаются, как котята. — расхохоталась она. — А потом снова приходят. ‎Джен поморщилась. ‎Кети снова расхохоталась, поглядев на нее, тронув за плечо. ‎— Не пугайся, тебя, видно, такой опыт не ждет. Отчего-то Бегемот оградил тебя от этого функционала. Хотя ты бы тут стала звездой на какое-то время. ‎— Фу, Кети... Погоди, Бегемот? ‎— Ага. Он владеет этим местом. На словах всё красиво, кабаре. На деле — дом терпимости. Ладно. Мне скоро выходить. Минут через сорок всё закончится. Надо будет после их ухода всё тут прибрать. Услышишь из комнат крики и скрипы кроватей, в обморок только не падай. — фыркнула она, оставляя её одну. ‎Кети не соврала. Примерно через час гости покинули заведение, не считая тех, что уединились по комнатам с местными артистками, оставляя после себя грязные бокалы на столах и пол в пятнах от разлитых напитков. ‎Несколько местных чертей довольно быстро унесли остатки грязной посуды и разнесли столы и стулья, оставляя вдоль стен. Джен стояла посреди зала с ведром и мокрой тряпкой на швабре. ‎— «Шепфа, и как я докатилась до жизни такой...» ‎Выдохнув, она молча принялась за работу, за выполнение которой она получала кров, еду и полную потерю себя для окружающих. Мысли о том «что дальше» были неуместны, потому как для начала нужно было сообразить что к чему и адаптироваться. ‎В тишине откуда-то из глубины заведения  Джен уловила первый, приглушённый стон, донёсшийся из-за одной из дверей. Невольно покраснев и поморщившись, она продолжила свою работу. Кети не шутила... ‎Особенно это её не беспокоило, отчего, погрузившись в работу, Джен сама не заметила, как замурлыкала себе под нос песенку, что когда-то насвистывал папа. ‎ ‎Из кувшина через край ‎Льётся в небо молоко ‎Спи, мой милый, засыпай ‎Завтра ехать далеко ‎Рассвета искал ‎Ушёл невредим ‎Меня целовал ‎Не ты ли один? ‎ ‎— Про сцену не забудь, звезда. ‎Джен дернулась, чуть не выронив швабру. Голос прозвучал прямо у неё за спиной — низкий, глубокий, словно далёкий раскат грома. ‎Она обернулась и замерла. Перед ней стоял мужчина, в котором с первого взгляда угадывалась первозданная, почти архитектурная мощь. Он был высок и широк в плечах, как гора, а его тёмная кожа на мощной шее и обнажённых предплечьях отливала в полумраке зала, как отполированный махагон. Силуэт его был монолитен — могучий торс, тяжёлые руки, — но его силуэт смягчала небольшая, округлая выпуклость живота, выдававшая в нём того, кто знал толк в земных удовольствиях и не гонялся за сухой мускулатурой. Это был топор, обёрнутый в бархат. ‎Его руки, сложенные на груди, были сплошь покрыты кольцами — массивными золотыми печатками с тёмными камнями, тонкими серебряными ободками, перстнями с причудливой резьбой. Каждое движение его ладоней, даже самое незначительное, отзывалось тихим звоном драгоценного металла. Но больше всего поражали глаза. На фоне тёмного лица они казались почти светящимися — холодного, пронзительного оттенка, в котором плавали вертикальные, как у большой кошки, зрачки. Этот взгляд изучал её без осуждения, но с безраздельным любопытством, будто он видел не испуганную девушку со шваброй, а редкий и занятный экспонат. ‎Он не улыбался. Его лицо, обрамлённое коротко остриженной седеющей щетиной, сохраняло невозмутимое, почти ленивое спокойствие. Но в этих светящихся глазах читалась бездна опыта, власти и того циничного знания, которое приобретается только за тысячи лет наблюдения за грехами и слабостями всех живых существ. ‎Джен сглотнула, прижав к груди швабру, как препятствие, которое было будто бы способно ее от чего-то защитить. ‎— Я не забуду. — медленно кивнула она, глядя ему в глаза, вмиг понимая кто перед ней. ‎— Начни-ка, с неё, куколка. ‎— Я... Хорошо... ‎Растерянно взяла она ведро и поднялась, став мыть пол там, под его пристальным взглядом. Тяжёлый, изучающий взгляд Бегемота давил на неё сильнее, чем вся гора грязной посуды на кухне. ‎— «Он что, сейчас будет проверять, как я пол мою? Что за чушь?» — пронеслось в её голове, и эта абсурдная мысль вызвала в ней тихий, внутренний бунт. ‎Однако помимо странного протеста, Джен ело навязчивое ощущение, что где-то она его уже видела. Не в книгах и не на портретах. Гораздо ближе. Но где — в упор не понимала. Словно воспоминание упорно ускользало, оставляя лишь тревожное чувство дежавю. ‎— Отложи ветошь, куколка. И встань в центр, где крест. — его голос не изменил интонации, он был таким же ровным и глубоким. ‎Джен выпрямилась, но не отпустила швабру, сжимая ту так, что костяшки побелели. ‎— В каком смысле? — её собственный голос прозвучал резче, чем она хотела. ‎В её голове мгновенно вспыхнула паника. — «Вот оно. Сейчас начнётся. Он будет оценивать меня, как товар. Как новую "артистку" для своих номеров». ‎Она мысленно уже примеряла на себя тот кричащий, пошлый костюм и чувствовала, как её тошнит. ‎В светящихся глазах Бегемота, казалось, мелькнула искорка понимания. Уголок его рта дрогнул на миллиметр. ‎— В прямом, малышка. Хочу примериться, раз уж ты тут. — он сделал неторопливый шаг вперёд. — Разметку для нового номера проверяю. Нужно понять, как свет ляжет на фигуру в центре зала. ‎Объяснение было настолько будничным, практичным и лишённым какого-либо намёка на похоть, что Джен на мгновение оторопела. Внутренняя тревога не утихла полностью — она всё ещё стояла перед одним из Князей Ада, — но острая паника отступила, сменившись смущённой растерянностью. ‎— А... Хорошо... — было всё, что она смогла выдавить, медленно опуская швабру и ставя её к ведру. Она сделала несколько неуверенных шагов к центру зала, к той самой точке, которую он указал, чувствуя на себе его тяжёлый, оценивающий взгляд. Но теперь она понимала — он оценивал не её тело, а её положение в пространстве. Или она просто пыталась себя в этом убедить... ‎— Хорошо... — как-то загадочно улыбнулся демон, потирая подбородок. — Очень хорошо... Как прекрасно всё получится... Ну, всё, можешь продолжать, крошка. Более тебя не побеспокою. ‎Бегемот вдруг обернулся, уходя в направлении двери. ‎Через несколько мгновений Джен осталась одна. Со шваброй, ведром, и колкой тревогой, что минуту назад здесь оценивался не объект в пространстве, а что-то совсем другое... ‎* * * ‎Яркое, но по-осеннему холодное солнце врывалось в кабинет советницы широкими столпами, в которых плясали пылинки. [7] Воздух был неподвижен и прозрачен. Дверь открылась без стука, и в проёме показалась Корнелия с конвоем. Без наручников. Её ввели и оставили одну с Касандрой. ‎Она стояла, сохраняя ту самую осанку, что не сломалась в каземате. Платье было чистым, волосы убраны, но в глубине зелёных глаз стояла такая усталость, но не обреченность. ‎— Корнелия, — голос Касандры прозвучал почти тепло. Она стояла у стола с хрустальным графином и двумя бокалами. — Прошу, присаживайся. ‎Вздохнув, Корнелия медленно, но без страха прошла вглубь кабинета и, чуть отодвинув кресло, села в него. ‎Солнце легло между ними, как пропасть. ‎— Позволь предложить тебе вина, — Касандра разлила тёмно-рубиновую жидкость по бокалам. Движения её были плавными, церемонными. — В честь твоего освобождения. Считай это... извинением Совета за ту чудовищную ошибку, что с тобой произошла. ‎Она протянула один из бокалов Корнелии. Их взгляды встретились над хрустальным краем. В воздухе повисло всё, что было между ними: общая юность, зависть, наследие Аментиуса, невысказанные обиды и знание о том, что в протянутом бокале находится смерть. ‎Корнелия взяла бокал. Пальцы её не дрогнули. ‎— Ошибка? — она мягко улыбнулась. — Не стоит извинений, Касандра. В конце концов, мы все служим Шепфе. Каждый как умеет. Иногда... самым странным образом. ‎— Именно так, — Касандра слегка наклонила свой бокал в её сторону. — За твоё здоровье. И за первые дни настоящей свободы. Надеюсь, ты сумеешь... продлить их. ‎Это была не угроза. Это была констатация. ‎Корнелия подняла бокал к губам. Она видела в глазах Касандры холодный, изучающий интерес. Сделает ли она последний шаг к спасению? Вскрикнет ли, попросит пощады? ‎Корнелия сделала маленький глоток. Вино было терпким, с горьковатым послевкусием полыни. ‎— Благородное вино, — тихо сказала она, залпом опрокидывая в себя остатки жидкости и ставя бокал на стол. — Спасибо за него. И за... освобождение. ‎Она не стала ничего просить. Не бросилась к ней в ноги. Она просто выпила, приняв предложенную ей игру и сделав в ней свой ход. Её молчание было громче любого крика. Оно говорило: «Моя жизнь стоит меньше, чем его наследие». ‎На лице Касандры на мгновение промелькнуло нечто вроде уважения, смешанного с досадой. Ставка не сработала. ‎— Я рада, что ты ценишь момент. — Касандра отпила из своего бокала, её взгляд стал отстранённым. — Ты свободна. Постарайся... порадовать себя этими днями. Мир за стенами тюрьмы так прекрасен. И так хрупок. ‎Корнелия медленно поднялась. ‎—Я постараюсь, — её голос был ровным. — Прощай, Касандра. ‎Та поглядела на неё задумчиво из-под бровей. ‎— Прощай... Корнелия... ‎Дверь закрылась. Касандра осталась одна в луче холодного солнца, глядя на пустой бокал Корнелии, оставшийся на столе. Она не получила чертежей. Но она сделала кое-что иное — она дала Корнелии надежду. Самую ядовитую и самую короткую надежду на свете. Теперь оставалось лишь подождать, когда та сама приползёт обратно, моля о противоядии. Или упадёт замертво через пару дней, унося тайну «Светоча» с собой. В любом случае, Касандра не проигрывала. Она просто меняла тактику. ‎Площадь была залита последним солнцем, и лишь облетающая листва и холодный ветер говорили о том, что скоро придет зима, а солнце... Теплое солнце оставит мир до весны. И навсегда для неё... ‎Корнелия сделала глубокий вдох. Свобода пахла ветром, пылью и горьким миндалём. Она знала, что идёт умирать. Но она шла на волю. И этот последний глоток свободы, отравленный и прекрасный, принадлежал только ей. ‎_________________________ ‎ ‎Когда-то я видела будущее, а теперь я не вижу ничего. ‎Мне выкололи глаза и отправили домой собирать вещи, ‎Чтобы слоняться по кухне в поисках остатков вдохновения. ‎Я когда-то предсказывала будущее, но мне отрезали язык ‎И отправили стирать белье, чтобы подумать над своим поведением. ‎Но это не я, это всё песня! ‎ ‎Вы видите меня? ‎Я не вижу вас. ‎Всё, что я, как мне казалось, знала, скрылось из виду ‎Из-за той слепоты, на которую меня обрекли. ‎Вы слышите меня? ‎Я не слышу вас. ‎К каждой песне, которую, как казалось, я знала, я стала глуха, ‎И мне больше некому петь. ‎ ‎Все боги были одомашнены, ‎И небеса переоценены, ‎И все церкви закрыли двери. ‎Что ж, можете возносить свои жалобы прямо к Богу. ‎Я продолжаю смотреть на мир с удивлением, ‎Пока цветут розы... ‎ ‎Примите меня обратно! ‎О, пьяные боги смерти! ‎Вы знаете, что я всегда была вашей любимой дочерью! ‎ ‎Вы видите меня? ‎Я не вижу вас. ‎Всё, что я, как мне казалось, знала, скрылось из виду, ‎И если я побегу достаточно быстро, ‎Могу ли я развалиться на части, ‎Как пали империи и рухнули храмы в моем сердце?.. ‎__________________________ ‎[1] — Infinity Stream «Melancholic Waltz» ‎[2] — Lucas King «Judgement» ‎[3] — Peter Gundry «The Vampire Masquerade» ‎[4] — Infinity Stream «When the Lilacs Bloomed» ‎[5] — London Cast of Cabaret «Two Ladies» ‎[6] — Moka Efti Orchestra «Babylon Charleston» ‎[7] — Joshua Kyan Aalampour «Return to Versailles» ‎{ТИТРЫ} — Florence and the Machine «Cassandra» ‎