Цветы Зла

‎Утренний свет, тусклый и пыльный, пробивался сквозь высокие витражные окна «Черной Орхидеи», бессмысленно окрашивая в цветные пятна пустые столики и покрытый воском бар. Воздух ещё хранил вчерашний запах табака, дорогих духов и чего-то кисловатого — смесь похмелья и отчаяния. Джен, склонившись над одним из столов, с затекшей спиной и покрасневшими от воды руками, водила тряпкой по и так уже чистым столам. Каждое движение было метрономом, отмеряющим её новую, унизительную реальность. ‎Четверг. Сегодня шоу не будет. Но внешний вид этого места должен был сохранять свою идеальность при любых обстоятельствах. ‎И именно тогда, когда с натиркой столов было закончено взгляд Вирджинии упал на смятую газету, брошенную кем-то на барную стойку. Листок дешевой бумаги, обычно заполненный сплетнями о демонической знати и сводками с фронтов необъявленных войн. Но сегодня её, словно кинжалом, пронзил заголовок на третьей полосе: ‎

‎«СОВЕТ ПРИНЁС ИЗВИНЕНИЯ»

‎

‎Сердце ёкнуло, замерло, а затем забилось с такой бешеной силой, что в ушах зазвенело. Джен отставила таз с грязной водой с грохотом и швырнула в него тряпку, вцепившись в газету пальцами, оставляющими грязные отпечатки на бумаге. ‎

‎«В связи с отсутствием состава преступления и исчерпывающим закрытием дела, г-жа Корнелия Лефер была вчера днём освобождена из-под стражи. Все ранее выдвинутые подозрения сняты. Совет приносит свои официальные извинения г-же Лефер и её семье за причинённые неудобства и выражает надежду, что кратковременное недоразумение не омрачит её возвращение к нормальной жизни. Пресс-служба Совета Столицы.»

‎ ‎Она прочла. Потом еще раз. И еще. Слово за словом, впитывая, проверяя, не мираж ли это. «Освобождена... Сняты... Извинения...» Каждое слово было глотком чистого воздуха после долгого удушья. Мама... на свободе. Жива. Цела. ‎— «Мне нужно увидеть маму! — пронеслось в голове паническим, лихорадочным вихрем. — Шепфа... Как же мне... Телеграмму? Письмо? Нужно выбраться отсюда, нужно... Она бы не отправилась в тот дом, что был выделен в Столице, но тогда...» ‎— Ты тут кое-что обронила... принцесса Вирджиния... ‎Голос был холодным, ровным и абсолютно безразличным, как сталь. Джен резко обернулась, инстинктивно сжимая в руке газету. В нескольких шагах от неё, в луче утреннего солнца, выхватывавшем из полумрака кружева её пеньюара и холодную гладь причёски, стояла Анна. Два тонких, изящных пальца вампирши держали за уголок маленькую, но такую знакомую карточку. Удостоверение личности. На нём было её имя, её фамилия и её прежние, безмятежные глаза. ‎Джен выпрямила спину. Страх был роскошью, на которую у неё не было ни времени, ни сил. В её глазах, уставших, но ясных, вспыхнули лишь стальные искры решимости. ‎— Анна... — произнесла она, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо, без тени просьбы или подобострастия. ‎Уголок идеального рта Анны дрогнул в едва уловимой усмешке. ‎— Врать грешно, тебе не рассказывали, ангелочек? — она медленно, будто наслаждаясь моментом, повертела карточку перед собой, разглядывая фотографию. — «Вирджиния Лефер. Академия Столицы». Какая прелесть. — иронично проворковала она. ‎— Пожалуйста, верни мне мою вещь, — сказала Джен, не двигаясь с места. Её поза, несмотря на внешний вид и растрёпанные волосы, вдруг вновь обрела ту самую леферовскую осанку. ‎— Тебе она, судя по всему, не особенно отныне нужна... Джулия, — Анна произнесла её вымышленное имя с ядовитым сладковатым оттенком, делая шаг вперёд. Её взгляд скользнул с удостоверения на Джен, а затем на газету в её сжатой руке. — Или... я что-то путаю? Может, у тебя есть что рассказать? О том, кто ты. И почему пресс-служба Совета вдруг так трогательно заботится о твоей... «нормальной жизни»? ‎Тишина в зале повисла густая и звенящая. Джен понимала: лгать бесполезно. Доказательство было в руках у этой женщины. Любая попытка отнекиваться лишь усугубит положение и отдалит её от единственной цели — увидеть мать. Правда была её единственной валютой и единственным оружием в этой игре. ‎Она медленно выдохнула, встречая ледяной взгляд Анны. ‎— Да, — тихо, но чётко сказала Джен. — Моё имя — Вирджиния Лефер. Корнелия Лефер — моя мать. И эта газета... — она чуть приподняла смятый листок, — значит, что сейчас она одна. И ей, возможно, нужна моя помощь. Можешь оставить эту карточку у себя, она уже ничего не значит, но... Мне нужно уйти. ‎Анна усмехнулась, холодный блеск в её глазах предвещал нечто куда более неприятное, чем просто разговор. ‎— Пойдем-ка обсудим, птичка. ‎Её пальцы сжимали удостоверение так крепко, будто это был не кусок картона, а сама душа Джен. И вариантов не оставалось. ‎* * * ‎ ‎Апартаменты сикстета тонули в дымной завесе. Запах дорогих сигарет смешивался с ароматом благовоний, не в силах перебить тяжёлый дух откровений, витавший в воздухе. Все шесть женщин были здесь, каждая в своей излюбленной позе, но объединённые одним предметом, лежавшим на низком столике между ними. Муками, откинувшись на спинку дивана, медленно, словно взвешивая чью-то судьбу, взяла в руки удостоверение Джен. Мери, сидевшая напротив, держала в руках злополучную газету, её взгляд скользил по строчкам заметки, но мысли были далеко. Они молчали. Это молчание было густым, липким и куда более грозным, чем любые крики. ‎— И что же ты... Птичка, сразу не сказала кто такая? — нарушила тишину Муками, её низкий, бархатный голос прозвучал как приговор. — Как быстро всё бы решилось тогда... ‎Джен, стоявшая в центре комнаты, чувствовала себя подопытным образцом под стеклом. Она скривилась, пытаясь сохранить хоть крупицу достоинства. ‎— Думаете, было бы умно сразу всё сообщить? ‎Муками усмехнулась, коротко и беззвучно, мысленно согласившись с её доводом. Глупость тут была бы не к месту. ‎— Почему сразу не отправилась к своему жениху? — спокойно, почти отстранённо спросила Мери, наконец отрывая взгляд от газеты. — Убежать тебе явно уже не удастся. Поиски тебя — дело времени. ‎Вопрос, которого Джен боялась больше всего. Она потупила глаза, ощущая, как подкашиваются ноги, и беспомощно опустилась на ближайший стул. ‎— Я не знаю... — это был не шёпот, а выдох, полный искренней, мучительной растерянности. — Пока это единственное моё действие, которое не поддается объяснению в моей голове... ‎Где-то в углу комнаты фыркнула Кети. Чуть хохотнула Мери. ‎— Вполне логичное действие — побег от тюремщика, — бросила Кети, выпуская струйку дыма. ‎— Но! — Джен поднялась в каком-то порыве, будто её током ударило. — Это не так! Можно ли считать тюремщиком того, кто сидит с тобой в одной камере?! Он... Он заботился обо мне, он..! ‎Женщины все, как по команде, уставились на Джен молча. Их взгляды были разными — колючими, оценивающими, усталыми, — но в каждом читался один вопрос. ‎— Почему же ты тогда предпочла шаг в пустоту, а не шаг к сокамернику? — спокойно, как будто спрашивая о погоде, произнесла Мицуко. ‎— Я ведь уже сказала... Я не знаю... — Джен снова сникла, затем сглотнула, заставляя себя собраться. — Послушайте. — Её голос дрогнул, но стал твёрже. — Я подумаю об этом потом. Я... Мне нужно найти маму, понимаете? ‎— Из Черной Орхидеи никто просто так не уходит, — сухо, не глядя на Джен, отрезала Муками, перекладывая удостоверение из руки в руку. ‎— Я ведь не побег оправдываю, — попыталась парировать Джен. — Вы сами говорите, поиски меня дело времени. Да и куда мне идти?! Полиция Совета найдет меня в два счёта, если я задержусь, но мне нужно увидеть маму. Я не знаю что с ней, я не знаю ничего! И моя мама... Я не видела её несколько недель... — в её голосе прозвучала та самая, детская нота, которую она так старалась подавить. — И если поиски меня дело времени, то, возможно, это мой последний шанс увидеть её, когда мой статус схлопнется, как наручники. ‎— Какое милое стремление... [1] — удивительно спокойным, почти нежным показался голосок Мелике. — Анна, если б у тебя была дочка с таким стремлением рвущаяся к тебе? — колко хохотнула девушка. ‎— Заткнись, Мелике, — шикнула Анна, её лицо оставалось каменным. — И о своём сыне думай. ‎Мелике расхохоталась горько, и этот смех был похож на предсмертный хрип. ‎— Ну, мой сын хотя бы глаза открыл, а твоих детей и вовсе не существовало! Ты тут единственная, кто вряд ли поймет! ‎— Мелике, тебе бы и впрямь захлопнуться, — спокойно, но с железной нотой в голосе проговорила Мери. ‎— Ой, да ладно вам?! — продолжала девушка, её голос срывался на визг. — Все такой бессердечной нечистью заделались?! Можно подумать ни одна из вас ночью в подушку о своей судьбе не рыдает! Что, Анна?! Забыла уже заплаканные глаза детей, что звали свою мать, когда бездыханный труп той валялся в соседней комнате?! ‎— ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ!!! ‎В Мелике полетела какая-то тяжелая статуэтка с оглушительным грохотом, разбиваясь о стену в сантиметрах от её головы. ‎Женщины тут же подорвались, как пружины. Кети схватила за руки Анну, чьё лицо исказилось первобытной яростью, а Мицуко встала между ней и Мелике, как бы отталкивая обидчицу и ограждая от ответного нападения на Анну. Девица нервно хохотала, её восточные черты искривились в гримасе, пока взгляд Анны метался по её силуэту, ища уязвимое место. ‎— Отпусти меня, Кетрин! Я убью её сейчас! Я ведь убийца! Убила собственного мужа, его любовницу и их общих детей! Убила, да!!! Потому что этот ублюдок унижал меня за бездетность! А сам настрогал отпрысков с этой шлюхой! И совесть нигде не ела, что только моё приданое держало его на плаву! Я убийца! А ты святая?! Не ты ли убила сына своей соперницы, когда твой собственный сын перестал дышать через два дня после рождения?! ‎— Она смеялась надо мной! У меня ничего не было! Ничего, когда я оказалась в гареме! И только сын!!! Сын, которого у меня забрала Смерть!!! ‎Мелике вырвала руки и, разрыдавшись, выскочила в соседнюю комнату. Анна тоже одернула руки, которые держала Кети, и, стиснув зубы до хруста, поправила рукав пеньюара с ледяным, смертельным спокойствием. ‎— Нашлась благодетельница... Что ты смотришь?! — вдруг взглянула на Кети, её глаза пылали. — Будто я не права! Она одна несчастная! Сын у нее умер! — она подняла глаза, крикнув вдогонку убежавшей девушке. — Кетрин собственными руками задушила пятерых сыновей! ‎— Анна... — процедила Кети, в её голосе впервые прозвучало предупреждение. ‎— Она не чужих, а своих убила! Ты в рабство попала?! В то рабство, где тебе покупали цацки и кормили, как корову на убой?! Так сравни рабство Кетрин, что десять лет прожила в сыром подвале, пока один ублюдок над ней издевался! ‎— Анна! — не выдержала Кети и дала той звонкую пощечину. ‎Тишина обрушилась на комнату, внезапная и оглушительная. Анна замерла, лишь её щека заалела. Она резко выдохнула, замолчав. ‎— Прости, — сухо проговорила Кети, отходя к окну и с силой закуривая, её пальцы слегка дрожали. ‎Сидевшая все это время спокойно Мери, вдруг заговорила, её голос был тихим и усталым, будто она говорила не с ними, а с призраком. ‎— Моя бы принесла кучу проблем... И сама бы стала изгоем. Дочь без отца... Надеюсь... Она там, где нужно... ‎— Муками, отпусти её, — послышался голос Мицуко, всё такой же ровный и безмятежный. — Пусть хоть какая-то мать, познает любовь своего ребёнка. ‎С этими словами она бесшумно ушла в соседнюю комнату, видимо, за Мелике. ‎В помещении повисла тишина. Кети курила, глядя в запылённое окно. Мери снова уставилась на газету, но взгляд её был пустым. Анна, вытянувшись как струна, стояла у противоположной стены, отвернувшись ко всем. Муками задумчиво крутила массивное кольцо на пальце, её взгляд был прикован к удостоверению на столе. ‎Джен стояла посреди этого взрыва чужих трагедий, боясь пошевелиться, пытаясь осмыслить ад, который оказался громче и реальнее, чем всё, что она видела до этого. Её собственная драма на мгновение показалась ей ничтожной и такой, какой-то... чистой, на фоне этой кровавой, вековой грязи. ‎— Иди. — вдруг послышался голос Муками, разрывая тягостное молчание. Она не смотрела на Джен, её взгляд был устремлен куда-то вглубь комнаты, в прошлое или будущее. — Но завтра утром, ровно на рассвете ты должна быть здесь. Я головой отвечаю за твоё возвращение. ‎Джен, всё ещё оглушённая бурей чужих исповедей, скептически скривилась. ‎— Такая ценность в простой уборщице? ‎Муками медленно покрутила карточку в пальцах, как бы оценивая её истинный вес, а затем протянула Джен. ‎— Судя по открывшимся обстоятельствам, да... ‎Она поднялась с дивана и, не сказав больше ни слова, покинула апартаменты, оставив за собой шлейф тяжёлых раздумий. Джен, сглотнув ком в горле, стала спешно собираться. Взяв в руки удостоверение, она на мгновение замерла, ощущая его холодную поверхность. Это была связь с прошлой жизнью, с её именем, которое теперь могло стать опасным. Подумав, она решительно отложила его в сторону, на бархатную обивку стула. Быть «никем» сейчас было безопаснее. ‎Собрав немногочисленное, что могло бы понадобиться в этом тайном недолгом отсутствии, Джен замерла в странном ощущении и постучалась в косяк соседней комнаты, откуда еще были слышны всхлипы Мелике. ‎— Можно?.. — тихо постучала она в косяк. ‎— Входи, — спокойно ответила Мицуко, держа в руках стакан воды для Мелике. ‎Джен осторожно вошла. Мелике сидела на низком тахтане, её кукольное лицо было распухшим от слёз, но в глазах уже не было истерики — лишь глубокая, неизбывная усталость. ‎— Спасибо, — тихо сказала Джен, обращаясь к обеим. — Мне действительно это важно. И... — её взгляд упал на Мелике, — твой сын у Шепфа. Я уверена. ‎— Шепфа вашего нет больше, — проговорила девушка, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Её голос был плоским, лишённым надежды. — Важно лишь то, что я здесь... А могла быть в ловушке вечного ужаса, если бы не она... ‎— Она? — захлопала глазами Джен, не понимая. ‎— Лилит, — вздохнула Мицуко, поправляя прядь идеально гладких волос. — Каждая из нас должна была стать вечной жертвой чудовищной машины мучений, но каждый раз в самый последний момент являлась она. Лишь один кивок головы — и любое распоряжение становилось недействительным. ‎— Живых в мире мертвых нет, — задумчиво, словно вспоминая давний кошмар, проговорила Мелике, потирая шею, на которой не было видимых следов, но память о чём-то жила в мышцах. — И тогда после её кивка являлся Асмодеус, обращая каждую в нечисть... ‎— А потом нас отдавали Бегемоту, — безразличным тоном закончила Мицуко. — Её называли безумная госпожа. И верно, отменить наш приговор могла лишь безумица. Или та, что как мать познала самую большую боль... ‎Джен замерла, переваривая услышанное. Лилит... Мать Люцифера?.. ‎Позади Джен послышались лёгкие шаги. Чиркнула зажигалка. В дверном проёме, опершись о косяк, стояла Кети. ‎— Ад после смерти... — протянула она, выпуская струйку дыма. — И едва ли вашего Бога интересовала та боль, что привела к свершенным нами убийствам. — Её жёлтые кошачьи глаза холодно сверкнули в полумраке. — Лишь её... Нашу безумную благодетельницу. ‎— Да будь вы сами... — промурлыкала Мелике, глядя в пустоту, — на нашем месте... ‎Кети коротко и безрадостно выдохнула дым, перебивая заученную до конца фразу. ‎— Выдвигайся, пташка. Время идёт. * * * ‎— Мать честная! Это что за явление?! ‎Из цепких рук черта с торчащими клыками выпала кипа каких-то бумаг. [2] ‎— Приветики, Гнилозуб. ‎Хищно улыбнулась Мими, убирая прядку черных, как смоль, волос за ухо. ‎— А папа дома? ‎— Чей? — почесал затылок чёрт. ‎Юная демоница картинно закатила глаза. ‎— Твой, Гнилозуб. Я с этими двумя тряслась в вертолёте сквозь всю магистраль ради того, чтобы узнать дома ли твой папаша, по-твоему? ‎Кивнула она на стоящих позади себя Ади и Сэми. ‎— Ну... — потёр тот подбородок и стал подбирать упавшие свитки и бумаги. — Мой-то пёс его знает где. А ваш дома, как же! ‎— С этого и стоило начинать. Идемте, ребят. ‎— Так мне бы предупредить! — крикнул вдогонку чёрт. ‎— Ой, Гнилозуб, можно подумать тут этакая подготовка нужна! ‎Все трое скрылись за дверями, ведущими на лестницу вверх. ‎— Мими, а ты уверена, что твой отец в курсе где та, кого ищут все, и в Столице, и в Аду? — с сомнением спросил Сэми. ‎Ади хохотнул, пихнув плечом ангела. ‎— Идея говно, Сэми. Разворачиваемся и проделываем бесцельно путь в обратную сторону! ‎— Но ведь если бы кто-то знал..! ‎— Если бы кто-то из местных об этом знал, Сэми, то точно никому бы не сказал! — парировал Ади. ‎— Мой папа — один из приближенных Мессира. И если её нашли, он будет знать об этом. Нам нужно хотя бы убедиться, что если Джен нашлась, то с ней хотя бы всё в порядке! ‎— В порядке... В Аду... — хохотнул Ади. — Ангелу... Просто вип-условия! ‎Лестница наконец закончилась, и Мими пихнула рукой дверь, оказываясь в просторной гостиной. ‎— Папа! Пап?.. ‎— Чей это голосок снова звенит в моих владениях?! Не самой ли вредной маленькой демоницы?! ‎Перед тремя молодыми людьми будто из ниоткуда, из недр комнаты выплыла фигура демона Мамона, что в секунду распростер объятия, а Мими тут же кинулась к нему обниматься. ‎— Ты что, снова сбежала, малышка?.. ‎— Ну, так, чуть-чуть... Пап, это Ади и Сэми. ‎— Аааа! — протянул тот с хищной улыбкой. — Как же, как же, столько рассказов... ‎Парни будто чуть-чуть вытянулись под взглядом древнего демона, пока тот их сканировал взглядом. ‎— Папа, мы ненадолго. По очень и очень важному делу. ‎— Сколько? — с добродушной улыбкой выдохнул Мамон, глядя на дочь. ‎Мими игриво закатила глаза. ‎— Нууу... Это мы можем попозже обсудить. А вообще..! ‎— Мы ищем Вирджинию. — послышался голос Сэми. ‎Взгляд Мамона посерьезнел. Снова взглянул на дочь. ‎— Серьезные молодые люди, сразу к делу. ‎— С другими не дружу. — кокетливо откинула она прядку волос назад. — Пап?.. Есть что? ‎Где-то с другой стороны послышался цокот каблуков и перед всеми появилась фигура женщины в откровенном платье и мундштуком между двух пальцев правой руки. ‎— Вирджинию Лефер ищут уже давно. Как понимаете, не нашли. Здравствуйте, молодые люди. Милая. — протянула демоница свободную руку дочери. ‎Мими подошла к матери, получая приветственную ласку. ‎— Совсем не нашли?! — округлил глаза Ади. — Так не бывает! Мы что, впрямь единственные владеем зацепкой? Или что, двенадцатилетняя пигалица умнее Сатаны?! — воззрился он на Сэми. ‎Мамон и Элиза переглянулись. ‎— А вот теперь поподробнее. — усмехнулся Мамон. ‎— Кристина тут... С траекториями задачку решала... И, судя по этим задачкам, Вирджиния должна быть где-то в Аду. А вернее, в одном конкретном участке. — закусила губу Мими. ‎— Мы даже рассчитали и отметили территорию! — парировал Сэми. ‎— Так-так... — протянул Мамон. — Интересно... Покажешь? ‎— Пап... Нам очень нужно её найти, понимаешь?! ‎— Да я всё понимаю. Милая, её всем нужно найти. ‎— НО ТОЛЬКО НЕ КАСАНДРЕ!!! — в один голос выпалили все трое. ‎— Покажите мне на карте что вы там насчитали. — протянул руку Мамон. — Я узнаю что можно с этими вашими рассчетами сделать... ‎Сэми тут же вытащил кусок потертой карты, на которой они накануне черкались, отмечая точки. ‎— А что же, малышка Кристина в Академии? — затянулась Элиза. — Корнелия её не забрала? ‎— Мама, но Корнелия же... ‎— Выпустили. Вчера днём. ‎Повисла тишина. Трое друзей переглянулись. ‎— Как отпустили?.. — на выдохе спросил Ади. ‎— Подробностей не знаю. В газете сегодняшней написали. — протянула она дочери газету. ‎Мими судорожно развернула статью, парни, встав позади нее, вчитались. ‎— Это значит... ‎— Она дома!!! — невольно подпрыгнула Мими. — Обвинения сняли!!! ‎— Погоди, но если об этом написали прям в газете, так значит и Джен могла... ‎— Могла тоже это прочитать! ‎— Что ж, если ваша подруга, действительно это прочла, а ваша картографическая теория верна, — приподнял Мамон переданную карту, — вероятно, скоро она сама даст о себе знать. ‎— Нам нужно навестить Корнелию! — сходу выпалила Мими, распахнув глаза и глядя на парней. ‎— Если Джен жива, значит она где-то функционирует и видела газету... — задумался Сэми. ‎— И куда она пойдет?! Конечно к матери! Ну, ребят!!! — продолжала восторженно сыпать теориями Мими. ‎— Стоп, стоп, стоп! — поднял ладони Ади, остужая эмоциональный порыв подруги. — Радоваться рано. Корнелию отпустили. Официально. С извинениями. Вы вообще читали, что тут написано? «Кратковременное недоразумение». ‎Все в комнате замерли, глядя на него. Мими будто напряглась, Сэми продолжал размышлять, родители Мими казалось позволяли молодым людям самим размотать клубок, лишь наблюдая. ‎— Касандра своих ошибок не признаёт. — продолжил Ади. — Это может быть ловушка. Стоит Джен появиться у матери — их возьмут обеих, как сообщниц. Джен не дура, она это понимает. Мы — тоже. Поехать туда сейчас — это подписать ей и её матери смертный приговор. ‎— Ваша подруга, если она умна, не пойдёт к матери. — подал голос Мамон. — Это первое место, где её будут ждать. И... хм... там уже наверняка незваные гости, чтобы ловить её на приманку. ‎— Но тогда их нужно предупредить! — снова всколыхнулась Мими. ‎— Нет. Сейчас любое движение в ту сторону — это сигнал. Лучшее, что вы можете сделать — создать шум в другом месте. Отвлечь внимание. Заставить Касандру смотреть на вас. — недвусмысленно, будто намекая на что-то, проговорил Мамон. ‎Повисла пауза. Ребята задумались. ‎— А давайте... — усмехнулся вдруг Ади. — Теперь навестим ещё одну маму, мою. ‎— Лишь бы где-то побарагозить. — вздохнул Сэми. ‎— Да. И делать это дома куда комфортнее, чем в кандалах Академии. К тому же, порасспрашиваем местных чертей, вдруг что знают. — с какой-то странной ухмылкой проговорил Ади. ‎— О, нашли кого слушать. — фыркнула Элиза. ‎— Это показания свидетелей! — защитила друга Мими. ‎— Идите уж, матерые следователи. — выдохнула демоница. ‎* * * ‎Кабинет Касандры был погружен в неестественную тишину. [3] Она не работала, а стояла у окна, наблюдая, как лучи заходившего солнца окрашивали шпили Столицы в цвет старой крови. В этом молчании был звон — звон вновь казалось вернувшегося могущества. ‎Дверь открылась без стука — наглость, на которую мог бы позволить себе лишь один. Но сегодня в этой наглости сквозила отчаянная попытка сохранить остатки власти. ‎Граф Ормонд фон Арквейл вошел. Его осанка по-прежнему была прямой, а костюм — безупречным, но что-то ушло. Исчезла та аура непоколебимого превосходства, что всегда окружала его, словно морозный ореол. Теперь он был просто уставшим стариком, несущим на своих плечах груз рушащейся империи. ‎— Касандра, — его голос, обычно звучавший как обледеневшая сталь, был приглушенным и лишенным прежних ноток снисхождения. ‎— Граф, — она обернулась медленно, не предлагая сесть. Её взгляд был холодным и пустым, как поверхность ледника. — Какими судьбами? Я не ожидала видеть вас снова в здании Совета. Разве что в кандалах. ‎Он промолчал, проглотив оскорбление. Его челюсть напряглась, но он заставил себя сделать шаг вперед, сжав набалдашник трости. ‎— Давай опустим этот театр, — просипел он. Говорить «давай» с Касандрой было неслыханной фамильярностью, но и это было признаком его отчаяния. — Ты добилась своего. Наш дом трещит по швам. Союзники отворачиваются, долги растут, а имя Арквейлов в обществе стали произносить шепотом, с усмешкой. ‎— Я ничего не добиваюсь, граф, — парировала она, подходя к столу и беря в руки хрустальную безделушку. — Я лишь наблюдаю, как правосудие... медленно, но верно, делает свою работу. Плеть сплетается из многих нитей. И ваша семья предоставила для неё самый прочный материал. В особенности ваш внук. ‎— Прекрати! — его голос на миг сорвался, выдав ту ярость и страх, что он тщательно скрывал. Он снова овладел собой. — Забыла, как оказалась на своём месте?! С чьей помощью? Решила отгрызть руку, которая тебя кормила?.. ‎— С той лишь оговоркой, что рука всё туже затягивала шипованный ошейник, граф. — уголок ее губы подернулся в усмешке. ‎— Ааа, вот оно что... Вот ты и призналась, неблагодарная нахлебница... Условия. Назови свои условия. Что потребно, чтобы прекратить это... это шельмование? ‎Касандра вдруг мягко рассмеялась и спокойно села за свой стол. ‎— Шельмование? Я не палач, пришедшей за головой свергнутого короля. Я пришла сюда строить порядок и блюсти волю Шепфа. Никакие сделки не излечат мир. И, к несчастью, ваша семья это яма гнили на пути в «светлое завтра». Вы гангрена. И чтобы спасти жизнь... Я отсеку зараженную руку. ‎— Да только эта зараженная рука посадила тебя на это место. ‎— Цель оправдывает средства, граф Арквейл. Вы уж точно знаток этого вероисповедания. — заглянула она ему пронзительно в глаза. ‎Он замер, и в его глазах мелькнуло неподдельное, животное потрясение. Он понял. Это был не торг. Это был приговор. ‎— Ты... ты хочешь уничтожить нас полностью? — он прошептал это так, будто сам не мог поверить в услышанное. ‎— Я хочу очистить Столицу от всего прогнившего, — её голос прозвучал почти что с религиозным фанатизмом. — Чтобы ничто не омрачало светлое будущее, которое мы строим. Ваш внук стал тем самым гнилым яблоком, что продемонстрировал всем болезнь всего дерева. И дерево это подлежит вырубке. ‎Ормонд фон Арквейл отступил на шаг. Впервые за всю свою долгую жизнь он стоял перед кем-то, кто не боялся его, не уважал и не желал его богатств. Он стоял перед безумием, одетым в мантию праведности, и это безумие было сильнее любого его могущества. ‎— У тебя нет жалости, — выдавил он, и это прозвучало как последнее, беспомощное проклятие. ‎— Жалость — роскошь, которую я не могу себе позволить, — ответила Касандра, поднимаясь из-за стола и поворачиваясь к нему спиной и вновь глядя в окно. — Процесс продолжится. И я советую вам готовиться к его итогам. А теперь... прощайте, граф. У меня есть город, которым нужно управлять. ‎Он простоял ещё несколько секунд, понимая, что любое слово будет стоить ему последних остатков достоинства. Затем, не сказав больше ни слова, граф Ормонд фон Арквейл развернулся и вышел. Его уход был красноречивее любой мольбы — это было молчаливое признание полного и безоговорочного поражения. ‎Дверь закрылась, и Касандра позволила себе холодную, беззвучную улыбку. Эта оппозиция была сломлена. Оставалась лишь одна. ‎* * * ‎Пространство таверны в лучах красно-оранжевого солнца казалось почти пустым, когда дверь открылась и на пороге оказались трое. ‎Пахло дымом, вчерашним пивом и жареным мясом. За одним из столов, уткнувшись в ворох бумаг, сидела Съюзен. Она что-то прилежно выводила на листе, изредка покусывая кончик пера. За барной стойкой лениво перетирал бокалы костлявый чёрт с вечно сонным выражением лица. ‎— Мам? — позвал Ади, подходя ближе. ‎Съюзен подняла голову. Усталые глаза подозрительно осмотрели троицу, но на губах дрогнула едва заметная улыбка. ‎— Сбежали, — констатировала она, откладывая перо. ‎— Мы не сбежали! Мы... в учебный выезд, — тут же нашлась Мими. ‎— В мою таверну, — безразлично протянула Съюзен. — Садитесь. Сейчас будет еда. ‎Она не спрашивала, хотят ли они есть. Она знала. Через минуту на их столе стояла дымящаяся миска с густым мясным рагу и ломоть грубого, ещё тёплого хлеба. ‎— Ну что, следователи, — женщина расставляла тарелки перед ребятами, — Нашли свою пропажу? ‎— Нет, — мрачно буркнул Ади, размазывая хлебом подливу по тарелке. — Но кое-что прояснилось. Корнелию-то выпустили. ‎Съюзен медленно кивнула, её взгляд стал внимательнее. ‎— Читала. Наконец-то одумались. Значит, и Кристину забрала? ‎Вопрос повис в воздухе. Трое переглянулись. ‎— Кристина в Академии, — скривился Сэми, — странно, что Корнелия не приехала просто, чтобы увидеть её. ‎— А чего ты лыбишься? Эй! — шлепнула Ади по руке Мими. [4] ‎— Вот в том-то и дело, что нет, — Ади отложил ложку и посмотрел на друзей. — Её маму выпустили, а Крис так и остаётся под крылом у Касандры, пусть и формально. Улавливаете абсурд? Мать, с которой сняли все обвинения, не может забрать своего ребёнка. ‎— Да почему не может-то? — скептично скривился Сэми, жуя. — Ребят, её только вчера выпустили, мы не знаем обстоятельств. Может, она уже едет. ‎— Фигня это всё! — воскликнул Ади. — Корнелия это приманка для Джен! ‎— Погодите-ка... Папа сказал... Создать шум... ‎— Вот! Об чём я вам и толкую!!! ‎— Сэми! — невольно отодвинула тарелку Мими. — Мы придурки! ‎— А чего вы хотите? Устроить революцию? Верните матери дочь? ‎— ДА!!! — в один голос воскликнули ребята, воззрившись на друга. ‎Сэми закатил глаза. ‎— Да, и нас через минуту упакует тайная полиция. ‎— Молодость простит всё! — бросил ложку Ади. — Пишем петицию!!! ‎— Какую петицию?! Давайте хотя бы запрос отправим, потому что..! ‎— Кому ты пожалуешься, умник? — фыркнул Ади, но в его глазах вспыхнул знакомый им всем азартный огонёк. — Касандра — это и есть закон в Столице. Но... — он сделал паузу для драматизма, — ...если про этот абсурд узнают все... если поднять шум... ‎Мими подхватила мысль на лету: ‎— Если официально потребовать объяснений! Не тайком, а так, чтобы все видели! ‎— Мы можем написать официальное ходатайство! От имени студентов Академии! Чтобы Кристину вернули матери! — продолжал Ади. ‎— И отправим его не только в Совет, — всё больше разгораясь, добавила Мими. — А в газеты! В студенческие советы других факультетов! Пусть все знают, что Касандра творит! ‎— Звучит, как что-то... ‎— Сэми... Наша задача помочь Джен. — пронзительно заглянул в глаза ангела Ади. — Если она сейчас направляется к матери, мы должны сделать так, чтобы ей ничего не мешало. ‎— Да даже если она не едет к Корнелии, надо сделать всё, чтобы про Джен все забыли! — парировала Мими. ‎— Ладно... Тогда нужна бумага. — выдохнул Сэми. ‎Съюзен, наблюдавшая за ними у барной стойки, отвлеклась от рабочих бумаг. Потом она коротко и одобрительно хмыкнула. ‎— Ну что ж, революционеры. Бумага и чернила у меня есть. Только сформулируйте всё покрепче. Чтобы пришить их по всем правилам. ‎Они замолчали, смотря друг на друга, осознавая гениальность и абсолютное безумие этого плана. ‎— Вот, — поставила она на стол необходимое, и чернильница грозно звякнула. — Ваше оружие. Только смотрите, не разлейте. Оттирается хуже, чем кровь. ‎— Так. Пишем: «Мы, нижеподписавшиеся...» ‎— Слишком скучно! — тут же перебила Мими, выхватывая перо у него из рук. — Надо с размахом! «Кричим во весь голос! Требуем!» ‎— Это петиция, а не революционный листок, — попытался вставить слово Сэми, но его тут же затопила волна азарта. ‎— Именно что листок! — парировал Ади, отбирая перо обратно. — Чтобы каждый, кто его прочтёт, ахнул! «Доводим до сведения всех жителей Столицы, что Совет, попирая собственные законы...» ‎— ...удерживает невинного ребёнка в заложниках! — закончила Мими, снова пытаясь дотянуться до пера. ‎Получилась не петиция, а нечто среднее между юридическим документом и призывом к бунту. Ади выводил размашистые, дерзкие фразы, Сэми то и дело умолял его вставить цитату из конкретного параграфа кодекса, а Мими требовала добавить побольше драматизма и восклицательных знаков. ‎— Напиши «воровка детей»! — настаивала она, тыча пальцем в уже исписанный лист. ‎— Нельзя, это клевета, — мотал головой Сэми, нервно потирая лоб. ‎— А что, по-твоему, она делает? Розы собирает? — фыркнул Ади, но написал всё же более витиевато: «...лицо, использующее служебное положение для незаконного удержания несовершеннолетней...» ‎Они спорили, перебивали друг друга, черкали и переписывали. Съюзен, стоя за стойкой, наблюдала за этой бурей с редкой усмешкой. Иногда она вставляла своё: ‎— Слишком мудрёно. Чёрт простой этого не поймёт. Говорите проще. ‎— «Отдайте девочку матери» — вот и весь текст, — добавила она в другой раз, и Ади лишь закатил глаза. ‎В итоге родился гибридный документ. Он начинался с почти официального обращения, но быстро перерастал в гневный спич, пестревший ссылками на законы, благодаря Сэми, язвительными обвинениями, заслуга Ади, и эмоциональными призывами, вклад Мими. ‎— И... подписываем! — Ади с размаху поставил внизу свою подпись, так что чернила брызнули. ‎— На множестве копий! — воскликнула Мими. — Мы должны распространить это везде! В Академии, в городе... Может, даже сбросить листовки с дирижабля! ‎Съюзен медленно покачала головой, но в её глазах читалось странное одобрение. ‎— Дирижабль вам не потянуть, сорванцы. А вот пачку копий... это я вам обеспечить могу. — Она достала старый, но исправный копировальный амулет из-под прилавка. — Только с него потом пыль сотрите. Он у меня для меню. ‎Пока амулет с тихим жужжанием штамповал один за другим листы с их дерзким манифестом, троица сидела за столом, внезапно выдохшаяся. Адреналин от создания «оружия» сменился трезвым осознанием: они только что бросили вызов самой могущественной женщине в Столице. ‎— Ну что, — Ади разбил тишину, глядя на стопку всё растущих копий. — Теперь или прославимся, или нас сотрут в порошок. ‎— Главное, чтобы Крис и Джен это спасло, — тихо добавил Сэми. ‎— И нам не сильно досталось... — закончила Мими, сжимая в кулаке первый, испачканный чернилами лист. — Мы запустили камень. Посмотрим, какую лавину он вызовет. ‎* * * ‎Люцифер стоял в кабинете отца, вытянувшись в усталой тревоге. [5] Здесь не было золота и пурпура, только полированный черный базальт и окна в пол, выходившие в бездну. Сатана стоял спиной к сыну, наблюдая за вечным кружением грешных душ внизу. ‎— Подойди, — его голос был ровным, без приказа, почти беседующим. ‎Люцифер, движимый долгой вышколенной привычкой, сделал несколько шагов вперед. Он ждал гнева. Насмешки. Новых унижений. Угроз. Но тишина была гуще и опаснее любых криков. ‎— Ты провалил всё, что можно было провалить, — начал Сатана, не оборачиваясь. — Позволил эмоциям сделать из тебя шута на потеху всему Аду. — он вдруг обернулся в пол оборота, с усмешкой взглянув на сына. — Сказать от кого я знаю о произошедшем? ‎Люцифер молчал, лишь его сжатые челюсти выдавали его раздражение в отношении младшего брата. ‎— Потакаешь доносам? ‎— О, — Сатана обернулся полностью, садясь за свой стол, — а без доносов ничего работать в нашем мире не будет. Мораль меня не интересует, меня интересует результат. Ты показал всем, что тобой можно управлять. Что у тебя есть слабость. И эта слабость имеет имя и фамилию. ‎Люцифер на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как ярость и стыд закипают в нем с новой силой. ‎— Это не слабость. ‎— Нет? — Сатана взглянул на него из-под бровей. Его взгляд был не гневным, аналитическим. Как у ученого, рассматривающего интересный, но неудачный эксперимент. — Тогда объясни мне свою логику. Ты, наследник Ада, чье слово должно значить больше, чем жизнь тысяч, позволил девчонке, беглой пленнице, украсть не что-нибудь, а твой разум. Ты не смог её удержать. Не смог контролировать. И в итоге… что? Устроил истерику в захудалом баре и избил того, кто и так уже был повержен. Где здесь сила, сын мой? Где здесь победа? ‎— Я не позволю говорить о ней… ‎— О НЕЙ?! — Впервые за весь разговор в голосе Сатаны прозвучала плотоядная нотка. Он поднялся с кресла, и его тень накрыла Люцифера. — Ты всё ещё не понял, да? Речь не о «ней». Речь о тебе. Она — просто симптом. Болезнь, что я в тебе воспитал. Вернее, недолечил. ‎Он подошел вплотную, его холодные глаза впивались в сына. ‎— Я пытался выжечь это из тебя. Болью. Страхом. Отчаянием. Я думал, что если ты не будешь бояться ничего, то станешь сильным. Но я упустил одно… Жалость. К себе. Ты не плакал, когда я ломал тебе кости. Но ты плачешь внутри сейчас, потому что какая-то девочка не захотела с тобой играть в твои чувства. Чувства... Какая удивительная болезнь. Я поражен этой неустойчивостью к подобного рода вирусу. ‎Люцифер не смотрел на него, лишь в точку перед собой. Каждое слово отца било точно в цель, вскрывая те самые раны, которые он пытался скрыть даже от себя. И ужас поразившего его «вируса» обдавал всё его тело, вызывая лишь отрицание, гнев... ‎— Вы пожелали, чтобы мы играли в игру несчастных влюбленных. Так у этой игры есть побочные эффекты, ведь в игру надо играть до конца, не так ли?! — прошипел он, наконец взглянув на отца, на мгновение сверкнув алыми глазами. ‎— Так, получается, ты заигрался, мой мальчик?.. — понизил он голос. — Заигрался так, что сам поверил?.. ‎— С самого первого дня твоя навязанная мне невеста портит мне жизнь и лишь создаёт проблемы! — шикнул он. — Это не жалость к себе. Это ненависть к непрошенному подарку, за который я вынужден нести ответственность! ‎Сатана вдруг тихо рассмеялся. Этот смех, почти ласковый, но полный цинизма и уничижения. ‎— Ненависть? Ответственность? Какие громкие слова для столь… мелкой досады. Ненависть — это огонь, который сжигает врага дотла. А твоя «ненависть» похожа на каприз ребенка, которому подарили не ту игрушку. Ты не ненавидишь её. Ты ненавидишь то, что не можешь её заставить играть по твоим правилам. И в этом — твоё настоящее поражение. ‎Люцифер вспыхнул, глаза его вновь сверкнули. ‎— Она должна была подчиниться! Сделку заключили не мы! Она должна была вести себя как подобает, молчать и сиять, как вы все от неё хотели! А вместо этого она… ‎— ...Предпочла тебе пропасть? — сладко улыбнулся Сатана. — Вместо этого она оказалась сильнее тебя. И этот её шаг сломал тебе крыло и репутацию. Не я. Не сделка. Она. Ты проиграл ей. И теперь пытаешься свою неудачу выдать за благородное бремя «ответственности»... Ей твои слабости не нужны, как мы выяснили. Даже ей. Так не будь идиотом. Или хотя бы не выдавай свой идиотизм обществу... Излечись. Или я излечу тебя сам... — пронзительно заглянул он в глаза сыну, отзодя к своему столу. — Я отстранил тебя не в наказание. Это карантин. Пока ты не излечишься от этой болезни, ты — угроза не нашим врагам, а мне. И себе. Когда поймешь, что она для тебя — лишь инструмент, орудие или трофей, но никак не цель… тогда, возможно, мы снова поговорим о твоем месте рядом со мной. А пока… наслаждайся своей «любовью». Она уже стоила тебе половины твоего влияния. Интересно, чего будет стоить вторая?.. Можешь идти. ‎Разговор был окончен. Кроме как покинуть кабинет отца более ничего не оставалось. Сжав зубы, Люцифер резким порывом шагнул из помещения, не закрыв за собой дверь. Рана вскрыта. Вскрыто и то, что он так старательно скрывал даже от самого себя. ‎* * * ‎— Мама... [6] ‎— О, Шепфа... Бог мой, закрывай дверь, ты вся замерзла. Что это на тебе? ‎Как только дверь в их старый дом на окраине закрылась, Корнелия прижала к себе крепко старшую дочь. ‎— Почему ты не отправилась в дом в Столице? — тихо шепнула Джен, прижимаясь к матери. ‎Корнелия горько улыбнулась. ‎— Я ведь знала, что ты придешь... И приводить тебя к Касандре было бы глупостью. И я не хочу думать сейчас почему её людей здесь нет. Как ты добралась, моя ласточка? Откуда ты?.. ‎— Я... На вертолете. Там, к счастью, удостоверение не спрашивают. Я... Была в Аду, там... ‎— С Люцифером? ‎— Нет. Он не знает где я сейчас, я... — Джен в это мгновение заметила неестественную бледность на лице матери. — Что с тобой? ‎Корнелия спешно отвела глаза. ‎— Ничего серьезного. Поставить на тебя чайник? Хотя что же я спрашиваю, конечно же... ‎В этот момент она закашлялась, оперевшись о косяк. ‎— Мама?.. — придержала она её. — Ты вся горишь... Пожалуйста, ложись, я схожу за лекарем и... ‎— Нет, Джен. Лекарь ничего нового не скажет. Не давай лишних поводов узнать тебя. ‎Странный комок чего-то сжался в груди Джен. ‎— Я поставлю чайник. А ты ложись. Хорошо? ‎Не думать. Не задавать вопросов, ответы на которые сейчас знать не хотелось. Жить. Делать что-то. Хотя бы несколько мгновений. ‎Спустя несколько минут, раздевшись и сделав обеим чай, Джен поставила кружку перед матерью. ‎— Чертежей у неё нет, Джен. ‎— О чем ты? ‎— Твой отец оставил их. Но Касандре их нельзя передать. ‎Вирджиния выдохнула. ‎— Хорошо. Пусть будет так. Отдыхай. Кому-то ведь их еще хранить. — улыбнулась она. ‎Корнелия лишь с горечью ответила дочери такой же мягкой улыбкой. ‎Казалось, для Вирджинии наступала последняя возможность поговорить, узнать что-то. Но говорить сил не было. Не было сил признать бушующее внутри чувство чего-то настигающего. Нет, это лишь тревога. Извечная тревога. Мама просто слишком сильно разболелась в тюрьме, и ей нужно помочь прийти в себя. ‎Молча Джен помыла посуду, разобрала по местам вещи, прибралась. Корнелия не спрашивала где она была и что было после падения. Джен не спрашивала о том, что было за последние недели. ‎Обе будто пытались пожить в той нормальности, том привычном ходе вещей, что был с ними всегда до возвращения в Столицу. ‎— Так тихо без Кристины... — вдруг проговорила Корнелия. ‎— С ней всё хорошо. Она в Академии. С ней ребята. Она... Она справится... ‎— Или мы обе хотим в это верить... ‎— Она справится. — уверенно кивнула Вирджиния, убирая вещи в шкаф. — Скоро она вернется к нам домой и... Всё будет как раньше. Подожди, — чуть рассмеялась Джен, — она еще пойдет по стопам отца и придумает как отращивать крылья новому поколению. ‎— После прихода Мглы... Их не было ни у кого, кто рождался, Вирджиния... У тебя и твоих сверстников неонатологи еще находили неразвившиеся зачатки в позвоночнике, но Кристина и её поколение... Совсем ничего... Мгла своим приходом отняла всё у вас. Да и у нас тоже. ‎— У людей нет крыльев. Но они научились летать. Летать выше звезд. Папа так говорил... ‎— Твой отец любил людей. И верил в них. ‎— И это помогло ему не опустить руки. И свои крылья. И этого нам с Кристиной достаточно. Достаточно, что даже не имея крыльев, можно жить. ‎Повисла пауза. Крыльев у юного поколения, что родилось после прихода Мглы не было. Не было и Аментиуса, единственного, кто верил в жизнь, несмотря ни на что. Но часть его жила. Часть, что сейчас упорно прибирала маленький дом на окраине, говоря матери о том, что всё будет хорошо, всё будет, как раньше... ‎— Там... На чердаке оставались вещи, которые ты не забрала в тот раз. Погляди. Возможно что-то захочешь забрать. ‎Джен оглядела бледную, в цвет простыни мать, сглотнув. Ноги сами понесли её на холодный чердак с дырявой крышей. Сколько ночей она там провела. Сколько рек слёз не пролила, боясь, что папа с далёкой звезды их увидит. ‎Небольшой матрас, что отсырел и покрылся темной паутинкой плесени, потому что никто его не убрал с сырого чердака ещё той осенью. Небо, что было видно сквозь крышу не показывало звезды, как когда-то, а было затянуто плотным слоем серых туч, с которых падали мелкие белые мушки снега, что тут же таяли, не долетая до земли. Звезды в прошлом. И папа больше никогда не вернется. От него осталась лишь небольшая шкатулка, в которой Джен хранила несколько гаек и карандаш с его стола, подобранные еще в день крушения Светоча. И ещё кое-что. Маленький золотой кулон в виде ласточки на тонкой цепочке. ‎Подарок на четырнадцатилетие от родителей. После исчезновения отца Джен больше не смогла его носить. Мама сказала, что забрала его, когда они вернулись в Столицу. Но он был здесь. ‎* * * ‎ ‎— Ну, что ж... Взрослой девочке взрослый подарок. — с хитрой усмешкой проговорил отец, поглядев на маму. ‎Она с улыбкой кивнула и передала в руки папы маленькую коробочку. ‎— Мама, мама! Что там?! — вертелась рядом Кристина. ‎— Тише, солнце, сейчас увидишь. ‎— Сама посмотришь или... — улыбнулся папа. ‎Джен с предвкушающей улыбкой выдохнула и закрыла глаза и протянула ладони. ‎Послышался смех отца. ‎— Ладно. ‎— Ого! Золотой! — послышался голосок Кристины. ‎Все вдруг засмеялись, в том числе и Джен. ‎— Кис-кис, ты просто находка для шпиона. — выдохнул отец, убрав волосы дочери и что-то прохладное коснулось ямочки между ключиц Джен. ‎— Ну, всё, гляди. — прозвучал тихий голос отца над ухом. ‎Джен тут же распахнула глаза, кинувшись к зеркалу. ‎Ласточка. Так они с мамой звали её. И вот. Первое украшение. ‎— Красивый... — замерла она перед зеркалом. — Он очень красивый... ‎* * * ‎ ‎— Он очень красивый... — любовно провела Джен пальцами по украшению. — Спасибо... ‎Сглотнув, она тут же взялась за цепочку, расстегивая застежку и надела ласточку, застегнув цепочку. Раньше не было сил его надеть. Но теперь... Теперь, казалось, лишь в этом и были силы. ‎Тихонько спускаясь с чердака, Джен заметила маму в углу комнаты на коленях перед изображением Шепфа. ‎Мама часто это делала. Молилась. Джен всегда казалось, что делает это она в пустоту. Но если ей было от этого лучше... ‎Тихонько пройдя в кухню, она поставила чайник, особенно не вслушиваясь в молитвы мамы. Она всегда это делала шепотом, отчего слов было не разобрать. Лишь отдельные слова "сохрани", "помоги", "защити". ‎Тишина. Лишь звук закипающей воды и шепот мамы. Как вдруг... ‎Кашель. Сильный грудной, из-за которого  Корнелия потеряла равновесие и удержалась лишь благодаря тому что, положила руку на постель. ‎— Мама! ‎Джен тут же кинулась, схватив на ходу салфетку. ‎— Мам... ‎Присев рядом с ней она протянула салфетку и тут же заметила кровь, которую мама вытерла. Самообмана не будет. Нет... ‎— Я за врачом. — дернулась Джен, однако Корнелия крепко схватила её за руку. ‎— Стой. — это был не шёпот, а хриплый приказ. Её глаза горели. — Моё время... вышло. Выслушай. ‎— Я не буду слушать!!! Тебе нужна помощь! — дернулась она ‎— Джен! — имя, вырвавшееся у Корнелии, прозвучало как хлопок. Оно заставило девушку замереть. — Ты... теперь... взрослая. Пора. ‎Она медленно поднялась вместе с дочерью и оглядела её. ‎— С самого детства на любую помощь ты решительно говорила «я сама». Теперь и впрямь придётся самой, Джен. Ты такая большая уже... — с горькой улыбкой огоядела она дочь. — А последний папин подарок...был с секретом. ‎Корнелия коснулась кулона дочери с внутренней стороны и раздался щелчок. ‎ ‎Свет. ‎ ‎Свет озаривший маленькую комнату. И будто в теневом театре, на стене появились части схем, расчётов и формул. Он их спрятал. Спрятал туда, где никто бы не стал искать. А она их сохранила. Последнее. Последнее, что у них было... ‎Тишина. И лишь стук собственного сердца в висках. ‎Руки. Руки мамы на лице. И глаза. Тускнеющие, но горящие странной силой. ‎— Я благословляю каждый твой час, каждый твой шаг. Ни одна слеза не коснется твоих глаз. И если кто со зла причинит боль или обидит, в тот же миг пусть он сгорит до тла. Я благословляю на любовь, на всю жизнь, что предстоит тебе. Благословляю вновь и вновь. ‎Глаза Корнелии налились влагой, но последней материнской яростью и любовью. Она крепко прижала к себе дочь слабеющими, но крепким. объятиями. ‎— Он услышит меня. И пусть он защитит тебя и всех детей. Помни, Вирджиния. Я всегда с тобой. Я... ‎Снова кашель. ‎— Мам... Мама... ‎Корнелия осела на постели, закашливаясь, не в силах сделать вдох. Усилие. Вдох. Снова кашель. Кровь. ‎— Мама! ‎Вдох. Вдох. Короткий шум упавшего на постель тела и... ‎ ‎Свист. Чайник. ‎ ‎— Мама... ‎Корнелия замерла, стеклянным взглядом глядя в пустоту. ‎— Мамочка... Нет... Нет, мама... ‎Чайник разрывался свистом и кипящей в нем водой, но Джен его не слышала. Всё замерло. ‎— Мама... ‎__________________________ ‎ ‎А звёзды меркнут рядом с тобой ‎Я верю, ты справишься, кто твой герой ‎Всё это пройдёт, я ведь рядом с тобой ‎Держи за руку крепче, пойдём домой ‎ ‎И снова крадётся за ворот слеза ‎Не думай, что боли не будет конца ‎Всё это пройдёт, я ведь тоже была ‎Истерзана в клочья, но я же жива ‎ ‎Когда ночи не будет конца ‎Пой прямо боли в глаза ‎Тот, тот, кто погас ‎Помни всё это и в следующий раз ‎ ‎Посмотри, сотни, тысячи звёзд ‎Горят для тебя, для тебя ‎Торопись, уже скоро рассвет ‎Убедись, что тепло ты одет... ‎_________________________ ‎[1] — Peter Gundry «A Vampires Heart» ‎[2] — Peter Gundry «The Weirdos Waltz» ‎[3] — Lucas King «Evil» ‎[4] — René Aubry «Facéties» ‎[5] — Lucas King «Sweet Dreams» ‎[6] — Infinity Stream «White Crow» ‎{ТИТРЫ} — polnalyubvi «Для тебя» ‎ ‎