Покуда луна освещает тьму

Жарко. Пламя под цвет расплавленного заката разгорается не на шутку. Огонь мерцает ярко, а в каждом отблеске – медь, кровь и золото. Переливается, словно янтарь на палящем солнце. Он пахнет жаром, железом и теплым тлением. Разрушением. Но в этом запахе есть странная нежность – как у мертвой растоптанной розы. Дым тянется медленно, а каждая поднимающаяся в воздух искра подобна оглушительному крику, сжатому до мизерной точки. Огонь гладит кожу, как зверь горячим дыханием. А стоять рядом – все равно что смотреть в глаза хищнику, зачарованному твоим липким страхом. Мегуми не может отвести взгляда. Потому что это пламя в глазах напротив. Потому что от него не просто тепло. Об него хочется погреть руки и заодно сгореть в нём заживо. У Сукуны в насмешливых глазах чистое желание и нездоровый восторг. А Мегуми греется, растапливая собственные ледники, которые постепенно уходят под глубокие воды. Две пары хищных глаз ласкают и облизывают каждую частичку, каждую деталь на белоснежном лице. Мегуми глубоко дышит, с головой окунаясь в жгучее пламя. И с удивлением понимает, что он остается живым. Что пламя совсем его не тронуло, лишь обступило, заключая в замкнутый круг. Обсыпало пеплом словно ранним снегом. Ты мой. Ты мой. Ты мой. Темноволосый протягивает руку, дотрагиваясь до теплой шершавой кожи на острой скуле, мягко поглаживая. Приятно. А тебе? Сукуна ластится, словно большая кошка, изворачиваясь под доверчивой рукой и утыкаясь хищным носом внутрь. Целует нежно, неторопливо. От большого пальца до мизинца. Проходится влажными касаниями, оставляя размытые следы. Движется дальше, от середины ладони до запястья. А Мегуми не отрывает удивленный взгляд от Сукуны. Видит закрытые глаза, расслабленное вытянутое лицо, трепетные губы. Божественно прекрасен. Почему ты проклят, когда так прекрасен? И когда Сукуна выцеловывает нежную кожу на предплечье, боясь вспугнуть, Мегуми становится душно. Сердце пропускает удары, а бурлящая в жилах кровь вскипает до ненормальной температуры. И темноволосый больше не может ждать. Время подступает, а прохладная тревога его предвестник. Только тут так тепло. Так жарко. Так хорошо. Иди ко мне, ну же. Пойдешь? Мегуми не удивляется, когда Сукуна вдруг оказывается слишком близко. Не отшатывается, не скалится, лишь кладет вторую ладонь на маску, закрывающую половину лица. Выдыхает и тянется губами вперед, невесомо касаясь. И этот поцелуй подобен первому вздоху. И от этого поцелуя сердце в груди напротив начинает биться. Рвется из грудной клетки наружу – в надежные ласковые руки. Мегуми его слышит, когда соскальзывает на кончик хищного носа, прикасаясь мягкими губами. Слышит, когда чувствует на своем теле горячие следы чужих рук. Слышит и тогда, когда в слепую находит излюбленный изгиб губ, привычно раскрываясь навстречу. Отдается весь, растворяясь и превращаясь в пар, поднимающийся от пламени наверх. Вокруг вспыхивает пожар. Огромный, как природная катастрофа мирового масштаба. Он кровожадным змеем сжирает все на пути – города, деревни, всех, кто поднимает мечи вверх, обороняясь. Потому что защищает единственное и драгоценное. Мегуми клянется, что слышит неистовое биение своего сердца, когда распахивает глаза, сталкиваясь с мутным рассеянным утренним светом. С привычным белым потолком. С выключенными лампами. С темным деревом напольного шкафа. Он резко садится на постели, скидывая одеяло и потирая заспанные глаза. Слепо оглядывается по сторонам, как потерянный котенок. Где ты? — Малыш Мегуми. Потерял меня? — раздается с соседней кровати. Мегуми хмурится, моргая пару раз и сбрасывая наваждение. Господи. Да больно ты нужен. Сукуна лежит напротив, у самой стены, на которую падает глубокая тень от открытой двери в ванную комнату. Насмешливо улыбается, подпирая щеку рукой. Внимательно наблюдает за сонным Мегуми, что вновь тянется длинными пальцами к одеялу, набрасывая на себя краешек и прикрывая оголенные бедра. Румянец просыпается вместе с сознанием, покрывая скулы и кончики ушей. Темноволосый смотрит волком, замечая похабную улыбку напротив. Сукуна снова одет. Лежит себе вальяжно, как огромный тигр, занимая всю площадь. Спасибо и на этом. Он не был морально готов к повторению ночного рандеву. — Какого черта пялишься? — ворчит Мегуми, взглядом ища хотя бы что-то из одежды. Вот же дерьмо. Разорванная футболка клочьями лежит на полу. А брюки с бельем сброшены в угол возле шкафа. Вставать придется по-любому. Сукуна тихо смеется. — Чего я там не видел, — говорит он, ухмыляясь. Мегуми же собирает свою гордость по кусочкам, принимая решение. Опускает две ноги на пол, касаясь голыми разгоряченными после сна стопами. Смотрит прямо и напускно равнодушно на Сукуну. Неинтересно. Ни чуточки. Ни его лицо, ни поджарая шея, ни рука с двумя черными линями на запястье, ни мощная грудь за воротом тяжелой ткани. После этого сна такое странное ощущение. Мегуми не может понять сути. Ну, всякое сниться может, с кем не бывает. И на сны свои бредовые он благополучно забивал, но вот сейчас… Сейчас почему-то хочется найти смысл. — Приятно удивлен, что я герой твоих сновидений. Да еще и таких… романтичных, — хрипло шепчет Сукуна, смеясь. Уебком был, уебком и останется. — Мы, кажется, договаривались, — мрачнеет Мегуми. — Ты появляешься только в темное время суток. Сукуна раздасованно закатывает глаза, сводя брови. Ложится на спину, опуская руки на матрас. Дуется, словно пятилетка. Мегуми невольно любуется, хватая раздражение за раскрытую пасть. Сейчас повоешь. Подожди. — Зануда ты, пацан, — будничным тоном сообщает Сукуна, поворачивая голову в сторону Мегуми. Разглядывает спокойно. Без былой спеси. Лижет стопы, лодыжки, голени. Чуть дольше задерживается на стертых коленных чашечках, дергая уголок губ вверх. Скользит по голым бедрам с совсем незаметными следами от пальцев и когтей. А Мегуми не может пошевелиться под его сканирующим взглядом, краснея пуще прежнего. Сукуна поднимает глаза выше, на закрытый одеялом пах, подтянутый белоснежный живот, грудь, плечи. Останавливается на губах, выпуская кончик юркого языка и осознанно медленно облизывая свои. Мегуми влепляет себе оплеуху. Мысленно. Сильно. Если это сейчас не прекратиться, то черт его знает, что последует. Сколько вообще времени? Какой сегодня день? Разве жизнь остановилась после суматошной ночи? Нет. Так приди, блядь, в себя! И Мегуми цыкает языком, хмурясь и привлекая к себе внимание. Потому что Сукуна вряд ли собирается заканчивать это… что-то. Боже, как будто диковинную птицу в зоопарке увидел. Пялится как заклятый дрочер. — Исчезни, ну. Сукуна ухмыляется, перехватывая неуверенный взгляд синих глаз. Смотрит с неприкрытым удовольствием. Читает, как открытую книгу, делая для себя пометки на полях по типу «Краснеет, когда я долго смотрю и облизываюсь». А Мегуми ненавидит себя за то, что позволяет. Что не может встать, дернуть темные шторы, включить свет. Точнее, не хочет. Совсем. Опускает взгляд вниз, не выдерживая прямого убийственного контакта, прошивающего насквозь острой металлической иглой. Утыкается в пол на разбросанные нитки. Надо вставать. Собрать сумку. Сходить на три пары. Поесть. Живот вообще урчит, не переставая, а рот наполняется слюной при мысли о сочной курочке в панировке с рассыпчатым рисом из университетского кафетерия. Ну, и позвонить Сатору. Он же обещал. Куртку в стирку кинуть, он вчера не успел, а еще… — Ты так сладко спишь, что я захотел остаться подольше. Когда Мегуми вскидывает подбородок на звучание низкого голоса, он упирается в пустую стену и изгвазданный кровью матрас. Никого нет. Его нет. И темноволосый выдыхает, сбрасывая одеяло и поднимаясь на дрожащих ногах. Поясницу ужасно тянет, как будто бы ублюдок просто разломал ему позвоночник на две части. Про задницу он даже думать боится. Замирает, когда слышит тихий хриплый смех у себя в голове, а затем опускает голову вниз и… У него стояк. Простой, обычный, утренний стояк. — Пацан, зачем прогнал? Так бы и сказал, что хочешь еще один круг – вместо разминки, — издевается Сукуна, а Мегуми, прихрамывая, заходит в ванную и раздраженно бьет кулаком по включателю. После вчерашнего он рад, что вообще может ходить. — Не заебывай меня, — рычит, поджимая губы и выкручивая кран с ледяной водой. Тут же сует под струю ладони и проходится ими по всему лицу, затылку, шее. Зеркала так и нет. Прошлое Мегуми снял и выбросил, а про новое он напрочь забыл. — Да-а уж, парень, — тянет Сукуна, звоном разносясь по черепной коробке, — после того, что я попробовал вчера, вряд ли я вообще буду позволять тебе спать. Мегуми протирает глаза, вслепую хватая зубную щетку и щедро выдавливая на нее пасту. Сует в рот, моргая и утыкаясь в пустую стену напротив. Даже и не посмотреть на себя. А шея наверняка вся искусана и в синяках. И наверняка снова последуют вопросы от Сатору и друзей. — Не переживай, ты всегда можешь сказать, что ты упал, — рассудительно говорит Сукуна. — Все по-любому поверят. Мегуми неосознанно хмыкает, тщательно вычищая зубы и прикрывая глаза. Еще бы и в душ успеть, чтобы не опоздать на пару. Хмурится, когда перестает слышать блядский голос. Сукуна молчит. Внезапно и оглушающе. Проходит долгих шестьдесят секунд в тишине, прерываемой скрежетом щетки по зубам. И Мегуми открывает глаза, когда слышит тихое и бархатистое: — Пацан, давай ты сделаешь так же еще раз, но только когда я буду рядом. Темноволосый не совсем понимает, о чем идет речь. Сплевывает в раковину, набирая в рот ледяную воду и морщась от жгучей мяты на деснах. — Сделаю – что? — спрашивает без энтузиазма, ополаскивая зубную щетку и возвращая ее в стакан. Дергает шторку в ванной, заходя внутрь и включая душ. Капли падают быстро, морося дождем по макушке и скатываясь по плечам. И это так хорошо и благодатно, что Мегуми расслабляется под теплой водой, прикрывая глаза и подставляя лицо. — Улыбнешься. Темноволосый думает, что ослышался. — Я тебе вчера хорошо зарядил, да? — спрашивает Мегуми, наклоняя подбородок вниз. Позволяет воде стекать по измученной шее к не менее измученной пояснице. Не понимает, с какого момента он нашел в себе уверенность и силу так вести разговоры с этим напрочь отбитым проклятьем. Проклятьем, под которым он стонал на мокрых простынях, как течная сучка. Сукуна хрипло смеется. И Мегуми выливает в ладонь шампунь, быстро проходясь по голове и телу. Жмурится, чтобы белесые капли не попали в глаза и не сожгли ему там все к чертям. — Есть потенциал, малыш, — скалится внутри. — Могу поставить тебе удар получше. Темноволосый игнорирует доставучий голос, снова подходя к лейке и подставляя под нее свое тело. Он на миг думает о том, как бы выглядела тренировка с Сукуной. Наверняка это было бы достаточно полезно и невыносимо долго – особенно с садистскими наклонностями «тренера». Представляет, как они, сцепившись где-то в пустом спортивном зале, валятся на татами. Как его снова выкручивают за спиной. Как легкий древесный аромат заполняет пазухи, а дым выбивает остатки воздуха, вдаривая в голову подобно экстази. Как он, весь взмокший и уставший, не сдается до последнего, пока Сукуна не зарывается носом в растрепанные волосы на затылке. А дальше… дальше у Мегуми заливаются кончики ушей, а он мотает головой, стряхивая капли, словно мокрый пес. О чем, блядь, ты вообще думаешь? — Только посмей что-то сказать. — Горячо срывается с языка, а Мегуми с отервенением натирает те места, которых касались блядские губы. — Я молчу, — прерывисто смеется Сукуна. Шампунь смывает жаркие касания и следы горячих ладоней. Уносит в сток былые воспоминания о бессонной ночи. А Мегуми вдруг думает о том, что произошедшее навсегда укоренится в памяти и станет тем, что он заберет с собой в могилу.

***

— … Рад вам всем сообщить о возобновлении коллоквиума по моему предмету! — гремит старик с кафедры, обращаясь к заполненной аудитории. — Сука, старый черт, — досадливо бурчит Юджи, опираясь лбом на руку. Сидит в позе вопросительного знака. В новом темно-фиолетовом худи с персонажем из детского мультика и глупой надписью «Будь Смелым». Мегуми косится на друга, мимолетно осматривая его синяки. На Юджи всегда все заживало как на собаке – и сейчас рыжий выглядит более чем в порядке. Лишь ссадина на носу розовеет, а синяк потихоньку слезает, оставляя некрасивый желтоватый след. — Предыдущая проверочная переносится на следующий семинар, поэтому прошу вас быть готовыми: иметь все конспекты и уметь отвечать на базовые вопросы, — нудно вещает препод, поправляя очки и включая интерактивную доску. Господи, снова медитация для сна. — Особенно пусть будет готов тот юноша, который чуть не сбил меня вчера в коридоре. По его вине я утерял несколько важных распечаток. Надеюсь, он присутствует на лекции и слышит это. Мегуми не сразу понимает, что речь идет о нем. Но когда улавливает поднимающийся шум и смешки среди одногруппников, он хмурится, опуская взгляд и утыкаясь в тетрадь с конспектами. — Ебать, лучше б сбил, — ржет Юджи, поворачиваясь в сторону темноволосого. — Кстати, а куда ты вчера… Мегуми, это ты, что ли? Сукуна хрипло смеется, разогревая собственную грудину, а Мегуми чувствует, как кончики ушей пылают. Вот же блядь. — Так спешил ко мне, что чуть бедного старикашку не угробил, — с издевкой протягивает Сукуна. Темноволосый поджимает губы, возвращая себе самообладание. Поднимает подбородок, ровно смотря в изумленные бусины справа от себя. Юджи ловит взгляд и прыскает со смеху, падая на парту. Вот дебил. — Заткнись, — строго говорит Мегуми, оглядывая исподлобья всю аудиторию. Препод же снова возится с презентацией с помощью старосты. Юджи громко кашляет, а Мегуми стоит гигантских усилий не вскинуть руку и не двинуть ему по башке как следует. — А Нобаре можно будет рассказать? — задыхаясь, спрашивает Юджи. Поднимает взгляд смеющихся глаз на друга и не может прекратить ржать. Боже, Юджи. — Как хочешь, — бросает Мегуми, дергая уголком губ вверх. Заразил смехом таки. — Ты куда так бежал? — короткостриженный вытирает глаза рукавом худи и чешет нос на месте ссадины. — Я с Ютой столкнулся на первом этаже, мы поболтали. Ему, кстати, совсем мало досталось от тех дикарей из бара. Маки тоже в порядке. Они предложили собраться через две недели и сходить на выписку Нобары. — Хорошая идея, — говорит Мегуми, внимательно разглядывая первый слайд презентации. Ни черта не понятно – мелкий шрифт сплошным текстом. Ни пунктов, ни разделений на абзацы. Чувствует, что Юджи от него взглядом не отлипает. Ждёт ответа на первый вопрос. Черт. И Мегуми нехотя выдает: — Думал, что ноут оставил на зарядке. Ты же знаешь, там батарея на износ, мало ли. — Врунишка, — шепчет Сукуна. Так нелепо. И Мегуми ощущает себя дураком. Глупцом. И ощущает себя вдвойне дураком и глупцом, когда Юджи просто кивает и пожимает плечами, принимая ответ. — Ага-а, — тянет. — У тебя он вообще дряхлый. Почему не попросишь Годжо купить тебе новый? Мегуми кривится, медленно поворачивая голову к беззаботному Юджи, который кусает колпачок от ручки и дергает ногой под партой. — Сатору не кошелек, — говорит он раздраженно. — Ой, да брось. Он твой опекун. Мегуми цыкает языком. Реально не понимает? Или прикидывается? — Не заводись. Я тебе говорил, что у него в голове перекати-поле, — скучающе выдыхает Сукуна. Без тебя определюсь. — Юджи, — шипит темноволосый, ловя непонятливый взгляд карих глаз. — Он оплачивает лечение Нобаре, на минуту. И платит за твою учебу здесь, пока ты еблом щелкаешь на парах. Не забыл? Рыжий сводит брови и виновато тупит щенячий взгляд. — Не забыл… Прости. Я просто спросил. Мегуми отмахивается, отворачиваясь к окну слева от себя. Серый туман накрывает университетский дворик прозрачной пеленой, словно молочный кисель, пролитый на обеденный стол. Мелькают капли дождя, не прекращающегося с ночи. Они стучат по стеклу, создавая приглушенную меланхоличную мелодию. Все, что касается Сатору, напрямую касается Мегуми. Так повелось. Так будет всегда. И пока родитель усердно работает и строит свою жизнь, Мегуми заклялся никогда не дергать блондина по пустякам. Блядский ноут с откусанным яблоком ему не нужен – он валяется еще со школы. Батарея ни разу не менялась и живет он чисто на святом духе. Мегуми последний раз пользовался им, когда вбивал в поисковике злосчастное имя. Ну и иногда на нем удобно делать рефераты и решать онлайн-тесты, но не более. Сатору через чур щедр. Ко всем. И Мегуми это очень не нравится. Потому что знает, что Сатору обделен той самой искренней и заветной любовью не по своей вине, а теперь пытается одарить своей безграничной всех вокруг. Мегуми до сих пор нелегко на душе, когда вспоминает всю историю блондина до их встречи. Ведь тот тоже когда-то был таким же студентом. Смешным. Навязчивым. Влюбленным. И одна из самых ненавистных вещей – пренебрежение добротой и расположением Годжо. Мегуми понимает, что блондин все свои решения принимает взвешенно. Например, обучение Юджи. Его дедушки не стало, когда короткостриженному исполнилось восемнадцать. Тот период стал для него разрушающим, разделив жизнь на «до» и «после». Прошелся жуткой черной полосой, оставив глубокий незаживающий след. Сатору с Мегуми настояли на том, чтобы несколько месяцев Юджи не находился один. Выпускной из школы они тоже праздновали вместе, а Юджи вписался в их компанию вторым ребенком (только непонятно, вторым ребенком Сатору или Мегуми). Выбирали университет, не сговариваясь, – темноволосый проходил по среднему баллу везде, а вот с рыжим дела обстояли чуть иначе: попасть в конкретный универ обоим было тяжело, потому что Юджи хоть и сообразительный, но до жути ленивый и неусердный. Решение Сатору принял почти сразу, не обговаривая его ни с кем из ребят, – лишь бы они были вместе. И Мегуми считает, что родитель, прикрываясь желанием о неразлучности лучших друзей, убил двух зайцев одним выстрелом – с легкостью контролировал собственного ребенка и не менее важного Юджи. Не чужой же человек. Поэтому уважение и благодарность за возможность обучаться должны быть приоритетом. Не то чтобы Юджи легкомысленный или бессердечный, нет, совсем наоборот. Просто Юджи – это Юджи, в котором беззаботность и детство все еще живут и процветают. О многих вещах он совсем и не думает. А вот Мегуми еще как. Он выуживает телефон из кармана, включая его и набирая быстрое сообщение.

[12:34]

«Приеду сегодня к вечеру. Как и обещал. На пару дней.»

Не удивляется, когда в ту же секунду видит его прочитанным. — Уже знакомство с родителями? Не рано ли, парень? А как же букетики с конфетками? — ласково шепчет Сукуна, а Мегуми успешно его игнорирует. Телефон выбрирует безостановочно в сжатой ладони, чем привлекает Юджи. [12:35] «Любимый ребенок!!! Ура!!!» [12:35] «Бля…» [12:35] «А ключи же есть у тебя, да?» [12:36] «Я на совещании до половины шестого:(» [12:36] «Но я компенсирую свое отсутствие пончиками с жирным кремом. И пиццу привезу. Лады? <3» — Ты к нему сегодня? — спрашивает, все еще извиняясь глазами-бусинами. Мегуми отстраненно кивает, прочитывая поток сообщений. Все это можно было уместить в одно.

[12:37]

«У меня еще две пары. Я сам буду к шести. И выбери что-то одно – две углеводно-жировых бомбы сродни самоубийству.»

— А я к Нобаре поеду, — просто говорит Юджи, рисуя в тетради какие-то каракули вместо конспекта по экономике. — Хочу там спрятаться и провести ночь. Типа челлендж, понял? Раз завтра всего одна лекция… Можно и пропустить. Мегуми снова кривится, смотря на друга. Это полный пиздец. Как вообще он дожил до своих двадцати? Какой к чертям собачьим челлендж? Сукуна хмыкает. [12:38] «Тогда пицца! Я наверняка в пробку встану, ребенок. Доберешься сам или подождешь меня на серебряном коне?:р» — Ну, просто хочется с ней побыть. Я в последние дни много об этом думал. Это же из-за меня все произошло… Не допер, не задумался. Оставил ее одну, — говорит Юджи, тяжело выдыхая. Мегуми слушает и его, и препода, и смешки Сукуны, и печатает сообщение одновременно. Голова сейчас взорвется. — Ты не виноват, — твердит Мегуми, не глядя на друга. — Это лишь стечение обстоятельств. Хорошо, что ты сделал определенные выводы.

[12:38]

«Подожду. К комфорту быстро привыкаешь.»

— Да я понимаю… Чувак, просто так как-то на душе погано, — Юджи кладет лоб на парту, расслабляя тело. — Я этих ублюдков разорвать готов, честно. Найти и… отомстить, не знаю. Понимаю, что это глупо, но из головы не выходит. Она же девочка! А они всей оравой набросились. Уроды. [12:39] «:D» [12:39] «Я рад, что воспитал тебя таким» [12:39] «Ну, ты понял!» [12:39] «Короче, вот я дебил, да? В общем, ты крутой, ребенок. Оставайся таким всегда!!» — Она меня ненавидит… Какой я ваще лучший друг, когда так облажался? Если бы ты был рядом, ты бы ее спас. Я это знаю. Ты бы не ушел. — Юджи, успокойся, — терпеливо говорит Мегуми, качая головой. Во-первых, от неисправимой тупости родителя. Во-вторых, от нескончаемого исповедования друга. В-третьих, от безостановочных хмыков Сукуны. — Исправишься, извинишься и все будет окей. Находить и мстить кому-то не нужно – их жизнь накажет, я уверен. — Вот ты у меня конвейер, малыш, — шепчет Сукуна. — Сможешь сейчас еще и член мой принять, а? Мегуми сжимает мобильник до побеления костяшек, блокируя экран и убирая его в задний карман джинс. Сука, его просто доведут до горячки. Вскидывает подбородок, хватая ручку и напрягая извилины в голове, чтобы они уловили связь между презентацией и незаконченным конспектом по лекции. — Эх… — выдыхает Юджи, поджимая губы. — Наверное, ты прав. Ты всегда прав, Мегуми. Спасибо тебе. Темноволосый сводит брови, косясь в сторону короткостриженного. Как так получается, что вокруг него всегда взрослые дети? Несмышленые, приставучие и раздражающие. — А ты по матеше домашку делал? — спрашивает рыжий, приподнимаясь на локтях и закидывая ногу на ногу. Продолжает махать ей вперед-назад. — Я просто забыл. Вчера с соседом рубились в очередной хоррор до пяти утра. Он, кстати, просто улетный! Я как-нибудь тебе покажу! Понимаю, Юджи. Я тоже играл всю ночь. В порно-хоррор. И Сукуна фыркает, хрипло посмеиваясь. Мегуми кивает, записывая обрывистые фразы старика в тетрадь. Чтобы создать видимость учебы и хотя бы как-то показать самому себе, что он все таки на паре присутствовал. — Ты нахлебник, Юджи, — изрекает темноволосый после секундной паузы. — Не проси меня потом снова с тобой заниматься. Я и под дулом пистолета не стану. Ничему тебя жизнь не учит. Короткостриженный наигранно хнычет, складывая ладони в молящем жесте и делая его излюбленный щенячий взгляд. — Не-а, — говорит Мегуми, не отрывая взгляда от презентации. — Сегодня дам списать, потом не стану. Юджи что-то лепечет, а Мегуми вдруг чувствует знакомое раздражение, поднимающееся с самых стоп до груди. Опасно распаляющее внутренности, заводя двигатель. — Юджи, блядь, — вдруг сухо прерывает Мегуми. — Помолчим, хорошо? Друг пожимает плечами, доставая свой телефон. Открывает какое-то тамагочи, мгновенно погружаясь в игру с головой. Так можно было? — Малыш Мегуми, — бархатисто зовёт Сукуна. А темноволосый чувствует дрожь на затылке, там, где вчера сомкнулись стальные челюсти. Пришлось перерыть весь шкаф, чтобы найти еще один хороший черный свитер с маленькой нашивкой в виде аллигатора возле сердца. Выбрал его, потому что горловина высокая и плотная. Как он будет ходить по дому у Сатору – загадка. Что ты хочешь? — Тебя. Очень, — скалится Сукуна, а Мегуми невольно представляет ухмылку с высунутым языком, который вчера… — Ты еще тот фантазер. В твоей голове мне очень хорошо, признаюсь. Можно разгуляться. Представляю, что творится в коробке у этого слабоумного. Мегуми прикусывает губу, склоняя голову набок к окну и сердито шепчет под нос: — Не оскорбляй его. Сколько раз нужно повторять? — Пацан, ты говорил не трогать никого – я и не трогаю, — нахально парирует Сукуна. — Ты сам знаешь, что в моих словах есть доля правды – всего каких-то сто процентов. Мегуми не удерживается и закатывает глаза, разглядывая стекающие капли по стеклу. Сучара. — У вас довольно… посредственные методы обучения, — говорит вдруг Сукуна. Темноволосый равнодушно скользит взглядом по макушкам студентов, сидящих спереди. — А книги вы совсем не читаете? Что за поколение… Мегуми удивляется, приподнимая уголок губ вверх. По аудитории разлетается приглушенный голос старика. Пара уже подходит к концу – он собирает свои излюбленные распечатки и подводит итоги лекции. — Читаем, — выдыхает Мегуми одними губами. Не хочет общаться через ебучую телепатию. Достало до ужаса. — Это, стало быть, редкость в вашем мире? — уныло спрашивает Сукуна, а Мегуми будто наяву видит этот презрительный взгляд красных глаз. — Бездари. — Кто-то читает книги, а кто-то в интернете зависает. Ничего плохого в этом нет, — шепчет Мегуми, цепляя взглядом размытые огни университетских фонарей во дворе. — Ты, конечно же, из первых, — говорит Сукуна, ухмыляясь. — Знаешь, мне было бы приятно доставать тебе редкие свитки и тексты моей эпохи. И Мегуми замирает. Сначала не понимает, по какой причине. А затем чувствует, как румянец заливает скулы, а пульс предательски учащается. Он ведет себя словно девчонка из глубинки, которой пообещали браслет «Картье». Сукуна тихо смеется. — Их было не так-то и просто сыскать. На вес золота. Информации имелось совсем мало, — прозаично выдаёт он. — В этом вы ушли далеко вперед, что не может не радовать. — Как же ты сам тогда занимался? — едва слышно бросает темноволосый. Не то чтобы ему интересно, но разговор впервые не оставляет неприятного осадка. Сукуна самодовольно хмыкает. — В моем храме была достаточно обширная библиотека. Уверен, попади ты туда, я бы за уши не оттащил. И: — Ты бы у меня учился прилежно, малыш, правда? Не смог бы сидеть на месте. А темноволосый слышит, как Юджи окликивает его за спиной. Слышит возню и шорох с передних парт. Крики и громкий смех. Только все это ничто по сравнению с оглушительным биением собственного сердца.

***

Мегуми, честно, никогда глубоко не интересовался, чем зарабатывает на жизнь его родитель. Знал лишь то, что у блондина своя компания по недвижимости, – ее создание пришлось как раз на период официального усыновления. Работал он много, но Мегуми никогда не жаловался на дефицит внимания, любви и заботы. Школьные годы были насыщенными: регулярные тренировки по рукопашному бою, учеба только на «отлично» и чтение в качестве хобби. Ему попросту некогда было скучать. Отдать Сатору должное – когда Мегуми возвращался домой к вечеру, блондин уже был на месте. В десять лет Мегуми понял, что такое распределение обязанностей. На плечи мальчика ложилась уборка собственной комнаты и выгул беснующейся Химеры (Кон появился позже). Сатору же заботился обо всем остальном и суетился, словно замужняя домохозяйка. В то время Мегуми осознал, что ему придется взять готовку в свои руки, – Сатору ни черта не умел. По началу даже с трудом верилось. Казалось бы, что сложного нарезать овощи кубиком? Но наблюдать, как из под ножа летит раздавленная мякоть томатов и кожица перца, было выше всяких сил. — Ты не притворяешься? — скептически спросил Мегуми, забирая из рук родителя кухонный нож. Сатору смеялся, виновато пожимая плечами, а затем завороженно смотрел за плавными движениями ножа в руках своего ребенка. Хватал идеально нарезанные кусочки и верещал, как дитя, поймавшее первую снежинку на ладонь. — Как это у тебя так получается? — восхищенно спрашивал Сатору, не переставая сувать свои руки в тарелку с овощами. А Мегуми думал, для того, чтобы пользоваться ножом, много ума и не нужно. В тринадцать Мегуми уже умел готовить несколько хороших блюд, не заглядывая в книгу рецептов. С Юджи дела обстояли значительно хуже, однако и тот научил Мегуми кое-каким приготовлениям деревенских традиционных блюд. Друзья проводили много времени на ночевках, а Юджи хвалил темноволосого за идеальный баланс соли и специй, не переставая. Разумеется, Мегуми это бесконечно нравилось – комплименты из уст лучшего друга он любил больше всего на свете. Первые сигареты и алкоголь они попробовали вместе в шестнадцать. Годжо был вне себя от ярости, потому что переживал, как бы их не опоили чем-то явно некачественным и опасным. Орал, отчитывая поникших Мегуми и Юджи, сидящих перед ним на диване. «Хотите попробовать – пробуйте из моих рук!», – без конца повторял он, а Юджи не мог закрыть рот и извинялся через каждое слово. В то время компания Сатору переживала отнюдь не легкие времена, и он подолгу задерживался на работе. Наверное, именно поэтому друзья и отдались во все тяжкие. Гуляли допоздна – к ним часто присоединялась Нобара, прогуливали тренировки и, благодаря Юджи, общались с ребятами чуть старше. Крепкой дружбы с ними так и не сложилось, однако те приоткрыли окно во «взрослую» жизнь, щедро поделившись пачкой дешевых сигарет и какого-то дурно пахнущего напитка, обжигающего глотку. В восемнадцать Мегуми задумался о будущем. По-серьезному. Ведь всю школьную жизнь он провел беззаботно, зная, что за спиной у него есть прекрасный, хоть и непутевый, родитель. Однако, так не может продолжаться до старости, верно? Поэтому он настоял на проживании в общежитии, а Сатору в ответ выдвинул единственное условие: отдыхать и наслаждаться студенческой жизнью без всяких подработок и ночных смен, которые были так популярны у молодых людей возраста его ребенка. Мегуми не то чтобы и был против, просто и опыта набраться хотя бы какого-то хотелось. Совместными усилиями пришли к решению – два первых курса Мегуми все еще под финансовым обеспечением гиперзаботливого родителя. Все бы ничего, но темноволосого безумно напрягал момент с личной жизнью блондина. Ведь он ни разу не видел его с кем-то! В машине Сатору всегда пахло именно им самим, а намека на женский или мужской парфюм не было ни разу. И Мегуми даже решился спросить об этом напрямую, на что не получил внятного ответа. Блондин отнекивался и глупо отшучивался, но Мегуми понимал, что, возможно, когда в квартире станет пусто, это сможет подтолкнуть родителя на мысли о своем одиночестве. В конце концов, не могут же они жить вдвоём вечно. Сатору – мечта любого, в этом Мегуми был уверен. И даже их душевные разговоры на кухне бессонными ночами не приоткрывали темноволосому завесу тайны вечно одинокого лиса. Он не хотел копать глубже, чтобы не вспороть зажившие раны. Сатору потерял любовь всей жизни, и, скорее всего, он так и не смог полюбить кого-то еще. Мегуми его понимал. И ни в коем случае не настаивал и не винил. Дом у него был один. Каким бы ни был Сатору – странным, непонятным, придурковатым – Сатору просто был. Этого достаточно. В квартире всегда пахло перечной мятой и уютом. И сейчас, переступая порог, Мегуми с головой падает в счастливые воспоминания. А затем и падает на ковер в прихожей, когда две гончие сбивают его с ног и вылизывают широкими слюнявыми языками. Сумка с вещами со звоном грохается на пол. Сатору отталкивает радостных собак одной ногой, щелкая дверным замком и снимая пальто. — А ну, прочь! Это мой ребенок. Мегуми не может сдержать улыбки и зарывается обеими руками в гладкую черно-белую шерсть. Химера напрыгивает на него с громким воем и скулежом. Блондин заехал как и обещал – в шесть. Но добирались они больше часа, постоянно встревая в пробки на главной трассе города. Несколько аварий на пути – нормальная обыденная вещь будним вечером в условиях плотного тумана. — Привет… привет! Я тоже скучал, — он мягко упирается ладонями в оба мокрых носа и поднимается с пола, отряхиваясь. Поддевает пятку кроссовка, скидывая обувь на этажерку. Его потрепанные кроссовки так комично смотрятся рядом с вычищенными до блеска кожаными ботинками Сатору. Ключи от машины и квартиры находят свое место на причудливой магнитной ключнице, а ветровку Мегуми Сатору с пренебрежением крутит в руках, вскидывая бровь. Пихает опешившему темноволосому большую коробку с ароматной пиццей, закидывая мастерку на самую высокую полку шкафа-купе. — Возьмешь мою куртку. В этом больше не ходить. На улице холодно, ты чем думаешь вообще? Мегуми хмурится, качая головой. Ну как же. Наверняка когда родителю стукнет под семьдесят, он будет вести себя точно так же. Как ворчащая бабка. Проходит в просторный коридор, ощущая приятную теплоту под ногами от подогреваемого пола. Ставит коробку на кушетку возле ванной, забегает туда, не включая свет, и быстро споласкивает руки. Сатору с чем-то возится в прихожей, гремя и матерясь себе под нос. — А ты чем думаешь, питаясь этой дрянью? — в тон бросает Мегуми, стряхивая капли воды с кистей и выходя из ванной. Поднимает над головой шершавую коробку. — Хочешь посадить себе желудок? — Хочу, чтобы мой ребенок не утруждался готовкой! — кричит Сатору в спину. — Твой папаша не понимает, насколько ему повезло, — рычит вдруг Сукуна, а темноволосый от неожиданности чуть не поскальзывается на кухне, кидая пиццу на мраморную поверхность столешницы. Химера вьется под ногами, препятствуя движению, а Кон шевелится где-то возле двери, дожидаясь появления старшего хозяина. — Только попробуй, — начинает Мегуми, гневно шепча себе под нос. Оглядывается назад, цепляет взглядом плетущегося по коридору Сатору, который что-то набирает в телефоне. — Не порть мне вечер. Химера заинтересованно наклоняет голову набок, вслушиваясь в шепот Мегуми и приветливо виляя хвостом. А темноволосый ищет, чем бы занять руки. Наконец, аккуратно тянет ручку кухонного шкафа с доводчиками и достает дизайнерские тарелки. — О, ну что ты. Я считаю секунды до нашей встречи, — лукаво говорит Сукуна. — И вот тогда твой вечер точно не будет испорчен. Сволочь. — Мегуми, как там Юджи? — спрашивает родитель, заходя на светлую современную кухню. Не смотрит перед собой, все еще зависая в телефоне. Похоже, снова по работе. — Не хочет завтра приехать к нам? Темноволосый наблюдает, как Сатору садится на мягкий стул, мимолетно зачесывая белые волосы назад, и кладет перед собой мобильник, листая бесконечный поток сообщений. — Не завидую тебе, малыш, — смеется Сукуна. — Проводить время с двумя олухами… А Мегуми думает, заткнись. Уж получше будет, чем с некоторыми. — С ним все нормально, — пожимает плечами он, открывая коробку и поддевая пальцами кусочки все еще горячей пиццы с ветчиной и сезонными грибами. Аккуратно кладет несколько кусочков Сатору, себе же берет один. Странно, но аппетита совсем нет. Перебился с утра и этого хватило. — Переживает, правда. А про завтра я уточню. Сразу включает стеклянный чайник, параллельно кидая в заварник свой любимый сорт листового чая. Сатору утомленно выдыхает, блокируя экран и поднимая взгляд на Мегуми, включаясь в разговор. А темноволосый все замечает. И как никто другой понимает, каково это, когда тебя дергают конченные ублюдки. Сукуна насмешливо хмыкает. — Дебилы. Достали, блин, — раздраженно говорит блондин, кивая на телефон. Мегуми ставит перед ним тарелку, отталкивая бедром настойчивую Химеру, которая так и норовит подпрыгнуть и слизать жирный соус. — Спасибо, ребенок. — Руки мыть. — Распоряжается Мегуми, вскидывая одну бровь вверх. Сатору фыркает, но все же лениво поднимается с места. — Занудина, — ворчит родитель, подходя к мойке и одним движением выкручивая кран. Мегуми осуждающе испепеляет взглядом длинную фигуру блондина. Тот так и стоит – в классическом черном костюме и белой накрахмаленной рубашке с галстуком. — Что? Какая разница, где мне мыть руки? Темноволосый бесшумно подходит сзади, шлепая ладонью по смесителю, и берется за рукав дорогого пиджака. Мимолетом замечает, как аристократично смотрятся запонки на запястье, – Сатору словно Джеймс Бонд. Тянет сопротивляющегося родителя в коридор. Это еще он-то ребенок? — Может, тебя еще с ложечки покормить? — недоуменно спрашивает он, слыша за спиной бесконечное бурчание Сатору и шарканье лап по паркету. — Напомни, кто из нас кого растил? — Ну Мегуми-и… — тянет Годжо. Мегуми вталкивает родителя в ванную, включая свет и опираясь о дверной косяк. Скрещивает руки на груди. Рядом садится Химера и играется ушами-локаторами, наблюдая за старшим хозяином. — Иди переоденься хоть, — кидает Сатору. Растирает жидкое мыло с отдушкой жасмина в ладонях. Смотрит на Мегуми через зеркало с сенсорной подсветкой, широко улыбаясь. Маленькие ямочки танцуют на впавших щеках. Снова ни черта не ест, думает темноволосый и хмурит брови. Звук льющейся воды перекрывает следующую фразу родителя, но Мегуми все равно внутренне вздрагивает и бледнеет, когда считывает ее по губам. Ведь: — Можешь не прятать свои засосы. Сукуна внутри заливается громким хриплым смехом, а Мегуми чувствует, как краснеют кончики ушей. Вот же блядь. И отнекиваться смысла нет – Сатору все прочитал по ошарашенному взгляду. Стоит себе как ни в чем не бывало, вытирает руки о бумажное полотенце и жмурится, как лис. — Вот что мне в нём нравится, пацан, так это прозорливость, — изрекает Сукуна, а Мегуми шлет его на хер. Завались сейчас. Это все происходит по твоей вине. — Ты этот свитер в жизни не надевал, — поясняет Сатору, выходя из ванной и становясь рядом с замершим темноволосым. Вскидывает руку к узелку галстука, обхватывая его длинными пальцами. На изящном запястье мелькает циферблат массивных часов с римскими цифрами. — Расслабься, ребенок. Я же не буду с тебя спрашивать, где, с кем и когда. Мегуми чуть отпускает, хотя стоит больших усилий сохранять внешнее спокойствие. Особенно тогда, когда Сукуна без конца смеется, разогревая грудину. Сатору улыбается уголком губ, кладя ладонь на напряженное плечо Мегуми и легонько пожимая. Смотрит своими пронзительными голубыми глазами. Кажется, читает все, что происходит внутри его ребенка. — А когда захочешь, расскажешь, кто он, и познакомишь нас. И Мегуми пропускает несколько ударов своего сердца. Потому что ни ему, ни Сукуне уже не смешно. Сатору разворачивается и уходит в мастер-спальню, вяло почесывая за ухом следующего за ним Кона. У него, похоже, отвисла челюсть. Он?! Он, блядь? — Я его недооценивал, — говорит Сукуна с неприкрытой настороженностью. А Мегуми трет ладонями лицо, разворачиваясь в другом направлении и открывая дверь в свою комнату. Входит туда полностью растерянный вместе с Химерой, которая высовывает свой мясистый язык и шумно дышит, виляя хвостом. Мегуми жмет на один из выключателей света, зажигая приглушенную теплую подсветку по периметру спальни и прикрывая дверь. Это пиздец. Дальше гнуть свою линию о том, что у него кого-то нет, и пытаться избежать разговоров точно будет глупо. Крайне смешно и потешно. Точно так же как и утверждать, что этот мистический «кто-то» вообще существует. — Мои синяки и раны ты лечишь, а блядские укусы вылечить для тебя не по силам? — не сдержавшись, шипит Мегуми себе под нос. Дергает за ручку напольного шкафа. Здесь висит его старая школьная форма, пару спортивных костюмов для тренировок, еще кое какие вещи из доуниверситетской жизни. Вытягивает из общей стопки обычную свободную футболку и спортивные брюки с тремя полосками сбоку. — Пацан, а ты ничего не попутал? — рычит Сукуна. — Я не личный лекарь, изволь. Хочу – лечу, не хочу – не лечу. Уебок. А Мегуми тянет свитер наверх, отшвыривая его на кровать. Смотрит на себя в зеркало на шкафу, рассматривая шею и спереди, и сзади. Не так уж все и плохо, как он думал, однако это жуткое фиолетовое пятно с кровоподтеками на загривке вызывает уйму вопросов. Оно не выглядит как следствие страсти. Скорее наталкивает на мысли об умышленном посягательстве на жизнь. В конце концов, Мегуми решает просто не поворачиваться к родителю спиной. Вообще. Ни сегодня, ни завтра. На секунду жалеет, что не родился девчонкой и у него нет косметички со всякой всячиной для шпаклевки таких вот провокационных вещей. Переодевается быстро, приводя мысли и эмоции в порядок. Выдыхает перед тем как выйти за дверь. А когда идет по темному коридору на свет в кухне, пытается словить дзен. Все в порядке. Ничего не произошло. Его не обязывают к разговору о его личной жизни. О его больном сознании. О проклятье по имени Рёмен Сукуна. Который сейчас молчит, явно заинтересованный тем, что будет дальше. Мегуми плюхается на стул напротив родителя, который уже уселся поудобнее и разлил чай по глиняным пузатым чашкам. Сатору в обычных шортах и футболке с тупой надписью (это у них с Юджи не отнять) «Король Мира» выглядит как Сатору из прошлого. Как Сатору, с которым он впервые встретился в летний вечер. И Мегуми благодарен за то, что родитель не продолжает этот скандальный разговор. Даже на темноволосого-то и не смотрит, лишь косится в сторону панорамного окна, цепляя огни города, пропадающие в тумане и вечерней тьме. Мегуми опускает руку на макушку подошедшего Кона. Химера же скулит возле Сатору, упрашивая его поделиться кусочком пармской ветчины. Тот хмурится и корчит вредную гримасу, показательно вгрызаясь в сочную пиццу. Крошки тут же падают на домашние шорты и кухонный стол, а Мегуми не решается даже осадить – от греха подальше. Лишь греет прохладные ладони о гладкую поверхность кружки с дымящимся свежим чаем. Тишина на кухне прерывается чавканием Годжо и тихим нытьем Химеры, пускающей слюни на любой съедобный предмет в руках блондина. — Ммм… кстати, — мычит родитель с набитым ртом, поднимая подбородок и перехватывая прямой взгляд синих глаз. — Ты обещал… рассказать про… — кивает на руки головой, бесконечно пережевывая тесто с соусом. Мегуми мрачнеет. Боже. Еще и это. Делает глоток чая, не уводя ровного взгляда от родителя, который смеется одними радужками, снова вгрызаясь в уже третий кусок пиццы. Поглощает, как растолстевший домашний хомяк. — Подрался, — наконец говорит Мегуми, слыша усмешку Сукуны. Молчи, блядь. Вот сейчас молчи. — В переулке какие-то отморозки попались, когда возвращался в вуз из кафе неподалеку. Сатору тяжело проглатывает пищу, морща нос и сводя брови. Он очень недоволен. И Мегуми, предвосхищая возможные вопросы, продолжает говорить. — В тот день, когда ты мне дозвониться не мог. Блондин вскидывает взгляд в потолок, перебирая воспоминания. Жует медленно, хмурится пуще прежнего. А затем что-то припоминает и, светясь, активно кивает головой, мол, продолжай, я понял. — Ничего особенного, обычная уличная драка. Вспомнил школьные времена, — пожимает плечами темноволосый. Как будто бы это правда. Как будто бы его сейчас не прошивает насквозь это липкое чувство опустошения. Сатору, наконец, громко запивает съеденное чаем и спрашивает: — Отморозки? Их там несколько, что ли, было? Мегуми коротко кивает, а Сатору вскидывает брови в изумлении. — Ты их в одиночку раскидал? Темноволосый опускает взгляд, не смея больше выдерживать этого издевательского контакта с пронзительными голубыми глазами. Черт, да как тут, блядь, врать? Когда всю жизнь не врал. Когда доверие выстраивали по кирпичикам в течение долгих лет. Сукуна хмыкает. — Что скажешь, малыш? — подтрунивает. А Мегуми выдыхает. И черт его знает, что им движет. Потому что он уверенно выдает: — Нет. Потому что я был не один. Ныряет в оглушающую тишину внутри себя, когда не улавливает должного смешка от Сукуны. Ныряет в тишину и на кухне, когда встречает удивленный взгляд родителя. То, что Сатору необязательно знать про личность этого «кого-то», не говорит о том, что Сатору необязательно знать о достоверности произошедшего. Ведь некоторые моменты можно и опустить. Такие, как, блядь, смерть тех самых подонков. Родитель отхлебывает чай, пряча за краем чашки хитрую улыбку, а Мегуми чувствует, как кончики ушей вновь заливаются краской. Самое время, ага. Черт, да пропади ты пропадом, Сукуна! — Не перестаю тобой восхищаться, — шепчет он низким и бархатистым голосом. А мурашки на загривке вдруг раскатываются по плечам, отчего Мегуми невольно ежится. Сатору же отставляет кружку. Смотрит ласково. По-родному. Понимающе. — Ты чего не ешь? Блин, прости, ты, наверное, голоден, — начинает суетиться, подрываясь со стула в сторону холодильника. Наверняка пустого. Или с картонными коробками из доставок ресторанных блюд. — Сиди, все в порядке. Не хочу есть, честное слово, — останавливает его Мегуми, заставляя сесть на место. Видит уставшее бледное лицо перед собой и думает, что родитель настолько заебан работой, а еще и сидит здесь, общается. Строит из себя заботливого папашу. А о себе он когда последний раз заботится? — Иди спать, — мягко говорит Мегуми, когда ловит взгляд прищуренных голубых глаз. — Я знаю, ты вымотан. С инь-янь я погуляю, хорошо? И Сатору поджимает губы в благодарности. Тянется ладонью вперед, перехватывая запястье своего ребенка и робко поглаживая. Мегуми чувствует шероховатость и тепло пальцев. А еще он чувствует просыпающуюся злость Сукуны. Я с отцом сижу, псих! — Мы же с тобой совсем не… — Завтра, — прерывает его Мегуми, уверенно улыбаясь краешком губ. — И обсудим, и фильм посмотрим, и Юджи позвоним. Я настаиваю. Сатору шумно выдыхает, убирая руку и поднимаясь из-за стола. Наклоняется и мимолетно треплет лежащих рядом собак по двум выпуклым головам. Видит, как Мегуми возится с остатками пиццы и складывает все в холодильник. Что и требовалось доказать – мышь повесилась. Ни черта нет кроме просрочки. — Хорошо, — тихо говорит блондин, почесывая затылок. — У меня впереди два заслуженных выходных. Проведем их как следует. Куда отцы вообще водят своих детей? В зоопарк хочешь? В кино? В стриптиз? Мегуми закатывает глаза, собирая тарелки со стола. — Доброй ночи, пап. Сатору смеется и выходит из кухни, шлепая босыми ногами по полу до спальни. — Доброй ночи, ребенок! — доносится из недров апартаментов. А затем темноволосый слышит, как хлопает дверь. Остается на большой кухне один с двумя лежащими в ожидании гончими. Им только повод дай – будут бежать впереди планеты всей. Поворачивает голову в сторону окна, отмечая, как на улице темно и туманно. Скоро вот-вот начнется дождь. И желательно успеть до него погулять. Поэтому он закидывает чашки с тарелками в пустую посудомойку, убирает ту сторону стола, за которой сидел родитель. Господи, будто бы младенец пообедал. Делает знак Кону с Химерой и щелкает выключателем, проходя в коридор к прихожей. Гончие плетутся следом, перебирая лапами и мотая хвостами. Сукуна молчит. Славно. Можно так всегда? К кому обращаться, чтобы это желание было исполнено? Мегуми тянет руку к висящему теплому пуховику Сатору, накидывая его сверху. Вытаскивает свои помятые кроссовки. Ищет в ящике шкафа два кожаных ошейника и поводка. Химера не может усидеть на месте, подпрыгивая и поскуливая. Утыкается мокрым носом в кисти Мегуми, пока тот с трудом застегивает ошейник, путаясь в длинной белой шерсти. — Сейчас, девочка, — шепчет Мегуми, шурша дутой тканью пуховика. Он пахнет Сатору – терпким парфюмом с амброй, кедром и цитрусовыми нотами вперемешку с мятой. Тепло. — Потерпи чуть-чуть. Черный Кон сидит терпеливо, лишь изредка переминаясь с передней лапы на лапу и широко зевая. Он чуть постарел. Несмотря на то, что младше Химеры, Кон выглядит крайне потрепанным жизнью. И это правда – чего только стоит его загадочное появление в их семье. Мегуми наматывает оба поводка на правую руку, снимая ключи с магнита. Выключает свет, погружая квартиру в кромешную тьму. Дергает ручку двери, выходя в общий коридор. Собаки рвут поводки, спеша на любимую улицу. У Химеры в глазах бесконечное желание резвиться. У Кона – лечь поспать. И Мегуми с ним согласен. Прости, Химера. Завтра и у тебя будет праздник. Мегуми хмыкает, когда переводит взгляд с одних бусин на другие, дожидаясь звонкого пиликания дверей лифта. Невольно вспоминает Юджи. Интересно, как он там. У него же сегодня идиотский «челлендж». И Мегуми надеется на то, что доктор Кенто задаст нихуевую взбучку, раз короткостриженный напрашивается сам. Туман на улице смягчает завывающий ветер и приглушает звуки засыпающего города. Фонари перед подъездом светят слабо, растворяясь в этой белой дымке. Мегуми еще раз проворачивает поводки вокруг кисти, которые неприятно впиваются и жгут кожу, – гончие резко тянут его в сторону парка возле многоэтажек. Он появился совсем недавно специально для владельцев собак – территория небольшая, но удобная: куча полянок, лавочек и мест для отдыха. А главное – ни одной детской горки или качелей. Мегуми наслаждается тишиной и пустотой на улице. Вдыхает свежий поздний октябрьский воздух. Несмотря на то, что еще всего лишь около десяти часов вечера, парк полностью опустел. Это совсем не напрягает. Зато напрягает кое-что другое. Отсутствие фонарей. Темноволосый удерживает одной рукой двух сильных псин, которые уже что-то вынюхивают на подмороженной лужайке с гнилыми листьями и грязью. Черт, еще и лапы мыть. Не спеша проходит по мощеной дорожке, останавливаясь возле дощетчатой лавочки. Оглядывается по сторонам, выхватывая огни проезжающих вдалеке машин. У кого-то на первых этажах открыто окно, и можно расслышать громкий смех, затихающий в рассыпчатом тумане. Гончие роются носами в земле, а Мегуми замечает, как у них поджаты хвосты. Навострены уши. Но ведь в парке никого… Кон вдруг вскидывает голову, глухо рыча. И Мегуми внезапно чувствует это. Вздыбленные волоски на затылке. Разбегающиеся в стороны мураши. Глухой стук собственного сердца. Заряженный плотных воздух. И пепел. Чуть не отскакивает в сторону с позорным криком, когда улавливает слева от себя свечение красных глаз – в кромешной тьме под мощными стволами сухих деревьев. А затем видит, как Сукуна с важным видом выходит из тени, облаченный в свое привычное расшитое кимоно. Бесшумно ступает на дорожку. Складывает руки в широкие рукава, останавливаясь в метре от Мегуми. Скалится, когда прочитывает в синих глазах нечто похожее на легкий испуг. — Привет, малыш Мегуми, — с улыбкой говорит он. Гончие резко оборачиваются на звук незнакомого голоса. Мегуми же стоит огромных усилий удержать злющих собак, которые вдруг срываются с места и норовят показать свои зубы Сукуне. Тот безэмоционально приподнимает бровь вверх, снисходительно оглядывая питомцев темноволосого. — Ну и воспитание. — Блядь, — раздраженно выдыхает Мегуми, сдерживая рычащих собак в одной руке. Оттаскивает их назад с силой, заставляя сесть. Те тяжело дышат, синхронно вываливая языки и с интересом рассматривая незнакомца рядом с маленьким хозяином. — Можешь хотя бы предупреждать перед тем, как появиться? Мегуми чуть ослабляет поводки на кисти. У него сейчас рука отсохнет нахрен. Слышит ехидный смешок и думает, пиздец смешно. До усрачки чуть не напугал. — Люблю эффект неожиданности, — говорит Сукуна, подмигивая Мегуми. Что за дьявол. Подходит ближе, обволакивая пьянящим сладковато-древесным запахом. Блядские губы растягиваются в ухмылке, а Мегуми невольно вспоминает вчерашнюю ночь. И благодарит ебучий парк за отсутствие света, потому что собственные скулы алеют. — Поцелуешь? — спрашивает подшучивающе. Мегуми хмуро вскидывает подбородок вверх, сталкиваясь со взглядом огненных глаз. С острыми скулами. С крыльями хищного носа. С линиями татуировок. С полными губами. В жизни не привыкнуть. Делает шаг назад. — Обойдешься. Химера подходит первой, склоняя морду к земле и принюхиваясь к новому запаху. Не хочет приближаться к подолу кимоно, так что лишь стоит по правую руку от хозяина, защищая его. Все еще поджимает хвост, держась наготове к прыжку с раскрытой пастью. Мегуми же настороженно переводит взгляд с Химеры на Сукуну. Тот выглядит совсем не заинтересованным животными, лишь глядит на поводки в сжатой руке темноволосого. — Ты хорошо справляешься с ними, — говорит он, а Мегуми не сразу понимает, к чему вообще это было сказано. Затем хмурится, оглядывая Сукуну с ног до головы, будто впервые видит. Вот же черт. Он, наверное, вообще не вкуривает, что сейчас происходит. Стоит себе спокойно, моргая и слабо ухмыляясь. — У многих людей есть домашние животные. У меня это гончие, — поясняет Мегуми с поднятой бровью. Чувствует себя просветителем, который обладает сакральными знаниями и опытом. А Сукуна слушает его, склоняя голову набок, и переводит взгляд на недоверчивых Химеру и Кона. — Знаю, пацан. Эти собаки использовались в мою эпоху для охоты на мелкую дичь, — хрипло отвечает Сукуна. — Не думал, что теперь с ними просто гуляют. Люди такие кретины. Мегуми поджимает губы, понимая, как странно сейчас выглядит эта сцена со стороны прохожих. По-хорошему, уйти бы вглубь парка, а не стоять на входе. — Ну… пойдем, что ли, — с сомнением говорит Мегуми, делая шаг вперед. Химера тут же ловит темп, а Кон, отряхиваясь, лениво поднимается с места и плетется по лужайке на позволенной длине поводка. Сукуна медленно разворачивается, пристраиваясь слева. Идет беззвучно, с любопытством наблюдая за смущенным Мегуми. Ухмыляется и молчит. Темноволосый ощущает себя так… странно. Что вообще, блядь, происходит? Он выгуливает двух гончих и одну громадную псину? — Люди, к твоему сведению, и черепах дома держат. И пауков, — сухо вбрасывает Мегуми, чтобы прервать эту тяжелую паузу. Слышит, как Сукуна презрительно фыркает. И ничего не отвечает. Тишина разрезается звуками шагов по мощеной дорожке мертвого парка и шумным собачьм дыханием. — Расслабься, — вдруг говорит Сукуна, а темноволосый косится в его сторону. Приходится вскинуть подбородок вверх, чтобы вообще увидеть ненавистное лицо. — Здесь никого нет. — Откуда знаешь? — равнодушно бросает он, дергая за поводок Химеры. Снова роется носом в каких-то ямах в земле. — Я же король проклятий, малыш Мегуми, — скалится, посмеиваясь. — Со мной тебе не о чем переживать. — Правда? — раздраженно вырывается, а темноволосый останавливается на месте, чтобы снова намотать кожаный поводок на кисть и приструнить активную блондинку. Сукуна ждёт впереди, сверкая плотоядными глазами. — Предлагаешь закрыть глаза на то, что ты хочешь быть внутри меня? И Мегуми прикусывает себе язык, когда видит широкую ухмылку с блядскими зубами и слышит тихий прерывистый смех. Не то он имел в виду! Позорище, боже. — Ты меня понял, — шипит брюнет, отворачиваясь от смеющейся рожи. Игнорирует алеющие уши. Химера, наконец, отлипает от занятия копанием и равняется с терпеливым Коном. И Мегуми продолжает шагать вперед, не смотря на Сукуну. — О да, я тебя прекрасно понял, — рычит Сукуна, ступая следом. — Я больше скажу: ты тоже хочешь, чтобы я был внутри тебя. Ублюдок. — Закрой свою поган… — злобно выпаливает Мегуми, а затем слова застревают в горле, потому что его резко хватают на плечо, разворачивая одним сильным движением. Он теряет равновесие, по инерции заваливаясь назад, но через ничтожную долю секунды оказывается в крепких горячих руках, сталкиваясь с насмешливым взглядом голодных глаз. Химера и Кон шевелятся рядом, перебегая на другую сторону от дорожки. Сразу находят себе занятие поинтереснее, чем наблюдать за маленьким хозяином и странным незнакомцем, – чем-то играются, суетясь на случайно спущенных поводках. — Не забывайся, пацан, — шепчет Сукуна. А Мегуми судорожно сглатывает, когда полные блядские губы жарко припечатывают собственные, яростно проникая юрким влажным языком внутрь. Округляет глаза, выхватывая нездоровый блеск красных глаз напротив и изламывая брови от изумления. Слышит шуршание дутой куртки, когда напорные руки перехватывают сильнее и сжимаются на талии. Ощущает, как предательски сдается собственный рот в тот самый момент, когда чужой язык касается собственного, вьется змеей и вылизывает с ужасно пошлым звуком. Пиздец. А еще этот чертов запах. Он мешается со свежим заряженным воздухом, вставляя в голову, оглушая и оголяя все нервные окончания. Создает невидимую завесу, через которую ни черта не видно и не слышно. Мурашки раскатываются по всему телу, отдаваясь горячей волной захлестывающего возбуждения, а Мегуми не может сделать и движения. Так и стоит, застыв на месте. Слышит смешок напротив. Ощущает гремящую внутри него злость. Твердая ладонь ложится на затылок с мягкими черными прядями и с усилием давит, заставляя Мегуми раскрыться навстречу и принять этот вызов. И он принимает! Господи, он себя ненавидит, но принимает, впервые переставая сопротивляться. А затем выдыхает, мешкаясь секунду. И вскидывает свободную руку, обхватывая шею Сукуны, прижимаясь ближе. Агрессивно отвечает настырному языку в своем рту. Целует грязно и мокро, расслабляя линию губ. Перехватывает инициативу и впервые касается кромки этих самых идеальных зубов со скошенными клыками. Ведет медленно, изучая рельеф и ахуевая со своей непомерной смелости. Низ живота затягивается в запретный сладостный узел и тепло тянет, вызывая легкую дрожь. А Мегуми замечает, как терпеливо ведет себя Сукуна, все еще ухмыляясь. Все еще крепко сжимая его в руках. Все еще вожделенно рассматривая каждую подрагивающую ресницу на зажмуренных синих глазах. И когда их языки снова сталкиваются, Мегуми, кажется, приглушенно стонет, зарываясь замерзшей ладонью в короткие розовые пряди. Сукуна чуть склоняет голову набок и тихо урчит от удовольствия, когда агрессия в их импровизированной борьбе стихает, уступая место чистому желанию. Выпивает все без остатка, жадно вылизывая приоткрытый рот темноволосого. Становится до жути жарко. Становится до жути плевать на все вокруг. И слух не с первого раза выхватывает какой-то звук сбоку. Мегуми хмурится, едва ли отрываясь от блядских губ и поворачивая голову. Сукуна не отпускает его, притираясь ближе, явно раздраженный вещью, надетой на Мегуми. Влажно целует пылающую скулу, выпуская язык и коротко проходясь по щеке. Химера снова ноет, сидя на земле и поскуливая, привлекая к себе внимание. Кон расположился рядом, склонив голову к земле. Они хотят домой? Мегуми не сразу понимает, что вообще происходит. Моргает пару раз, потому что в парке полная и беспроглядная темень. Держится рукой за крепкую шею, быстро облизываясь. Его ведет и он прямо сейчас готов спустить себе в штаны. Вот же чертовщина. А Сукуна только распаляется, наклоняясь ниже и жарко опаляя ухо и нежное местечко под ним. — Стой, стой… — шепчет Мегуми, упираясь двумя предплечьями в горячую грудь и выбираясь из захвата на талии. Сукуна поднимает бровь вверх, хищно улыбаясь. Его глаза совсем не добро блестят, а Мегуми, к своему полному разочарованию, признает, что он хочет обратно. В руки. В губы. В рот. В настойчивый язык. — Ты же помнишь наш договор, — рычит Сукуна. — Помню, — говорит Мегуми, делая несколько глубоких вдохов и выдохов. Они не будут трахаться в соседней от Сатору комнате, блядь! Ни в жизни! Дергает собак-предателей, которые даже не поняли, что на их хозяина напали, заставляя подняться с места и поспешить домой. Снова облизывает пересохшие губы и смотрит на Сукуну исподлобья. Черт, он совсем не подумал о ночи вне общаги. Вот дерьмо. Сукуна же убирает руки в широкие рукава, уступая дорогу взлохмоченному Мегуми. Идет рядом, скалясь и излучая ненормальный жар. А Мегуми жутко холодно без его рук. И это пиздец. Слов нет. Идут молча на расстоянии полуметра, потому что ближе нельзя. Ближе у Мегуми сорвутся ограничители. Хоть еще одно касание и здесь произойдет взрыв по мощности сравнимый только с атомной бомбой. Подходя к выходу из парка и замечая впереди расплывчатые теплые фонари, Мегуми все же косится в сторону ненавистной тени, что ласкает его взглядом без остановки. — Ты обещал не трогать никого, в том числе и Сатору, — начинает темноволосый, пытаясь утихомирить внутреннюю тревожность. Кого он приведет в квартиру родителя? Он спятил?! Ведь и к гадалке не ходи – как только он переступит порог квартиры, Сукуна опрокинет его на пол. И черт знает, что может случиться. Сукуна читает его мысли, лишь шире расплываясь в улыбке чеширского кота. — Ты не станешь шуметь, пугать, творить любую херню, которая может побеспокоить Сатору, — бросает на пробу Мегуми, разворачиваясь к ухмыляющемуся ублюдку. Что, блядь, здесь забавного? — Неубедительно. Попробуй еще разок, — с издевкой изрекает Сукуна. Стоит словно пуп земли. Козлина. Химера слабо поскуливает и смыкает пасть на поводке, желая быстрее пойти в теплый дом. Мегуми корежит. Он сжимает челюсти до скрежета, наблюдая, как Сукуна неприкрыто любуется его сломленностью. — Тебе не стоит этого всего делать, — раздраженно шипит Мегуми. Румянец заливает скулы с новой силой. Сукуна лишь неудовлетворенно качает головой, показательно поджимая губы, мол, не катит, давай по новой. Блядь, да не будет он! Но собаки начинают громче упрашивать хозяина обратить на них внимание, и Мегуми больше не может тянуть резину. Мрачнеет, хмурится. И сквозь сжатые зубы цедит: — Пусть он ни о чем не узнает. Пожалуйста. Сукуна вдруг подходит ближе, цепляя пальцами острый подбородок и заставляя поднять взгляд вверх. Сердце делает большой кульбит. Падает вниз. В разъебанные белые кроссовки. Огнем накрывает сразу, как только Мегуми сталкивается с ненасытными глазами напротив. Как только чувствует дыхание на своем лице. — Еще раз, малыш, — мурлычет низким голосом, невесомо касаясь поджатых губ. А Мегуми пытается втоптать зарождающуюся вновь агрессию и раздражение. Вот же дрянь! Правую руку без конца дергают две упертые гончие. Кисть уже не чувствуется из-за мороза и перетянутых поводков. — Пожалуйста, — наконец шепчет в шлюший изгиб губ, смотря уверенно и прямо. Сукуна отстраняется так же резко, как и появился. А Мегуми разрешает себе спокойно дышать. Моргает пару раз и понимает, что в парке он остался совсем один.