Покуда луна освещает тьму

Не помнит как дошел домой. Совсем. Помнит лишь свое отражение в лифтовом зеркале – алый румянец на скулах и незнакомый блеск в синих глазах. Отдышка, будто бы пробежал марафон. А когда зачесывал взлохмоченные волосы на затылке, заметил, как трясутся пальцы на руках. Словно в лихорадке. И имя ей Рёмен Сукуна. Кон широко зевает с еле слышимым скулящим звуком, а Химера обнюхивает каждый уголок лифта. Мысли из головы вылетели сразу же, стоило Мегуми оказаться перед входной дверью. В общем коридоре тихо – все наверняка уже спят. Темноволосый достает из кармана связку ключей, перебирая их и находя нужный. Вставляет в замочную скважину, легко проворачивая по часовой стрелке, и с мягким щелчком тянет дверь на себя. Закусывает губу, когда встречает лишь темень в квартире. Проходит в прихожую, заводя двух семенящих сзади гончих. Они послушно плюхаются на пятую точку, переминаясь с одной лапы на другую. Ждут, пока темноволосый закроет дверь на замок и разденется. Глаза бусины словно светятся в темноте апартаментов. А Мегуми ни черта не видит в этой темени. Наощупь вешает пуховик, одновременно скидывая обувь на пол. — Сидеть, — шепчет он для верности. Не решается включать свет, доставая мобильник и врубая приглушенный фонарик, подсвечивая себе путь до ванной. И не находит разумного объяснения своим действиям. Не хочет будить Годжо? Так тот и не проснется, он настолько уставший и вымотанный, что проспит точно до десяти утра следующего дня. Не хочет делать лишних движений? Тоже не подходит. Это ему не свойственно. Не хочет злить Сукуну? Черт, серьезно? Это? Дожил. Аккуратно давит на выключатель в ванной комнате, хватая в плетеной корзинке возле футуристичного стеллажа со всей хозяйственной всячиной две тряпочки для лап. Намачивает их под теплой водой тщательно, с таким усердием. Лишь бы в реальность не возвращаться. Лишь бы со своим собственным лицом в зеркале не сталкиваться. Лишь бы вообще не задумываться о том, что сейчас будет. Выжимает их от излишней жидкости и выходит, ударяя мокрой кистью и выключая свет. И останавливается как вкопанный. Потому что зрение постепенно привыкает к темноте, тем более что свечение городских огней от панорамного окна в гостиной и кухне падает на пол перед прихожей, прокладывая дорогу обратно. И потому что третьим в ряду собак стоит Сукуна, все так же величественно сложа руки и совсем не величественно ухмыляясь. Кровавые глаза служат маяком, и Мегуми идет на этот адский свет, не смотря под ноги. Химера и Кон терпеливо дожидаются хозяина, с интересом разглядывая незнакомца сбоку от них. И ни чуть не напрягаются – только влажные носы смешно двигаются, улавливая причудливый дымно-древесный аромат. А Кон даже хвостом подмахивает. Изменники чертовы. Мегуми, честно, в ступоре. Подходит ближе, пытаясь ступать по полу совсем беззвучно и осознанно, чтобы ненароком не запнуться о собственные ступни и позорно не рухнуть перед ковриком в прихожей. Настороженно смотрит на Сукуну, а тот лишь с интересом наблюдает за тем, как Мегуми присаживается на корточки перед гончими и берет переднюю лапу Химеры. Темноволосый пытается убедиться в том, что Сукуна его услышал там, на улице. В том, что это унизительное «пожалуйста» все же сработало. А Сукуна, кажется, читает мысли и заговорчески подмигивает, кивая. И Мегуми это ни чуть не расслабляет! Он, твою мать, ни на йоту не доверяет этому проклятью. Не сводит с него глаз, кропотливо вычищая мягкие подушечки блондинки, которая не сдерживается и широко лижет щеку маленького хозяина. Темноволосый же чуть отшатывается, недовольно сводя брови. Кладет вторую ладонь ей на морду, удерживая на месте. Смотрит в преданные бусины и чувствует бесконечную нежность, расплывающуюся в грудине. Сукуна приглушенно хмыкает, а затем так же опускается на корточки слева от Химеры. И вот это уже напрягает Мегуми, поэтому он косится на него с опаской. Замечает, как издевательски смеются две пары глаз. Как расплывается блядская линия губ. Как одна из рук выскальзывает из рукавов и… И опускается на гладкую голову Химеры. Мегуми так и замирает с лапой в руке. Живот тревожно поджимается. Блядь, только попробуй… Но гончая вдруг выкручивается из под руки и утыкается черной пуговицей носа в середину протянутой ладони с двумя кольцами тату. Утыкается, делая пару громких нюхов, а затем выпускает язык и коротко лижет сухую кожу, отворачиваясь к маленькому хозяину и вскидывая уши вверх. — Челюсть подбери, — хрипло шепчет Сукуна, убирая руку обратно. А Мегуми потихоньку приходит в себя, переводя неверящий взгляд с ублюдка на свою собаку. Которая счастливо виляет хвостом! Которой вообще все ни по чем! Слов просто не находится. Поэтому темноволосый концентрируется на протирке всех лап Химеры, быстро снимая с нее кожаный ошейник и отпуская бродить по квартире. Она с легкостью встает, встряхивая гибкое тело и влажную шерсть. Проходит вглубь апартаментов не спеша – только коготки на лапах стучат по паркету. А Мегуми хмурится и смотрит на сидящего в нескольких сантиметрах Сукуну. Подол белоснежного кимоно задирается, а он склоняет голову набок, вожделенно облизывая взглядом. Тянет уголок полных губ вверх. Пиздец диснеевская двуликая принцесса. Значит, укротитель всех животных? Да Химера бы в жизни никого незнакомого не лизнула! Не говоря уж о том, чтобы впустить кого-то на свою территорию. И вот это очень Мегуми не нравится. Он треплет засыпающего Кона по длинной шее и взбивает мягкие пряди. Берет его переднюю лапу, меняя тряпочку на новую. — Ты так заботливо это делаешь, малыш. Сможешь и мне так? — шепчет низкий голос слева. — Иди к черту, — шипит Мегуми, дотрагиваясь влажной тканью до мягких собачьих подушечек. Кон поворачивается на звучание голоса и с интересом разглядывает Сукуну. Тянется к нему носом, вдыхая чужой запах. Едва слышно скулит в попытке привлечь к себе внимание, а Мегуми чуть не роняет тряпку. Вы только посмотрите! — Ты тоже хочешь, гаденыш? — хмурится Сукуна и нехотя протягивает одну раскрытую ладонь. Сама доброта. Кон вскидывает бусины, когда тяжелая и горячая рука ложится на вытянутую морду, несколько резковато почесывая. Конечно, не привык к таким не-ласковостям. Сатору его всего выглаживает и вычесывает, а тут небрежный чужак. Сукуна вдруг хмыкает и поднимается на ноги. Шуршит белоснежной тканью. А Мегуми с облегчением выдыхает, заканчивая свое дело и снимая ошейник. Хлопает гончую по бочине, мол, ступай давай. Кон тяжело перебирает лапами до гостиной, раскладываясь на большом ковре перед диваном. Темноволосый, наконец, встает и упирается взглядом в широкую грудь, рассеченную симметричными татуировками. Кимоно чуть сползло вправо, оголяя поджарую кожу. И Мегуми не допускает учащения собственного пульса. Отступает назад, сжимая в руках грязные тряпки. — За мной, — тихо велит он, улавливая ироничный смешок. Идет по коридору, все время озираясь на Сукуну, который с интересом разглядывает серые стены, потолки и хмурится, ощущая теплоту под ногами. Заводит его в спальню, словно нового пса приручает к незнакомой квартире. Прикрывает дверь. И чуть было себя не ловит с позором поворачивающегося след пьянящему шлейфу. Приди в себя! Сукуна медленно сканирует взглядом комнату, разворачиваясь к напряженному темноволосому, и вопросительно-сердито вскидывая бровь. — Я иду в душ. И если хотя бы один звук… — начинает Мегуми, поднимая указательный палец. Сукуна расплывается в гаденькой ухмылке, а Мегуми хочется его придушить, словно ядовитую змеюку. Блядища. — Пока что звуки издаешь только ты. И то не те, которые я бы хотел слышать, — хрипло парирует, проходя вглубь комнаты и останавливаясь в нескольких метрах от окна. Выглядит так… странно в этой минималистичной комнате. В этой элитной многоэтажке. Со своим расшитым традиционным тандзеном. Как будто какой-то любитель безвкусицы вырезал произведение искусства из старого винтажного журнала и прилепил в журнал поновее, с серо-белой гаммой и красными ценниками. Мегуми невольно залипает на высокую фигуру под тусклым лунным светом. На профиль с хищным носом. На маску, закрывающую половину лица. На ровную осанку и едва ли поднимающуюся от редкого дыхания грудь. Залипает и забывает, куда шел. Потому что Сукуна не ухмыляется. Сукуна смотрит на ночной город. Блеклый свет отбрасывает на его высокие скулы тени, отчего он кажется каким-то серьезным и зловещим. Мегуми никогда не видел его без похабной или издевательской ухмылки. И надо бы идти. Побыстрее. Становится жутко неловко. Поэтому он выдыхает, выходя из комнаты и плотно закрывая дверь. Упирается в нее лбом, мысленно въебывая себе подзатыльник. Совсем расслабился. Совсем с ума начал сходить. И стоя под круглой лейкой в душевой кабине, Мегуми думает все о том же. Что сейчас будет? Снова яростное совокупление? В квартире его отца? В соседней комнате от его отца? Это же полный абсурд. Это неуважение. Это разврат. И каково же удивление Мегуми, когда он ловит ту самую мимолетную мысль за мелкие крылья, останавливая беспечный полет. Несмотря на все эти довольно весомые детали, Мегуми тянет в спальню. Тянет блядским изгибом губ. Тянет бархатистым голосом, что гадюкой скользит в ухо. Тянет горячими касаниями сильных рук. И каково же удивление Мегуми, когда он осознает, что его тело уже сдалось. Вчера сдалось. Нет, раньше. Еще в тот самый первый раз в общажном душе. И вряд ли темноволосый может что-то с этим сделать, потому что на каждое грациозное движение Сукуны член дергается, а рот наполняется слюной. На каждое! Даже на чертовы садистские замашки с укусами и когтями. И он перед собой честен. И он смел, потому что не бежит от себя. Потому что принимает свою неожиданно открытую темную сторону. Об этом говорил Сукуна? О такой чертовщине? Однако, как бы тело не реагировало на ублюдка, разум остается хладнокровным столько, сколько ему позволяет сердце. Мегуми выключает воду, накидывая теплое махровое полотенце на плечи и встречая в зеркале собственное отражение. Хмурится, когда отмечает, как он повзрослел. Как некогда мягкий разлет бровей стал резким и недружелюбным. Как некогда расслабленные скулы стали зажатыми, визуально вытянувшись по вертикали. Как эти странные незаметные шрамы возле висков все больше бросаются в глаза. Только ему? Черт, ведь внимательные Юджи с Сатору должны были точно заметить перемены в его внешности. Качает головой, вытираясь насухо и натягивая чистые домашние шорты со свободной спортивной футболкой с галочкой на груди. Выходит неслышно, как мышь. Убеждается, что в квартире стоит оглушающая тишина, а из комнаты родителя доносятся лишь редкие храпы. Химера замечает хозяина, крутит хвостом в ночном свете в гостиной. Поднимается, цокая лапами. Мегуми почесывает гончую за ушком, мягко улыбаясь. — Ну, пойдем. На этот раз защитишь меня? Когда дверь с тихим скрипом приоткрывается, и Мегуми входит в спальню, он сначала вообще не понимает, где этот гад. А потом видит его напротив кровати, возле книжного стеллажа со множеством фотографий из детства. Стоит себе спокойно, надменно изучая содержимое на полках. Мегуми захлопывает дверь, единожды поворачивая замок. От греха подальше. Химера уваливается возле кровати, бусинами разглядывая маленького хозяина. Складывает передние лапы под шертяную грудь и сопит. — Надо же, — насмешливо протягивает Сукуна, поворачиваясь к мрачному темноволосому. — Люди порочны и скупы, но и до этого додумались. Мегуми переводит взгляд на зажатое фото в руке Сукуны. На нём они с Юджи и Годжо в горах. Тогда, когда увидели косулю. Улыбаются все втроем, стоя на утесе скал. Солнце светит так ярко, что все кривятся и прикрывают глаза руками. — Отдай, — подходит ближе, а Сукуна ухмыляется, небрежно отбрасывая фотографию на стеллаж обратно. Потому что теперь объект его интереса перед ним, а не за несколько метров бетона. — Какой требовательный, — с сарказмом выдает он, корча «премилую» гримасу. Смеется. Издевается. Ну как же без этого? Сукуна без всей этой поганой брони словно еж без иголок. — Интересно, — вдруг будничным тоном говорит Мегуми, останавливаясь в шаге от Сукуны. — Если тебя сфотографировать, объектив это уловит или ты совершенно не материальное существо? Сукуна прищуривается, а затем сокращает оставшееся расстояние, широко ухмыляясь. — Если, по-твоему, я не имею материи, то как же я могу делать так? — вытягивает руку, невесомо касаясь взбитых смоляных прядей. Мегуми шумно сглатывает и замирает на месте, словно окаменевшая фигура под убийственным взглядом Медузы Горгоны. Чувствует жар от ладони. Чувствует сладкий древесно-мускусный аромат. Чувствует движение своего сердца в грудной клетке. Рука скользит ниже, по фарфоровой щеке на незащищенную шею с бьющейся венкой. Мегуми перестает дышать. Смотрит, не шевелясь, одними глазами, как волк, логово которого отыскали опытные охотники. А Сукуна любуется его настороженностью, опасно-ласково проходясь острыми коготками по плечу с выпирающей ключичной косточкой. Скатывается ниже, к самой груди, сквозь тонкую ткань футболки цепляя напряженный сосок. Что ты, блядь, делаешь? Мегуми не может пробиться сквозь эту завесу откровенного желания в алых глазах и понять. Его понять. А Сукуна тем временем перехватывает опешевшего темноволосого, рывком притягивая к себе и заставляя поднять подбородок вверх. Кожу спины под футболкой опаляет огнем, а четыре руки ощущаются как кованые тиски. — Ты не боишься. — Изрекает с нездоровым восторгом, облизывая юрким языком нижнюю губу. А Мегуми и не боялся. По-настоящему не боялся. — За себя нет, — бросает он твердо. Взгляд сверху меняется, а темноволосый ощущает, как хватка на его талии усиливается. Ощущает чужую ярость, постепенно поднимающуюся со дна на поверхность. И Сукуна заводится, как дикий зверь. С гулким рыком. Угрожающе наступает вперед, удерживая сопротивляющегося Мегуми. Химера громко фыркает, а затем опускает морду на пол, лениво наблюдая за происходящим. Спасибо, пес-защитник! Сукуна склоняется к лицу, вглядываясь в раскрытые синие глаза. Скользит по ресницам. По сведенным в раздражении бровям. — Когда-нибудь ты поймешь, что кроме себя тебе ни за кого переживать не стоит. В мире полно ебанатов, и, поверь, никто тебе, герою писанному, «спасибо» не скажет. Мегуми морщится, пытаясь вырваться из крепких рук. Да пошел ты. Лучше, что ли, резать и сжигать в подворотне? Лучше, что ли, совсем не задумываться о других? — Лучше, что ли, быть проклятым? — выплевывает он, огрызаясь. Не знает, зачем. Мог же смолчать. Шел же сюда полностью успокоенный. А Сукуна напротив снова превращается в огнедышащего дракона. И это, сука, стремное зрелище. Не будь он собой, упал бы бездыханно навзничь. — Папаша не рассказывал тебе, что такое несправедливость? — рычит Сукуна, впечатывая темноволосого в угол напольного шкафа. Мегуми шипит от тупой боли в замученном позвоночнике и крестце. Ну какой же я придурок, думает. О чем только можно было рассуждать в ванной? — Растил героя. Посмотри на себя. Трясешься за всяких дохлых мошек, пацан. — Это уж явно не твое дело, — шепчет темноволосый, смотря исподлобья. Замечает, как недобро горят огненные глаза. Как через чур сильно чужие руки смыкаются на своих разведенных ребрах, выбивая остатки кислорода из легких. Как от пошлой ухмылки не остается и следа, оголяя ряд зубов с клыками. И сердце падает в пятки. И это не страх, нет. Это уже что-то другое. — Если не научил он, научу я, — шепчет низким голосом, вдавливая стройное тело в острый угол шкафа. Мегуми брыкается, пытаясь вырваться, но этим делает лишь только хуже, усиливая давление. Ублюдок не отпустит. И приведет в исполнение свои угрозы. Мегуми мгновенно успокаивается под горячими руками. Возвращает непробиваемый взгляд. Стреляет в упор, а Сукуна лишь тянет уголок губ вверх, замечая перемену на белоснежном лице. Хмыкает хрипло, отрывисто. — Благодари себя за то, что мне с тобой пока не скучно. Когда пьянящий запах накатывает волной, а затылок по инерции откидывается назад – в угол чертового шкафа, Мегуми протестующе мычит в блядские губы, что против воли накрыли собственные. Сукуна же смыкает пятерню на загривке, одним движением разворачиваясь вместе с темноволосым и подхватывая того под бедра. И Мегуми, не сдерживаясь, сжимает в руках крепкую шею, с готовностью скрещивая лодыжки за поясницей у ублюдка. Бог ты мой, ну что ты творишь? Кусает полные губы, пытаясь прорвать тонкую кожу, но Сукуна рычит и больно оттягивает за волосы назад, возвращая контроль себе. Грязно лапает через легкую ткань домашних шорт, подныривая под нее и сжимая две упругие половинки ягодиц. Мурашки раскатываются от самой макушки до пят, вызывая приятную и острую дрожь. Учащенный пульс. Давление и звон в ушах. И приглушенный стон в груди. — Такой покладистый, — шепчет в приоткрытый рот, ухмыляясь. — Как твои собачки. А темноволосый копирует движение ладонью – зарывается в короткие волосы и со всей силы оттягивает розовую голову от себя подальше. И приходится вспомнить пару тренировок, потому что мышцы бицепса и дельты сводит в легкой судороге. Блядь, это он такой слабый или Сукуна просто чертова литая статуя? — Достаточно покладистый для тебя? — выпаливает он, когда чувствует, что Сукуна все же чуть отклоняется назад. Видит неласково прищуренные красные глаза. Видит, как яростно подрагивают крылья носа. Как уголки губ ползут вниз. И Мегуми невольно облизывает свои, потому что его вдруг вставляет от этого странного мнимого чувства контроля. Словно он владеет чем-то запретным и опасным, таким как секретное ядерное оружие, способное разжечь еще одну мировую войну или уничтожить всю планету. Задыхается, когда ныряет в пламя напротив. Ослабляет хватку, кладя ладони на жаркие скулы и мокро размашисто целует, проникая своим языком внутрь и вырывая урчащий полустон. И этого хватает. Для того, чтобы предательское тело начало выделять естественную смазку из уже напряженного члена. Для того, чтобы Мегуми повторил движение языком еще раз, сталкиваясь с настойчивым и терпким в чужом рту. Сукуна держит его на руках, притягивая еще ближе. Обхватывая еще сильнее. Нетерпеливо дергает шорты вниз, а Мегуми отстраняется и раздраженно шепчет: — Может хватит рвать мне одежду? Сукуна хрипло смеется. Но в этом смехе нет ни намека на простую развлекающую беседу. Или на подъебку. Или на что-то кроме дикой страсти. — Будь моя воля, ты бы всегда ходил без нее. Мегуми давится воздухом, когда вдруг спиной летит на мягкий пружинистый матрас своей большой кровати. Падает, судорожно сглатывая, и зависает на медленных и чертовски кошачьих движениях Сукуны. Не может увести взгляда от сильных рук, развязывающих пояс кимоно. В темноте тон кожи кажется еще темнее, еще вкуснее, еще горячее. А татуировки следуют за перекатывающимися мышцами предплечий. Белоснежное кимоно спадает вниз, словно гладкий шелк, а Мегуми невольно закусывает нижнюю губу и пытается прийти в себя, когда рассматривает все тело – до ужаса красивое тело – перед своими согнутыми в коленях ногами. Это в какой раз уже пиздец! Но свыкнуться с этим он не сможет никогда. Потому что Сукуна хоть и самый отвратительный гость в его жизни, но и самый завораживающий. Самый ебнутый. Самый пугающий. Самый… — Пацан, ты уж определись – хочешь ты меня или все таки ненавидишь, — измывается Сукуна, не двигаясь с места. Потому что видит, как неприкрыто алчно скользит взгляд потемневших синих глаз по мускулистым плечам и сильной груди. По очерченным мышцам пресса. По черным непокорным татуировкам. Как он змеей задерживается на животе, замечая ухмыляющийся рот с белоснежными клыками. И с жаждой движется вниз, к наливающемуся кровью члену. Как ласкает каждую вздутую венку. Как упирается в бархатную головку. — Терпеть не могу тебя, — слабо отзывается темноволосый снизу. Живот предвкушающе скручивается, когда Сукуна склоняется вниз, подхватывая Мегуми под поясницу и рывком притягивая к себе. Цепляет острыми когтями за резинку шорт, сдергивая их вниз. А темноволосый поднимается на локтях, самостоятельно снимая футболку через голову – лишь бы не порвал. В жизни потом не объясниться перед родителем. Чувствует прикосновение этого невозможно огромного члена к своей промежности. Шумно дышит, когда Сукуна вновь наклоняется к лицу и внимательно читает что-то в синих глазах. И, прочитывая запретное, с наслаждением грязно целует, впиваясь в рот и запуская туда мокрый язык. Вырывает хриплый стон, залезая на кровать. А Мегуми ведет. От всего ведет. От этих переполняющих душу иррациональных чувств. От дымного и сладкого аромата, исходящего от сухой кожи. От шлюшьего языка в своем рту, что ласкает так уверенно и с упоением. Он вновь обхватывает крепкую шею двумя руками, с напором облизывая чужие полные губы и пытаясь запомнить их контур. Господи, до чего же они блядские. Как можно было вообще одарить этого ублюдка таким смертоносным оружием. Сукуна подхватывает его под талию, приподнимая на кровати и откидывая чуть дальше на подушки. А Мегуми ни на секунду не может себе позволить оторваться. Склоняет голову вбок, копируя движения, и углубляет поцелуй, вновь осмеливаясь провести языком по кромке хищных зубов. Чувствует, как Сукуна позволяет ему это сделать, урча, словно большой кот. Не знает, сколько проходит времени, но этот бесконечный поцелуй не заставляет брать перерывы. Мегуми дышит размеренно, замечая, как Сукуна распаляется еще больше. Замечая, как Сукуна увлеченно поглаживает его тазобедренные косточки, обжигая нежную прохладную кожу. И, блядь, это крышесносно. Вся спесь и ярость сбиваются, фильтруются и превращаются в неистовое желание. И это совсем не нежность, нет. Это животное желание обладать. Подчинить. Желание почувствовать. Прикасаться. Он не слышит ни единой мысли в своей опустевшей голове, полностью растворяясь в этой тягучей и сладкой неге. Откидывает голову назад, когда Сукуна влажными поцелуями опускается ниже, по доверчиво подставленному кадыку на ямочку между ключицами. Прокусывает тонкую кожу, а горячий язык слизывает выступившие алые капли. Мурлычет, притираясь ближе. Не выпускает Мегуми и не дает отстраниться. Потому что выбор сделан, верно? И это совсем не больно. Или это снова адреналин, что долбит по ушам. Сукуна скользит по груди, широким и плавным движением проходясь по каждому из набухших сосков, всасывая и покусывая. Все чувства обострены, а каждое касание подобно удару молнией в разгар грозы. Мегуми сдерживает рвущийся недостойный стон, сжимая в ладонях короткие розовые пряди. Трогает татуировки сзади на шее, ощущая пучки мышц и ненормальную температуру. Греет свои холодные пальцы, вздрагивая от каждого лижущего движения на своей разрывающейся от бешеного стука груди. Опускает взгляд вниз, выхватывая насмешливый красный блеск. Сукуна целует в районе солнечного сплетения, а Мегуми чувствует себя так, как будто его насильно вернули к жизни с помощью дефибриллятора в отделении экстренной помощи. И помощь ему нужна. Потому что Сукуна резко переворачивает тело под собой, а Мегуми оказывается лежащим на животе. — Какого черта… — с придыханием ругается он, чуть ли не сворачивая себе шею в попытке развернуться и посмотреть назад. Румянец на щеке чуть сбивается от свежей и остужающей наволочки. А ткань такая нежная и безумно приятная – не то что шершавый голый матрас в общаге. Белые прозрачные ладони Сукуна накрывает одной своей с чертовыми кольцами на запястье, пригвождая к подушке чуть выше растрепанной головы. И под этой запредельной теплотой собственные руки кажутся хрупкими и ничтожно маленькими. А ведь они рожи сносили! Как же, блядь, ты до этого докатился? Член ноет адски, а мягкая ткань простыней лишь провоцирует трение. И Мегуми тихо выдыхает, когда Сукуна снова оказывается сверху, прижимаясь полными губами к загривку и зарываясь носом в черные волосы, делая полный шумный вздох. — Я бы с легкостью смог найти тебя по запаху, — шепчет он бархатистым голосом, а Мегуми зажмуривается, сводя бедра. Он сейчас кончит только от этого. Это разве нормально? Спустить от пугающей до усрачки фразы? Ведь сомнениям здесь даже нет места. Он бы нашел, Мегуми уверен. Только искать не приходится – они, вашу мать, каким-то там неведомым образом связаны. И придет время, когда эта связь будет настолько удручающей, непременно обязывающей и изнурительной. А пока Мегуми лишь упирается лбом о прохладные простыни и дышит, дышит, дышит. Сукуна ведет кончиком носа от самого первого шейного позвонка до лопаток, жарко целуя между них. Руки чувствуются сразу и везде – и от этого разум мутнеет, а низ живота поджимается от накатившего новой сверхмощной волной возбуждения. Мегуми словно током простреливают, когда Сукуна оказывается где-то в районе поясницы и опаляет жарким дыханием кожу, вызывая заклятые табуны мурашек нестись по позвоночнику вверх – к самой макушке. Дышит загнанно, изворачиваясь и приоткрытыми глазами наблюдая за Сукуной. Чувствует, как крепкая ладонь на своих руках сжимается. — Ты не можешь не контролировать, да? — Сукуна смеется тихо, выцеловывая впадины в нижней части спины. Мегуми не в состоянии и слова произнести – настолько дух захватывает. От того, с каким трепетом влажный язык очерчивает контуры ямочек, а губы мажут дрожащую кожу, оставляя горячее клеймо. — Я же тебе говорил, мы с тобой похожи, малыш. — Ч…черт, — выдыхает темноволосый, закусывая губу, когда Сукуна, не сдерживаясь, смыкает челюсти на одной из ягодиц, больно кусая. И боль эта не разрывающая изнутри, а лишь распаляющая жар. Сукуна вдруг приподнимается на руках, наклоняясь к залитой краской скуле. Ведет пальцами по щеке, добираясь до губ. А темноволосый замечает, что когти убраны, как у домашней кошки, требующей ласки и поглаживаний. — Открой рот, — бархатисто шепчет в скулу. Мегуми хлопает ресницами, встречая взгляд околдованных красных глаз со зрачками-омутами. И, боже, наверняка ему кто-то что-то подсыпал. А может в этой ебаной пицце были наркотики, стимулирующие сексуальное возбуждение. Других оправданий он себе не находит, когда медленно приоткрывает рот, не отрываясь от созерцания откровенной пошлятины в глазах сверху. Чувствует, как внутрь проникают указательный и средний пальцы, давят на мокрый от слюней язык. По-хозяйски трогают все, что заблагорассудится. Оттягивают щеки изнутри и пропускают язык между, неприятно зажимая и сдавливая. А Мегуми облизывает каждую костяшку, причмокивая и понимая, что хватка в собственном рту ослабляется. Сукуна тяжело дышит и увлажняет свои губы, наслаждаясь живописной картиной под собой. Словно вскрыл ящик Пандоры. Мегуми ощущает шероховатость и сухость кожи на подушечках пальцев, сглатывая. К черту, думает. И делает то, что ему подсказывает сделать его больное сознание, – обхватывает фаланги губами, втягивая щеки с приглушенным блядским звуком. Ведь так это делается? Похоже, что так, потому что: — Паршивец, — рычит Сукуна и давит на язык сильнее, проникая глубже, к язычку и стенке горла. Рвотный рефлекс подплывает резко, но Мегуми сокращает глотку, глубоко вдыхая и задерживая дыхание. Смаргивает выступившую влагу в уголках глаз. Черта с два он будет кашлять и давиться. Неосознанно потирается о простыни твердым стволом с сочавшейся головкой, пытаясь облегчить себе участь.— Ты вообще знаешь, что творишь? Когда слюнявые пальцы покидают рот, Мегуми выдыхает, цепляя зубами нижнюю губу. Стреляет потемневшим взглядом, бросая вызов. — Знаю. А ты? — хрипло шепчет, ощущая непомерный восторг от того, как выплясывают черти в глазах-омутах. Он его, похоже, не на шутку завел. И становится снова стремно за свой зад. — Ты слишком самоуверенный, пацан, — насмешливо выдает Сукуна и параллельно сжимает ягодицы, шлепая по внутренней поверхности бедра. — Разведи, — приказывает низким голосом, а Мегуми бьется со своим стыдом и гордостью на ножах. Проигрывает, когда все же чуть разводит ноги в стороны. Но однозначно одерживает победу, когда слышит томный выдох сзади. — Признаю, твое роскошное тело для меня словно награда за тысячелетнюю спячку, малыш, — говорит Сукуна, расставляя свои колени между разведенных ног Мегуми. Прислоняет два пальца к сжатому колечку мышц, и темноволосый вздрагивает, ощущая холодную влагу между ягодиц. Понимает, что Сукуна, как заклятый изврат, любуется смущающим положением Мегуми, рассматривая приподнятую задницу и подтянутую мошонку. — И дырку твою я бы с удовольствием снова разъебал, но у меня на сегодня другая программа. Какая, к чертям собачьим, программа? И Мегуми напрягается, когда сразу два пальца входят слишком туго. Черт, да ведь вчера его разложили три раза за ночь! А сегодня словно девственник с двадцатилетним стажем. Падает лбом на подушку, не смея задерживать дыхание. — Расслабься, иначе пальцы мне к херам сломаешь. Мегуми хмыкает, специально сжимаясь. Не обращает внимания на тупую боль в пояснице. Сделать больно этому ублюдку дороже собственного комфорта. А Сукуна злится, с силой проникая глубже. И вот это уже ни черта не приятно. — Весьма опрометчиво, парень. Ведь я выпущу когти, и ты истечешь кровью от своей упертости. Хватка на ладонях усиливается, когда Сукуна приподнимается и оказывается сверху, нависая. Снова зарывается носом в смоляные волосы на загривке, прикусывая острыми клыками мягкие сухожилия. И Мегуми хрипло стонет от невыносимой боли, которая ощущается буквально везде. — Но не переживай, я тебя подлатаю. Не сразу, конечно, малыш. Ведь тебе надо успеть усвоить урок. Вот же ублюдок. Приходится сдаться, закусывая губу и не давая позорному скулежу вырваться наружу. Пальцы издевательски неспешно входят до упора, а Мегуми слышит шумное хищное дыхание в свою шею. Чувствует себя молодым ягненком оставленным на съедение бешеному одинокому волку. Сукуна разводит фаланги, открывая дырочку и растягивая ее. И совсем не осторожничает. Лишь ускоряет движение внутри, трогает нежные стенки и бесконечно давит. И это, сука, жгуче больно. — Хватит, — шепчет Мегуми, дергаясь. Разумеется, бесполезно. Ведь хватка на сведенных ладонях и бедрах усиливается, а боль совсем не пропадает. Отдается пульсацией в висках. Дерьмо. — Стой… Боже… Движения внутри него отрывистые, а пальцы заполняют собой все пространство. — Хватит – что, пацан? — рычит, прислоняясь губами к уху. Высовывает блядский язык, вычерчивая им широкую линию по ушной раковине. Вдыхает запах шампуня с морской солью от растрепанных волос. Держит вырывающегося Мегуми под собой. — А если так? И Мегуми прошивает насквозь. Он не сдерживает тихий мелодичный стон, прогибаясь в спине и вскидывая бедра. Потому что Сукуна нарочно меняет траекторию и с идеальной точностью притрагивается к той самой запретной точке, мягко надавливая и потирая. Живот до безумия сводит в тягучей неге, а член, прижатый собственным телом к простыням, подрагивает, напрягаясь. Липко. Мокро. И ужасно жарко. Темноволосый сжимает челюсти, вдыхая сладкий дымный аромат и упуская реальность, которая взмахивает хвостом, словно коварная ящерица, и сбрасывает его, оставляя в раскрытой ладони. Чувствует, как становится душно. Влажные пальцы двигаются внутри, снова и снова задевая местечко. Блядь. Невозможно. — Ну что, малыш, — потешается Сукуна. Мажет обкусанными губами по скуле, упиваясь изнеможением брюнета. — Прекратить? — Аа-х… замолчи… — тянет Мегуми шепотом, не смея повернуть головы. Сукуна вдруг отстраняется, обдавая свежим ночным воздухом, и вынимает пальцы. Темноволосый падает виском на подушку, приоткрывая глаза и смаргивая слезы. Для него это все слишком. Слишком. Видит, как Сукуна медленно облизывает блядские губы, а затем разводит ягодицы, сжимая их в крепких ладонях. Восхищается. А Мегуми неистово жарко. Испарина покрывает лопатки и лоб, член безумно ноет. В яйцах зудит так, что на стену хочется лезть. Собственные руки над головой затекли. Хочется умолять, просить, стонать и хрипеть, но это все не то. Гордость – страж, не позволяющий произойти чему-то из ряда вон выходящему. И Мегуми понимает, что он готов сопротивляться снова. Что верному стражу он дает отгул. Но только затем, чтобы попытаться запрыгнуть на ходу на этого гребанного двуликого коня. — Какой же ты ебливый. Голова кружится. Мегуми неосознанно потирается о простыни, не издавая ни звука. Сукуна снова растягивает двумя пальцами вход, невесомо дует на колечко мышц, отчего дырочка сокращается, а Мегуми жмурится до рези в глазах. Боже, что за сладкая пытка! — Прекрати, — шипит в взмокшую хлопковую ткань. Слова вылетают по привычке, совсем не перекликаясь с больными мыслями в голове. Хватка на запястьях на миг пропадает, но Мегуми даже не успевает проследить за этим! Потому что пальцы еще раз приоткрывают стенки, не проникая глубже, а Сукуна с самым грязным и звонким звуком сплевывает в раскрытую дырку. Мегуми чуть позорно не сливает от одного лишь осознания того, что сейчас произошло! Это настолько порочно, что ноги раздвигаются шире, а задница приподнимается выше. И настолько приятно, что темноволосый краснеет пуще прежнего, но не может сдержать протяжного стона, когда указательный и средний пальцы собирают горячую слюну и входят на всю длину, упираясь в простату. Двигаются размашисто, точно и скользко. Полный пиздец. — Аморальный псих, — стонет Мегуми, выхватывая алчный взгляд алых глаз за спиной. Сукуна оказывается рядом так быстро, крепко хватая за линию подбородка и заставляя развернуться. Сталкиваются зубами под хлюпающие звуки, когда Сукуна впивается в приоткрытый рот и вылизывает мягкий язык. А Мегуми ненавидит его за то, что собственные руки вновь оказываются в ловушке. И единственное, что он может делать, это отвечать на мокрый поцелуй, бесстыдно хныча и подмахивая бедрами. Мало, боже. Ему чертовски этого мало. И так хочется этот убийственно большой член внутри. Почувствовать каждую венку. Сжимающуюся головку. Вязкую сперму. Мегуми понимает, он, походу, уже умер. Что это все однозначно где-то за пределами разума. — Кто же тогда ты, сладко стонущий в руках этого аморального психа? — спрашивает бархатисто, вбивая пальцы в раскрытое нутро. Трет запретную точку и лижет расслабленные губы. А Мегуми больше не может терпеть. Это сверх его сил. Чувствует, как в исступлении хватается за ладонь, что вжимает руки в подушку. Чувствует, как язык обвивает чужой, змеиный. Чувствует, как низ живота судорожно сводит. Слышит, как его растягивают с такой блядской оттяжкой и пошлыми звуками. Слышит биение собственного сердца в ушах. Дергается, в попытке развернуться и углубить поцелуй, но случайно проезжается стоящим колом членом по постели. И это – финиш. Сукуна самодовольно ухмыляется в губы, когда Мегуми протяжно стонет, изламывая брови и выплескиваясь на одеяло. До боли сжимает горячую влажную ладонь в своих и крупно дрожит. Липкие капли тут же застывают на ткани, прилипая к подтянутому животу. И это так мерзко и противно, но тело наливается свинцом, прибивая к мягкой поверхности кровати. Пальцы тем временем пропадают, оставляя непривычное опустошение. Дышит загнанно, опуская голову на подушку. Ощущает, как хватка на руках ослабевает, а затем и вовсе исчезает. Как матрас рядом прогибается, а Сукуна наваливается спиной на изголовье, с самой провокационной и похабной улыбкой разглядывая подрагивающие ресницы и алый румянец на фарфоровой коже. А затем Мегуми невольно становится свидетелем сцены, которой позавидует любой фильм с рейтингом для взрослых. Сукуна приоткрывает блядский рот. Высовывает блядский острый язык и обхватывает им оба пальца, которые несколько секунд назад еще были внутри. И Мегуми не может поднять челюсть. Шлюшьи омуты сияют в темноте, когда Сукуна показательно медленно вылизывает сначала один, а затем второй, вбирая полностью и проходясь кончиком языка по фалангам. Сыто ухмыляется. Сердце перестает биться. — Безумно вкусный. А Мегуми перестает вообще соображать. В реальность его возвращает хриплый издевательский смех. И некуда себя деть, господи. — Конченный, — вяло выдыхает Мегуми. И не понимает, про себя он или про исполинскую развратную тень. Морщит нос, когда уводит затекшие руки назад, компенсируя зажимы. Смотрит на вальяжно развалившегося рядом Сукуну. Кровать действительно большая, но тот снова занимает добрые две трети. Гигантская адская псина. И член у этой псины стоит колом. А Мегуми переводит взгляд на насмехающиеся глаза и понимает, что хочет еще. Это осознание – контрольный выстрел в голову. Он словно на игле. И буквально через несколько минут он будет готов собственноручно оседлать мудака в погоне за сладостным удовольствием. Только вот этот мудак не потерял способность к чтению мыслей. Тянет ухмылку шире, оголяя ряд крепких зубов. Закидывает две руки за голову, а Мегуми не может удержаться от быстрого сканирования грудных мышц под твердой матовой кожей. Мускусный аромат усиливается от превышающей норму температуры, раскрывается, становясь тяжелым и влажным. — Она все видела, — кивает Сукуна на спящую Химеру. А затем ехидно выдает: — И не стала мешать. Я думаю, ей даже понравилось. Мегуми смотрит на свою гончую, расположившуюся на животе и беспечно сопящую, и поднимает брови, удивляясь. Он забыл про нее. А она ни разу не встряла между ними! — Ну и предатели. Что она, что черный, — едва ли слышно говорит темноволосый, разглядывая живот с чертовым ухмыляющимся ртом. Неожиданно смущается, когда оказывается пойманным наблюдательными красными глазами. — Черный мне больше нравится, — изрекает Сукуна после секундной паузы. Лижет взглядом взлохмоченные смоляные пряди, пушистые ресницы в тон, а затем и все обессиленное тело, лежащее пластом. — Не говори так. Она обидится, — насупленно произносит Мегуми, заливаясь легким румянцем. Сукуна фыркает и прерывисто смеется. И тишина становится мягкой, благодатной и ненавязчивой. Совсем не слышно бушующего за окном ветра, а темная ночь уже давно накрыла сонный город. Панорамное окно за спиной, но поворачиваться назад не имеется особого желания. И Мегуми позволяет себе приоткрыть глаза и незаметно рассматривать жаркую кожу с татуировками перед своим лицом. Интересно, какая она на вкус. Думает, что безумно твердая, сухая и солоноватая. Без касаний становится крайне холодно, а воображение Мегуми рисует довольно смелые картины, в которых он высовывает язык и аккуратно проводит по намеченным черным линиям. И без всяких скручиваний запястий. И без игр не по его правилам. Черт. Он хочет. Его хочет. — Жизнь – несправедливая штука, малыш Мегуми, — вдруг хрипло шепчет Сукуна. Че? — К чему это? — спрашивает севшим голосом, не смея пошевелиться. Зато вот его вечно стоящий рядом с Сукуной член смеет! И Мегуми вбирает воздух, закусывая губу. Боже, да он зависимый. Но смех рядом оказывается последним, что он слышит. Потому что в следующую секунду Сукуна исчезает, растворяясь в глубокой ночной тени. Оставляет после себя легкий дымный шлейф, мокрые простыни и вновь взбудораженного Мегуми. — Вот уебок.

***

— Поздравьте меня! Я нашел работу! Когда они многозначительно переглядываются, Сатору кашляет, поперхнувшись черным зерновым кофе, да так, что все капли летят в лицо невыспавшемуся темноволосому. — Твою мать, Сатору! Трет ладонями щеки, мрачнея и хмурясь. Смотрит на умирающего со смеху родителя, который складывается пополам и держится за живот. Сваливается с кухонного кресла, чуть не заезжая локтем по морде ничего не понимающему Кону. Смешно, ага, как же. Юджи весь радостный и раскрасневшийся врывается на кухню в каком-то излишне цветастом свитшоте и рваных джинсах, а Мегуми понимает, что это во благо. Всякая работа хороша, но безумно интересно, куда этого сорванца могли принять, да еще и за один день. — Доброе утро! — громко. Так, что от голых стен в гостиной отдает звоном. Шлепает по теплому полу к кувшину с водой, пытаясь отдышаться. Господи, бежал, что ли? — И тебе, — отвечает Мегуми, кивая и все еще вытираясь от коричневых пятен бумажным полотенцем. Родитель прекращает ржать и тяжело поднимается с пола с кряхтением и охами, словно ему под шестьдесят, а не тридцать с лишним. — Куда бы не приняли этого тупоголового осла, я заранее им соболезную, — шепчет Сукуна, скалясь. И это первое сказанное за начало дня. А Мегуми думает, молчи. Просто молчи. — Да ладно тебе, малыш Мегуми, не сердись. Пошел ты. Мегуми встал с постели темнее тучи. За окном было на удивление чудесно – без дождя, но облачно. Гроза прошла, оставив после себя редкий туман и мокрый асфальт. Последние дни октября текли вяло и уныло, сопровождаясь порывистыми ветрами и белыми плотными туманами. Подмораживало. И хотелось за окном наблюдать хотя бы первый снег, но его передавали только в середине ноября. И настроения не было не из-за произошедшего. Точнее, не совсем из-за этого. Мегуми проснулся с паршивым послевкусием. Как будто он лузер и аутсайдер с последней парты, которого раз за разом унижают старшеклассники и с завидной регулярностью бьют за школой. Или шлюха по вызову, которую заставляют выполнять различные непотребства, от которых затем едет крыша, а сама она подсаживается на героин и на бутылку спирта. Черт, но он же не лузер. И не шлюха. Тогда почему такое ощущение, что он сам позволяет кому-то играть с собой? Водить за нос. Приказывать. И прочее, прочее, прочее. В конце концов, он же не совсем плох. В смысле, в жизни, в целом. И можно было бы сказать, что и эго было задето, но Мегуми ни в коем случае не считал блядское проклятье тем, кто был бы способен на это в полной мере. Ведь он не так уж и важен. Нужно лишь найти способ отвязаться от гада и дело с концом. Но это грязное, отвратительное, липкое чувство не давало покоя. Черт. И сделать с ним что-то темноволосый так и не смог за утро. Все, на что его хватило, – отмыть следы засохшей смазки с собственного живота. Как назло, Сукуна молчал. И вылить на него пару довольно выразительных реплик хотелось до скрежета зубов, но не имелось возможности. Оставалось лишь проклинать и вторить в пустоту «ненавижу». А потом Мегуми успокоился. И внутренне, и внешне. Расслабил лицо, мысленно отряхнулся, размялся. К тому же, на утренней прогулке с гончими он почувствовал себя очень даже славно. Наверное, из-за погоды. Она и правда была лучше. Темноволосый широко зевал, прикрывая рот рукой, и вел собак по парку. Встречая других собачников, кивал в знак приветствия. Все как и всегда. Как и всегда до Сукуны. А сейчас взвинченные кошки скреблись внутри, царапая внутренности и заставляя думать. И через каждую мысль слать уебка куда подальше. — Куда ты устроился, Юджи? — спрашивает Сатору, потирая слезящиеся глаза. Снова сидит на стуле, поджимая губы, чтобы не заржать. Его сегодня распирает с любой шутки и не-шутки. Чаще всего со второго, конечно. Мегуми успел выслушать целый получасовой стенд-ап от его родителя, пока готовил быстрый завтрак из скудных запасов в холодильнике. Что за придурок. Радует только то, что Сатору выспался. Встал на запах жареных томатов с чесноком и яиц. Шел за ним по квартире, словно зомби, не раскрывая глаз и не заходя по пути в ванную. — В одну забегаловку рядом с больницей. Буду помогать по залу и по кухне. — Юджи широко улыбается. Ставит стакан с водой на кухонный стол, заваливаясь в кресло возле Годжо. Сидит до бесконечности счастливый, с горящими глазами и подрагивающими под столом от восторга ногами. И переводит взгляд с равнодушного Мегуми на подуспокоившегося блондина. — Ну, и пока Нобара там, мне будет легче к ней приходить. — Учебу пропускать не будешь как на прошлом месте? — заинтересованно спрашивает Сатору, прихлебывая все еще горячий кофе. Мегуми морщится. — Не-а, — пожимает плечами. Тянет руку к одному из кусочков вчерашней пиццы – Мегуми любезно подогрел с утра. — Там утренние и вечерние смены, поэтому буду брать всегда вечерние в дни пар, а по выходным выходить с утра. Что скажете? Мегуми обхватывает ладонями гладкую кружку с ароматным чаем. Смотрит на этих двух. Они так похожи, думает. Понимает, что Юджи ждёт ответа, а ему и ответить-то нечего. Круто, что работа. Круто, молодец, друг. И как-то все звучит совсем не вникающе. Но блондин все берет в свои руки, избавляя от раздумий. — Это потрясающе, Юджи, ты молодец. Я поддерживаю твое решение, — говорит без тени смеха, а лишь мягко улыбается, кладя руку на плечо в желто-красном свитшоте. — И когда начинаешь работать? — Уже сегодня. Но я на стажировку, поэтому меня ждут к закрытию, — сообщает он, жадно отрывая зубами кусок теста. Жует, весело смотря на безэмоционального брюнета. Отбивается одной ногой от навязчивой Химеры, скулящей под столом и утыкающейся мокрым носом в голые колени. — Давайте успеем отпраздновать! — предлагает с энтузиазмом Сатору, допивая кофе и растягивая улыбку шире. Мегуми удерживается от тяжелого вздоха, потому что сегодня он планировал закрыться дома. Приготовить ужин. Пообщаться с родителем. Видимо, не судьба, так как: — Кинчик плюс поедим где-нибудь что-нибудь, м? Как раз заедем к Нобаре на обратном пути. Юджи мычит от удовольствия. Если б был зайцем, длинные уши закрутились бы в плотный узел над головой, как в мультиках. — Вышел крутой фильм специально для хэллоуина! «Человек-червяк»! Закачаешься. Годжо-сан, ты будешь в восторге! Там увлекательный сюжет и актеры супер. Сходим? Мегуми, тебе такое нравится? У Мегуми уже болит голова. Идиотский второсортный ужастик, судя по названию. Может, Сатору все же поддержит идею с ужином и любым фильмом, но дома?.. Но когда он видит восхищенные округлившиеся голубые глаза, он понимает, что его спокойные выходные накрылись медным тазом. — Секунду, возьму нам билеты, — а дальше Мегуми видит, как родитель хватает телефон и увлеченно что-то ищет, ударяя большими пальцами по экрану. Теперь точно – выхода нет. И если бы играла похоронная песня, она была бы крайне уместной. Переводит уставший взгляд на Юджи, что сминает последний кусок и запивает холодной водой. Вот дурень. — Чай или кофе? — спрашивает сухо. Друг на мгновение перестает жевать, набив щеки, как хомяк. Замирает, сводя брови в непонятках. Мегуми тяжело вздыхает. — Сделать. Тебе. Юджи активно кивает головой, снова входя в процесс пережевывания и показывает два пальца, не в состоянии раскрыть рта. Криво улыбается и выдавливает из себя приглушенное «фпафибо». А темноволосый встает из-за стола, подходя к навороченной кофеварке на дорогой столешнице. Тянется вверх за еще одной кружкой, параллельно включая машинку. — Обижаешься, как девчонка? — вдруг спрашивает Сукуна насмешливо. А Мегуми рад, что сейчас стоит спиной к Юджи с Сатору, потому что может сжать челюсти до напряжения желваков. Много чести, цедит мысленно. И жаль, что не может сказать уебку в лицо. — Можешь. И скажешь, — усмехается хрипло. А Мегуми словно наяву видит это лицо с двумя парами издевательских красных глаз. Подставляет кружку и нажимает металлическую кнопку, заставляя кофеварку работать. Позволений не нужно, думает. И вообще, закройся сегодня, думает. А Сукуна смеется, опаляя душу приятным греющим огнем. Мегуми от неожиданности ежится и выдыхает, придерживая кружку за ручку, пока в ту заливается пряный кофе. По кухне медленно расплывается аромат обжаренных кофейных зерен с нотками карамели и цитрусов, а темноволосый боковым зрением выхватывает, как Юджи с аппетитом облизывается и ведет носом, словно еще одна рыжая гончая. — Вкусно пахнет! Мегуми, это потому что ты делаешь. Из твоих рук все вкусно! Сатору отвлеченно смеется. Мегуми вскидывает краешек губ вверх, умиляясь этому по истине детскому восторгу и очередному комплименту. А затем так же ведет его вниз, слыша гулкое рычание внутри. — Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен вырвать ему язык. Темноволосый думает, завались. Берет кружку, разворачиваясь к столу, ставит перед терпеливо ждущим его Юджи. Садится на место, отпивая еще не остывший зеленый чай. Завтрак съеден. Если б знал, что Юджи припрется с утра пораньше, сделал бы и ему порцию. Тот как всегда позвонил буквально за минут пять до своего визита. Тщательно контролирует эмоции на лице, ведь Сукуна не отстает. И явно злится. И почему-то это больше всего нравится Мегуми в данный момент. Больше всего доставляет удовольствие от понимания того, что Сукуна в бешенстве. Пусть. Ему полезно. — Все, ребят, — блондин откладывает телефон и встает с места. Зевает широко, не прикрывая рот. Потягивается вверх, а футболка «Король Мира» задирается, оголяя линию живота. Мегуми кажется, что кожа у родителя почти прозрачная, как у мексиканского аксолотля. — Через час выезд. Когда смех и отрывистые фразы смолкают и исчезают в недрах апартаментов, Мегуми может выдохнуть и расслабить линию плеч. Он поворачивается на стуле к панорамному окну и удивляется, видя проглядывающие сквозь плотные низкие облака слабые лучики солнечного света. Они пробираются на пол со встроенной батареей возле окна, словно оставляя следы. Ложатся на мягкую обивку кремового дивана в гостиной, невесомо грея ткань. Мегуми так давно не видел солнца, что сейчас даже слабые лучи приковывают взгляд и заставляют замереть на пару мгновений. В воздухе до сих пор стоит аромат свежесваренного кофе и сочных томатов с оливковым маслом. А еще этот запах собственного дома, который нельзя спутать вообще ни с чем на свете. Кружка пустеет и теряет в весе, а Мегуми ставит ее на стол, поудобнее присаживаясь на стул и подгибая под себя ноги. Юджи с Химерой ушли за Сатору в комнату. Они его безумно любят. И оба заглядывают в рот, стоит блондину только появиться на горизонте. Поэтому сейчас темноволосый выхватывает несколько фраз по типу «Вау, ты купил новый комп!» или «Блин, а я могу сесть поиграть прям щас?», а еще радостный лай Химеры. Кон, оставшийся на кухне с Мегуми, скуляще открывает пасть, вываливая язык и шумно дыша. Медленно поднимается с излюбленного уголка между коридором и гостиной, подходит к темноволосому, кладя длинную мордочку на колени и вскидывая черные бусины. Смотрит преданно, со всей своей собачьей любовью. Уши расслабленно спадают вниз, а мягкая шерсть щекочет местечко под коленом. Мегуми хмыкает и опускает ладонь на круглую голову гончей. Чешет не спеша, разглаживая вздыбленные прядки и приглаживая уши. Пропускает черную шерсть между длинных пальцев, ощущая приятное скольжение. — Ты как, дружок? — спрашивает тихо. А Кон вяло подмахивает хвостом и двигает влажным носом, принюхиваясь к запаху хозяина. — Пацан, — зовёт скучающе Сукуна. Мегуми хмурится. Что еще? — Что мне нужно сделать, чтобы ты притрагивался ко мне так же? Темноволосый на мгновение замирает, сводя брови к переносице. Очень хочется съязвить по привычке. А потом тишина на кухне и в собственной черепной коробке становится оглушающей, требуя какого-то решения в виде четкого ответа. Мегуми думает, не знаю. Стать псом? Хмыкает в ответ своим мыслям, но не слышит Сукуну. И понимает, что тот, похоже, не шутит. Поджимает губы и хочет ответить что-то вроде «Я и так к тебе больше не притронусь», но понимает, что это не больше, чем обещание, кинутое трехлетним ребенком, который явно его не сдержит. — Считаться со мной. Говорит вслух решительно и твердо. Гладит Кона, который прикрывает бусины и утыкается мокрым носом в колено Мегуми. — Раз ты все равно намерен забрать мое тело, я требую вполне себе разумные вещи. Сукуна молчит какое-то время. А темноволосый думает, конечно. Тебе это не по силам. Ты же король блядских проклятий. — Так легко сдался? — спрашивает низким голосом. По-серьезному. Без тени насмешки. Мегуми поднимает взгляд синих глаз с черной гончей на светлое облачное небо с проплешинами лазурных кусочков с золотым сиянием. — Нет, — шепчет он. — Просто не позволю тебе обращаться со мной так, как вздумается. Сукуна фыркает. А Мегуми закусывает щеки изнутри, понимая, как со стороны может слышаться данная фраза. Он словно в клише-фильме с типичным зубрилой в очках и капитаном футбольной команды. Хочется заржать от всей души, но смешного мало, если честно. Это омерзительное липкое чувство приковано к нему магнитом и заставляет себя ненавидеть, презирать и жалеть о каждой секунде, когда он позволил себе распустить руки рядом с чудищем. Он не маленький мальчик и не позволит никому «учить» себя, блядь. Где это видано? — Давай попробуем, принцесса, — вдруг рычит Сукуна, посмеиваясь. А Мегуми дергается от неожиданного согласия. Что он…? — Даю тебе полный карт-бланш на одну ночь. И если мне это понравится, я подумаю, стоишь ли ты того, чтобы считаться с тобой или нет. Темноволосый не удерживается и вздергивает аккуратную бровь вверх под хриплый смех Сукуны. Живот предательски затягивается в предвкушении, а уши заливаются розовой краской. Кон раскрывает бусины, когда чувствует, что рука с теплой головы пропадает. Звонко скулит, наглея и прося еще. — И не забудь про свои миленькие пальчики. Твоих собак я скоро буду ненавидеть.

***

Фильм – откровенное дерьмо. Мегуми это понял на первой же секунде. Таких ужасно снятых и спродюсированных кино видел за свою жизнь достаточно. Неудивительно, что все они были просмотрены вместе с лучшим другом и родителем, которые, по всей видимости, были фанатами номер один. Даже попкорн не спас. Слишком соленый и кислый какой-то, а вот Юджи с Сатору съели все еще на рекламе перед самим фильмом, шурша пакетами и громко прихлебывая газировку через пластиковые трубочки. Орали, как малолетки, увидев на экране пару абсолютно не пугающих скримеров – Мегуми и ухом не дернул. Сидел ровно, положив обе руки на подлокотники. Косился на смеющегося блондина в очках и прикрывающего глаза ладонями Юджи. Черт его знает, почему. Может быть потому, что у него есть личный? Сукуну слышать было… не неприятно. Потому что это стало чуть ли не единственной вещью, разбавляющей скуку. Мегуми пользовался кромешной тьмой в кинотеатре и мог не сдерживать свои эмоции от услышанного, сидя по левую руку от Юджи – справа был целый ряд из заполненных сидений. Дети, семьи, взрослые на первый взгляд люди. Все пришли засвидетельствовать сие гениальное произведение. — Пацан… Если это – максимум человеческого творчества, то кто вообще дал вам право считать себя разумным видом? — презрительно цедит Сукуна, а Мегуми поджимает губы, чтобы не выдать себя, – на экране явно грустный момент, где человек-червяк лежит на земле перед своей возлюбленной. Сатору с Юджи притихли, навалившись друг на друга чуть ли не в обнимку и шмыгая носами. — Можешь не отвечать. Деградация вашей расы меня не удивляет. Удивляет, как в такой навозной куче увязли все, кроме тебя. Мегуми сводит брови, напрягаясь. Рядом сидит средних лет мужчина в спортивном костюме, который молчит и активно жестикулирует, указывая своей дочери на особо важные моменты в фильме. И вправду. Он, похоже, единственный, кто не оценил сенсацию. — Почему вообще на роль героя выбрали дождевого червя, а? — тянет Сукуна. — Люди уже не справляются даже с ролью массовки? Мегуми тихо хмыкает, откидываясь назад и опираясь на левую руку, согнутую в локте. Прикрывает лоб, потому что Сукуна решил закидать его действительно весомыми вопросами. И в любой другой ситуации Мегуми был бы рад с ним поспорить. — Рыжий ушлепок реально прется с такого. Что ты в нём нашел? Черт, малыш, ну это же ничтожно для твоего уровня. На экране возлюбленная червяка плачет навзрыд, протягивая руки к бездыханному телу главного героя. Господи, да сейчас он встанет, не ной. И правда, тот медленно встает, а зал взрывается криками. Кто-то сбоку даже вскакивает со своего места. Юджи случайно заезжает локтем по предплечью Мегуми, раскидывая остатки попкорна. Громко извиняется, не отводя взгляда с экрана и хватая Годжо за рукав свободной рубашки. Треплет его со всей силы. — Могу вырвать ему руки, хочешь? Вряд ли он когда-нибудь научится ими пользоваться. У Мегуми реальная мигрень. Это невыносимо. В спертом воздухе стоит душноватый запах сожженных кукурузных зерен, колы и шоколада. — Не будь ты таким упертым, я бы украл тебя прямо сейчас, — ласково шепчет Сукуна, а румянец постепенно заливает фарфоровые скулы. И что было бы? — Увел бы в тень – здесь и так темно, никто даже не заметит, — заговорчески, демоном-искусителем. А Мегуми кажется, что никого, кроме него и низкого хриплого голоса, в зале не осталось – все громкие звуки вокруг разом стихли. — Соскучился по твоему сладенькому ротику, малыш Мегуми. И нежному язычку. Так бы и съел тебя. Давай повеселимся? Темноволосый шумно выдыхает. Тянет руку к бутылке воды, чтобы избавиться от ощущения пересушенного горла. Вот сволочь. Когда на экране появляются титры, а свет постепенно зажигается, Мегуми рад. Безумно рад! Возня вокруг заставляет залипшего Юджи встряхнуться и встать с кресла. Он до сих пор в шоке с концовки – червяк познал зло и в следующей части будет спасать мир. Сатору развалился на сидении, широко расставив колени в стороны. Голубая рубашка примялась от бесконечных трений и ерзаний во время просмотра, а шоколадные брюки, опоясанные кожаным ремнем, с кучей крошек от попкорна подсобрались на бедрах. Родитель мотает головой, чтобы прийти в себя. — Ребенок, ты как там? — спрашивает, растягивая губы в улыбке. Поправляет очки – Мегуми не знает, как он вообще что-либо видел сквозь темные стекла. — Не знаю, что у вас обоих со вкусом, но это откровенное дерь… — Мегуми! — восклицает Юджи, по-детски хмурясь. — Ты что, не видел, какой там сюжетный поворот?! А как Зак понял, что он родился червем не просто так? Ты что! Кто вообще такой Зак? А, точно, главный герой. Темноволосый не удерживается и закатывает глаза под тихий смех блондина, стряхивающего крошки с себя на пол. Они насвинячили, словно большое стадо. — Юджи, а когда следующая часть? — спрашивает Сатору, высасывая остатки газировки через трубочку. Кидает пустой пластиковый стакан в шуршащий пакет, комкая коробки от попкорна. Мимо проходят семьи и тот самый мужик в спортивном костюме с ребенком. Идут боком, задевая колени Сатору и стоящего в раздумьях Юджи. Мегуми же терпеливо ждёт, пока все пройдут и горлотание наконец смолкнет. — Блииин… — тянет короткостриженный, смотря на блондина. Чешет подбородок. — У него сейчас немногочисленные шестеренки сотрутся, — саркастично выдаёт Сукуна. — Наверное, в следующем году… — бормочет Юджи, а Мегуми трет ладонями лицо. После такого морального изнасилования он хочет хороший комплексный обед. — Сходим, — обещает Сатору, вставая с кресла и закидывая руку на плечо Юджи. Ждёт, пока темноволосый поднимется с места. — Сейчас здесь забежим в одно место и поедем в ресторан, окей? Юджи счастливо поджимает губы. Его бусины светятся как у Химеры, которой пообещали долгую часовую прогулку утром по самым грязным и вонючим местам города. Мегуми может дать руку на отсечение, что этот день у друга будет одним из самых запоминающихся. И, как бы смешно ни было, Мегуми ему даже чуть завидует. Радоваться маленьким вещам нужно уметь. Когда они втроем идут по торговому центру, Мегуми без энтузиазма рассматривает витрины с оверпрайс ценниками на ширпотреб. В этих бутиках больше всего людей. Все сломя голову рвутся примерить новую объективно не стоящую таких денег шмотку. Годжо рассказывает о том, как он недавно собеседовал молодого человека их возраста в свою компанию на высокую должность. Шутит, смеясь и улыбаясь по-лисьи. А темноволосый просто рад за него. Рад, что сейчас может проводить время так, как тому хочется, – большой взрослый ребенок. — Пришли, — говорит Сатору, останавливаясь возле пустого, но достаточно элегантного бутика. Мегуми хмурится, осознавая, что они зашли в то крыло, в которое обычно не ходят люди с средней зарплатой. — Подождите пару минут, я сейчас вернусь. Юджи опирается спиной на одну из больших резных колонн, что для красоты стоят в центре основной линии в этом люксовом месте. Мегуми наблюдает за длинной фигурой родителя, который подходит к кассе и улыбается двум миленьким девочкам-продавцам. — Мегуми, — зовёт его друг, а темноволосый вопросительно вскидывает бровь, поворачиваясь в сторону друга. Его вырви-глаз толстовка и порванные джинсы приковывают взгляд двух проходящих мимо девушек на года два-три старше. Они смеются и трясут бумажными пакетами с покупками, только Юджи на них совсем не обращает внимания. — Я тебя не спросил с утра… может, и не нужно… — мнется, а темноволосый чует подвох, напрягаясь. Выхватывает движение Сатору, который забирает два большущих глянцевых пакета из рук одной из продавщиц. Прощается, а девушки краснеют и прикрывают рты руками, шушукаясь за спиной уходящего покупателя. — У тебя на шее, ну, сзади… — Ты прав, Юджи, — сухо прерывает, припечатывая неуверенный взгляд бусин своим серьезным и мрачным. — Может, и не нужно. Сукуна молчит. А Мегуми знает, что он весь во внимании. Чувствует его всеми фибрами своей души, каждой клеточкой тела. Ощущает его внимательный взгляд красных глаз. Его приглушенное хищное дыхание. Его аппетит. Его азарт. На секунду пугается, потому что перестает понимать, где заканчивается он сам и начинается блядский король проклятий. Сатору подходит к двум друзьям, шурша пакетами и вырывая темноволосого из погружений в собственное тело. Смотрит на поникшего Юджи и на своего серьезного ребенка, хмуря брови. — Только не говорите, что поругались. — Настороженно. — Все нормально, — отвечает короткостриженный, смело улыбаясь. Неловко чешет затылок. — Просто я дурак. Сатору выдыхает, переводя взгляд пронзительных голубых глаз на непробиваемого Мегуми. Молча протягивает два больших пакета. Только не… Это. — Ты с ума сошел? — спрашивает Мегуми, шипя. Смотрит исподлобья на родителя, который самодовольно улыбается и подмигивает опешевшему темноволосому. Юджи приоткрывает рот и забывает его закрыть, когда ныряет вглубь пакетов. — Ебать… а, ой. Ничего себе! — восклицает короткостриженный, а Мегуми неверяще переводит взгляд к себе под ноги. Там по меньшей мере два хороших теплых пуховика и коробка с обувью, еще и футболки. Видит знакомые эмблемы и качает головой. Вот же балбес. Он думал, что Сатору шутит. — Всё твоего размера. Благодарностей не нужно! — разводит руки в стороны, как герой, победивший вселенское зло. — Юджи, тебе тоже кое-что прикупил. Поздравить с новым местом, так скажем. Юджи даже не успевает разглядеть в руках родителя маленький пакетик с чем-то вязанным, наверное, теплый свитер. Или шарф. Юджи все равно – он прыгает на блондина с громкими криками, утыкаясь тому в ключицу и вереща, словно десятилетняя фанатка поп-певца. Сатору смеется, хлопая короткостриженного по спине. Смотрит, щурясь, на Мегуми, застывшего столбом, и взглядом показывает, мол, вот какие благодарности я принимаю. Когда спускаются на подземную парковку, Юджи все еще на седьмом небе от счастья, а Мегуми тихонько улыбается, видя счастливого родителя и счастливого лучшего друга. Терпит теплую ладонь блондина на своей голове, перебирающую пряди. Так же, как и терпит просыпающееся недовольство Сукуны внутри. Гад молчит. Видимо, слишком скучно. Садятся в холодный кожаный салон все разом, скидывая пакеты в багажник. Сатору заводит двигатель серебристого седана, заставляя его гулко урчать. Включает подсветку, вбивая в навигатор адрес знакомого ресторана. А Мегуми хмурится, когда пробегает глазами по сенсорному экрану и узнает адрес. Это тот самый, в котором они с Сатору впервые ужинали. Скромная улыбка невольно ползет вверх, а родитель неприкрыто любуется и радуется любой положительной эмоции на лице своего ребенка. Не может перестать трепать взлохмоченные пряди и по-лисьи щуриться. Юджи сзади возится со своим бомбером, высовывая голову меж передних сидений. Еще раз благодарит Годжо. Еще раз что-то спрашивает, а Мегуми отворачивается к окну, вдыхая ледяной октябрьский воздух. Может быть, сегодняшний день – что-то вроде награды за все мучения до. Так это или нет, Мегуми наверняка знать не может, пока этот самый день не закончится. А заканчивался он медленно, приятно и прекрасно. Вкусный обед-ужин сопровождался громкими и веселыми разговорами, при которых темноволосый чувствовал себя именно там, где он должен быть. Смотрел на друга, поглощающего пышущий жаром рамен с наваристым говяжьим бульоном, а затем и жареный рис с морепродуктами. Смотрел на родителя, который сидел рядом и давился каким-то экспериментальным блюдом, заказанном на чистом энтузиазме. Сам Мегуми скромно орудовал палочками, поедая любимейшую курочку в сладко-пряном соусе. Она была настолько нежная, что таяла во рту. И Мегуми клянется, он вкуснее в жизни ничего не ел. Рассыпчатый рис идеально подходил в качестве гарнира, освежая и разбавляя общий вкус. Говорили много. Обо всем, что накопилось. О предстоящей сессии, об этом вечно нудящем старике, о Нобаре. Заказали ей любимый том-ям, упаковав с собой. В больнице, как сказал Юджи, ее хорошо кормят, но она умоляла привезти ей горячего острого супчика. Сатору эту идею вмиг подхватил, оставив хорошие чаевые официанту. А Мегуми разглядывал вход со стеклянными дверьми и отмечал, что здесь почти ничего так и не изменилось, разве что технологии прогрессируют – новые большие экраны, интересные виртуальные меню. Что пространство стало как будто бы меньше, а улица напротив ресторанчика обустроилась новыми кварталами с многоэтажками. Выхватывал слева от себя лисий профиль и ощущал бесконечную теплоту и любовь в своем сердце. Сумерки накрывали город незаметно. Приходили в ресторан еще днем, а уходили будто бы в разгар ночи. Дни стремительно укорачивались, а Мегуми это совсем переставало напрягать. Нобара сегодня была особо радостная. Перекидывалась с Юджи остроумными едкими фразами, пока с удовольствием ела том-ям (Нанами в это время, можно считать, что закрыл глаза, отворачиваясь к блондину и разговаривая с ним насчет текущего состояния). Мегуми сидел рядом, любуясь посветлевшим лицом подруги детства. Ее каре вновь покрывало голову, так как эта повязка стала ýже и незаметнее. Нобара и вправду поправлялась быстрее, чем ожидалось. — Так хочешь фильм с оборотнями? — насмешливо спрашивает Юджи, получая в ответ скептический взгляд девушки. — Ко мне заходили Маки с Ютой и Пандой, — говорит она между делом, переводя взгляд на притихшего Мегуми. — Хотят прийти на выписку, а потом отметить. Отметить? Мегуми мрачно сводит брови к переносице. Идиоты. Мало им прошлого раза? — Нобара, мы больше не пьем, — серьезно говорит Юджи, кладя ладонь на колено девушки, застеленное тяжелым белым одеялом. — И отмечать больше ничего не будем. По крайней мере, до нового года точно. Темноволосый кивает, поддерживая мысль друга. Было бы славно, если бы они вдвоём действительно зареклись и сдержали обещание. — Да, — шепчет Нобара, отдавая пустую пластиковую тарелку в протянутые руки Мегуми. — Я так и сказала. — Максимум, который я могу предложить, — рассудительно начинает Юджи, внимательно разглядывая большие глаза девушки. Мегуми умиляется, когда видит легкий румянец на щеках друга. — Собраться в кафе возле универа. Снова всем вместе. Как вам идея? Темноволосый пожимает плечами, а Нобара кивает и коротко улыбается. Да уж, этим двум можно минимум на полгода забыть про тусы и бары и променять их на столовки с кафешками. Морсы и газировка вместо шотов и коктейлей. — Тогда я всем напишу, — говорит короткостриженный, переводя увереный взгляд на друга. — Ты стал таким… включающим мозг, Юджи, — тянет Нобара, посмеиваясь и с удовольствием наблюдая за сменой эмоций на веснушчатом лице. — Рада, что я поспособствовала этому ключевому моменту в истории. Позже, стоя возле входа в приемный покой, Юджи снова бросается на шею Сатору. Мегуми бесится. Что за ребячество? Трогать блондина за плечи, талию, голову. Что за фигня, в самом деле? Ему пять? И Мегуми хмурится, ловя смеющийся взгляд родителя, который разводит руки в стороны, говоря, мол, ничего не знаю, меня все обожают. Друзья прощаются, коротко обнимаясь, а темноволосый вдруг улавливает тонкий, едва заметный, характерный для Юджи теплый аромат – словно шарлотка с яблоками и корицей. Знакомый. Он с ним все детство провел. Домашний, бабушкин вкусный пирог. И его прошивает. Почему-то так неожиданно. До самых костей. Проходится сквозь тело, не щадя ни бьющегося сердца, ни трепетных легких. Потому что Мегуми ловит себя совсем не наслаждающегося запахом друга, от которого раньше был без ума. И потому что Мегуми интуитивно задерживает дыхание, лишь бы не сталкиваться с чем-то, кроме. Кроме горького пепла. Собственное раздражение поднимается из глубины, отряхиваясь от спячки. А темноволосый понимает, что в последнее время он совсем не чувствовал этого бешеного рычания внутри себя. Понимает, что его мало что раздражало за последнее время, а тут… Спровоцировал чужой запах? Спровоцировал обожаемый запах? Это пиздец. Это пугающий пиздец. Сукуна вдруг ухмыляется, скалясь. Напитывается этими негативными мыслями, чувствами и эмоциями. Хрипло смеется, поощряя мысли темноволосого. Ему явно нравится. Он явно заводится. А Мегуми резко отстраняется от Юджи, пытаясь сохранить дружелюбие на своем лице. Смотрит на вздернутый нос друга, на разлет светлых бровей, на россыпь веснушек. И ничего не чувствует. Совсем. Впервые ничего не чувствует. Словно из него выпили весь сосуд с той детской влюбленностью и ее остатками. Словно перед ним теперь просто Юджи. Просто друг. Просто рыжий балбес. От этого становится легко. Чертов булыжник с плеч летит в бездну, избавляя темноволосого от лишних переживаний. И дышится вдруг свободнее. И сердце рваться из груди перестает. Пальцы рук подрагивают, когда Мегуми шумно сглатывает, а Юджи, так ничего не заметивший, весело машет рукой с пакетом из бутика, убегая в другом направлении. Сукуна молчит, а Мегуми его чувствует. Каждый хищный вдох и выдох. Каждое мимолетное движение. Чувствует нечеловеческую силу в своем теле, словно второе дыхание открылось. И это оказывается… до ужаса приятно. Господи. И вот это оказывается до ужаса пугающим. Он едет крышей. Фляга свистит или как там? Да, именно так, потому что Мегуми на секунду теряется, смотря в быстро удаляющуюся спину друга. Слышит низкий бархатистый голос внутри себя и чуть дергается, когда мурашки собираются на загривке, а спустя мгновение растекаются по позвоночнику вниз – до самых ямочек. — Я же говорил. Рано или поздно ты будешь моим, малыш Мегуми.