Покуда луна освещает тьму

Острый оскал в темноте и свечение кровавых глаз Мегуми встречает стойко и с гордо поднятым подбородком. Это мы уже проходили, не так ли? Ублюдок скалится, как тигровая акула. Ведь у акул есть своя стратегия техники охоты. Они подолгу кружат вокруг жертвы, присматриваясь к ней и анализируя ее силу и размер. Их обоняние развито настолько хорошо, что им под силу стереоскопически определять источник запаха и преследовать по нему добычу. Акулы далеко не глупые и безрассудные существа, а нападают они только в том случае, если определяют жертву как слабую и легкую. Стало быть, в этой охоте жертва только что самовольно закрыла за собой дверь изнутри. Мегуми игнорирует поднимающуюся тревогу от самых стоп до груди, делая шаг вперед на негнущихся ногах. А затем еще один, и еще, оказываясь в середине комнаты и хмурясь в непонятках. Тянет за застежку мастерки, снимая ее и откидывая куда-то в сторону. Туда же летят скинутые кроссовки. Снова тишина. Снова никого. И это дежавю разжигает внутренний огонь с нуля. От первобытного трения камня о камень. И тревога эта странная. Она щекочет внутренности, заставляя задержать дыхание от предвкушения. Мегуми уверен, что сегодня никто не умрет. В том числе он. Разве что он не удержится и уебет ублюдка. Темноволосый всматривается в темноту, не моргая. Мышцы напрягаются и заряжаются, одна за другой, словно готовясь к смертельному выпаду. Черт его знает, что хочется сделать. То ли рвануть вперед, то ли застыть на месте. Но Мегуми не теряет ни секунды, когда знакомый запах с новой силой накрывает с головой. Делает выпад, замахиваясь кулаком и рассекая воздух там, где теоретически должна была появиться ненавистная физиономия. Поджимает губы, возвращаясь на место под тихий хриплый смех, раздающийся в темноте. Мегуми не злится, нет. Он просто в ярости. И эта ярость ледяная и хладнокровная. Он вдруг осознает, что готов совершить убийство. Что он вообще способен на это. Он готов собственными руками вырвать этому черту все его четыре руки, словно бесячей мошке крылья. Внутренний инстинкт самосохранения завывает сиреной, предупреждая о том, что сейчас что-то пойдет не так. Сейчас вообще все пойдет не так. Когда Сукуна внезапно мимолетно касается напряженной спины, Мегуми, к своему искреннему удивлению, группируется и молниеносно разворачивается корпусом, отталкиваясь левой ногой и занося правую вверх, чтобы разбить к ебеням ухмыляющуюся рожу. Но не всегда бывает все так, как задумывалось. А здесь все рушится, так и начавшись. Как карточный домик, который ты выстраивал несколько часов тщательно и кропотливо. И, закончив, ты ставишь последний уровень из карт, а одна из них выскальзывает из единой конструкции, цепляя и остальные детали. Видишь, как на твоих глазах он падает целиком, словно в слоу-мо. Но, по идее, ты всегда можешь сесть заново. Поплакать как следует, покричать, но сесть и закончить. И сделать его еще лучше, еще крепче, чем в прошлый раз. Второй шанс ведь всегда есть, правда? Мегуми не может пошевелиться, так и замерев в этой позорной позе с половиной шпагата, когда чувствует стальную хватку на своей лодыжке. Переводит невидящий взгляд на широкую ладонь, застегнутую на собственной ноге, словно чугунный тюремный браслет для особо опасных преступников. Видит, как вздуваются вены на тыльной стороне, разбегаясь ручейками по двум черным татуировкам, окольцевавшим запястье, плывут дальше, по предплечью, прячась в широком рукаве белого традиционного кимоно. Скользит неверящим взглядом вверх, по плечу, по поджарой крепкой шее и захлебывается воздухом, встречая издевательски вздернутые уголки губ с блядским изгибом. — Сволочь, — шипит Мегуми, но его ногу заводят еще выше, и он нелепо взмахивает руками, падая поясницей на пол и опираясь ладонями за спиной. — Отъебись! В ужасе смотрит, как сверху оскал становится только шире и шире, а хриплый смех все громче и громче. Вечерний сквозняк летит по полу, холодя напряженные пальцы рук и оголившуюся часть спины. Черт, этот уебок реально огромный. Держит ногу одной лишь ладонью, как будто бы Мегуми ни грамма не весит. Как будто бы тряпичной куклой играется. И темноволосый предпринимает попытку вырвать ногу из хватки, несколько раз яростно выдергивая. Безуспешно. Разумеется, безуспешно – Сукуна даже не двинулся. Он улыбается, крепче сжимая лодыжку. И Мегуми вспоминает этот ужасный примораживающий звук хрустящих костей, прекращая движение. Чувствует себя пойманной в клетку птицей, что не видит в ней ни одной бреши, куда можно было бы пролезть и взлететь выше, туда, к свободе. А Сукуна вдруг опускается на корточки, отчего Мегуми инстинктивно отшатывается на своих упертых в пол локтях. Подол чужого кимоно задирается, а этот удушающий пепел оседает в пазухах и легких. Он смотрит лишь в эти смеющиеся глаза, замечая, как они лихорадочно блестят. Нечем дышать. Сукуна перехватывает обе ноги всеми руками, рывком притягивая распростертого на полу Мегуми. Нет. Нет. Нет. Блядь! — Хотел ударить меня своими шикарными ножками, малыш? — рычит Сукуна, наклоняясь ниже и любуясь подрагивающими ресницами. Так близко и так опасно, что Мегуми на секунду зависает на горящих адским пламенем глазах. Приди в себя, блядь! В голове кубарем проносятся жаркие воспоминания, а в висках пульсирует не по-детски. Видит, как Сукуна выпускает длинный язык меж белоснежных зубов, влажно проходясь по губам и склоняясь еще ближе к напряженному лицу темноволосого. Запах безумно пьянит, а Мегуми удерживает себя на поверхности рассудка, не давая этому проклятью затуманить разум. А затем делает то, что давно хотел, – со всей злостью впечатывается напряженным предплечьем в скулу напротив, вскидывая локоть вверх. И замирает. Он попал. Впервые. Сукуна опрокидывает голову назад, переставая ухмыляться, а Мегуми лишь смотрит на двигающийся кадык под твердой кожей и сводит брови к переносице. Сука, мало было? Руку жжет кошмарно, как будто к раскаленной плите приложил. Заносит снова, но не успевает даже отреагировать, как его перехватывают две другие руки, пригвождая к полу. Мегуми от неожиданности теряет баланс и глухо ударяется затылком о пол, шипя. Цепляет рассерженный взгляд сверху и кровоподтек на скуле, который в секунду затягивается и испаряется. Теперь ему реально пизда. — Паршивец, — шепчет Сукуна, недобро вскидывая уголок губ вверх. Мегуми не успевает и дернуться, как его запястья оказываются сжатыми в одной горячей ладони над собственной головой. Твою мать, они у него настолько тонкие? — Выпусти, блядь! — он чувствует, как Сукуна подныривает освободившейся ладонью под футболку, выпуская острые когти, словно кошка, и одним плавным движением вспарывает ткань. Слышит треск ниток на швах и поджимает живот от зарождающейся вновь тревоги. — Что ты делаешь, чертов псих?! А Сукуна не смотрит в распахнутые в ужасе глаза, лишь с занятым видом продолжает грациозно рассекать ткани, оголяя подтянутый пресс и грудь темноволосого, специально задевая нежные и беззащитные места на ребрах и боках, оставляя кровоточащие сечки. Мегуми не чувствует боли, а должен. Адреналин в крови кипит так, что притупляет чувства и заглушает посторонние звуки улицы, студентов за дверью и собственного дыхания. За несколько движений Сукуна расправляется с футболкой, оставляя клочки ткани на полу. И одной рукой поднимает Мегуми, швыряя к ближайшей кровати. Тот шипит от боли, когда колени впечатываются в деревянное основание с гулким звуком и неприятно ударяются об пол, сдирая кожу под тканью брюк. Он пытается удержать равновесие и встать, но Сукуна оказывается быстрее, снова безошибочно находя запястья рук и заводя их за спину, закрепляет своей ладонью. — Тварь, — выплевывает Мегуми, оглядываясь на обезумевшего Сукуну. Это какая-то традиция – при каждой встрече выкручивать руки. Второго шанса и не было. Может, у кого-то, но точно не у него. Потому что голову знакомо вдавливают в матрас, а Мегуми жмурится от яркой стреляющей боли в шее. — Я же говорил, будь паинькой, — рычит этот ублюдок сзади, опаляя горячим дыханием покрасневшее ухо. А Мегуми спиной чувствует разгоряченное тело Сукуны, прижимающееся к нему сквозь тяжелую ткань кимоно. И еще. Что-то чувствует. Потому что в этой позе он ощущает себя связанной заправской шалавой. На коленях, с выгнутой поясницей и откляченной задницей. — Или тебе нравится грубая сила? Господи. Что за ублюдок. Вьется ужом, чтобы вырвать и запястья, и голову, а Сукуна вдруг впивается острыми клыками в алеющую шею, прогрызая плоть и добираясь до бьющейся венки, всасывая поступающую горячую кровь. Нет. Нет. Нет. Мегуми замирает, распахивая глаза и раскрывая рот в немом крике. Потому что эту боль не спутать ни с чем. Это прошивающее насквозь мученическое чувство. Он дергается еще раз, замечая, как в глазах плывет темная комната и слабеет собственное сопротивление. Голова кружится, а сознание барахлит, как старый сломанный двигатель. Так закончится его короткая жизнь? Сукуна ведет носом по глубокому следу от укуса, шумно сглатывая и наклоняясь к покрасневшему уху, выдавая по слогам, словно объясняет ограниченному в развитии ребенку: — Я буду развлекаться с тобой снова и снова, пока не надоест. Так, чтобы Мегуми понял. И Мегуми понимает, с трудом улавливая звук низкого бархатистого голоса. Сукуна отстраняется, все еще держа запястья натянутыми за спиной, а черную взлохмаченную голову вжимает в голый матрас. Мегуми чувствует, как горячие капли медленно скатываются с загривка по шее, перетекая к выступающим ключицам. Что это вытекает, Мегуми не хочет принимать. Его мутит. Он задыхается от отсутствия свежего воздуха, потому что пепельный аромат заполняет собой все пространство, словно дымовая граната. Черт. Это плохо. Глаза едва ли различают предметы перед собой, а сопротивление совсем сходит на нет. Уебок ему яд вогнал в кровь? Да что это, вашу мать? Почему так херово? Он еле-еле возвращается в себя тогда, когда Сукуна ныряет пятерней под резинку брюк, царапая кожу. — Убери свои лапы, — приглушено шипит Мегуми, пытаясь вывернуться из под тяжелой хватки. Ловит насмешливый взгляд красных глаз и думает, ну конечно. Так он и сделает. Сукуна же хмыкает, срывая с Мегуми остатки одежды. И вот теперь полный пиздец. Он словно модель в шибари. Когда все тело зафиксировано плотными узлами, а контроль насильно похищен. Врывающийся в открытую форточку ветер опаляет воспаленную кожу, а Мегуми чувствует, как краска заливает уши и скулы. Он понимает, в каком положении оказался. Как и понимает, что именно будет дальше. — Хватит, — твердо говорит он, а его шею плотнее припечатывают рукой. Живот тревожно поджимается, потираясь о жесткий матрас, а грудь обрывисто поднимается и опускается. Мегуми загнанно дышит, изворачиваясь под захватом и выхватывая восторженный голодный взгляд Сукуны сзади. Куда смотрит этот ублюдок догадаться нетрудно. — Ты больной… Блядь! Сукуна наотмашь бьет по одной из половинок ягодиц. Удар ошпаривает кожу, а Мегуми дергается, жмурясь и пытаясь уйти от касаний. — Я люблю слушать твой голос, пацан, но не сейчас, — с этими словами Сукуна насильно зажимает челюсти обалдевшего темноволосого и, словно непослушному псу, впихивает кусок отрезанной ткани от футболки, который тут же пропитывается слюнями и становится какой-то неприятной ватой во рту. Дальше Мегуми чувствует острую боль в одной из лопаток, потому что Сукуна крепче перехватывает оба запястья за спиной, притираясь ближе и разводя колени темноволосого своим одним. У него пунктик на запястьях? Пиздец. Мегуми пытается что-то сказать, но лишь мычит так жалко и слабо, что от этого в уголках глаз собираются предательские слезы. Снова, блядь? Как нытик. Мегуми в порыве ненависти то ли к себе, то ли к этому уроду, дергается, пытаясь свести ноги, но Сукуна впивается острыми когтями в кожу до жгучей боли, и он в досаде расслабляет шею под весом чужой руки, хлопая глазами и смаргивая влагу. — О, поверь, малыш Мегуми, — иронично говорит Сукуна, опаляя дыханием дрожащую кожу на крестце. Невесомо касается губами. — Я еще заставлю тебя рыдать. Урод. Извращенец. Ненавижу. И когда две большие ладони ложатся на ягодицы, разводя их в стороны, Мегуми становится до одури жарко. Он жмурится до рези в глазах и нечленораздельно мычит сквозь сжатые зубы. А затем чувствует, как Сукуна с мокрым и звонким звуком облизывается и… И Мегуми шарахает током. Потому что Сукуна медленно проходится широким лижущим движением между ягодиц, собирая влагу, а затем нетерпеливо давит языком на сжавшуюся дырочку. Мегуми дергается, по инерции прогибаясь в пояснице. Мотает головой под сильной рукой и шумно дышит. Черт, нет! Хватит! Но Сукуна, урча, проникает внутрь, раздвигая шелковые стенки и вылизывая изнутри. Снова и снова. Мегуми давится, кашляя, и с новыми силами пытается вырываться из хватки – ни на йоту не ослабленной. Испарина покрывает лоб, а взмыленные пряди смоляных волос липнут к коже. Чувствует, как собственный член наливается кровью, крепчая и выделяя естественную смазку, которая собирается в крупные белесые капли на красной головке и падает на холодный пол, расплываясь. Член больно упирается в основание кровати, а каждое сопротивляющееся движение отдает в промежность, так что Мегуми сжимает челюсти на чертовой ткани и терпит. Терпит собственное захлестывающее возбуждение, которое собирается большим острым узлом внизу живота. И сладко тянет, тянет, тянет. Сукуна основательно вылизывает Мегуми, присасываясь полными губами к дрожащему колечку мышц и врываясь еще глубже, запуская длинный язык внутрь. И у Мегуми поджимаются пальцы ног. Потому что это запредельно. Это ненормально. Это просто невозможно. Горячие ладони сжимают мягкие ягодицы, еще сильнее растягивая их в стороны и впиваясь в нежную кожу острыми когтями. Эта боль и наслаждение будут еще долго сниться Мегуми, потому что это нереально. Незабываемо. Нелегально. Член напрягается и требует мгновенной разрядки, а темноволосый лишь упирается лбом о матрас и позорно хнычет. Не может сдержаться, когда чертов язык неспешно вылизывает по часовой стрелке. Не может сдержаться, когда чертов язык трахает его так, как тому заблагорассудится – то мучительно медленно, то агрессивно хаотично. Закатывает в наслаждении глаза, потому что такого он, блядь, никогда не испытывал. И, кажется, он приглушенно стонет, а Сукуна улавливает это – с ужасно пошлым звуком прекращает сладостную пытку, хрипло посмеиваясь и больно шлепая вторую половинку. — И я еще извращенец? — рычит он, а Мегуми едва ли улавливает голос сзади. — Течешь, как сука. В ту же секунду Мегуми чувствует, как его запястья, наконец, освобождаются, а тяжелая рука исчезает с вжатой в матрас головы, но не успевает даже порадоваться мгновенной перемене, как длинные пальцы смыкаются на взлохмоченных волосах, насильно откидывая голову назад. Мегуми клянется, что слышал щелкающий звук в своем позвоночнике. Сукуна заставляет его привстать на коленях, упереться ослабленными руками в кровать и встретиться мутными синими глазами с жадными алчными сверху. И темноволосый чувствует, как Сукуна неприкрыто любуется мокрыми следами от текущих слез, как долго рассматривает длинные черные ресницы. Видит, как похабно расплывается ухмылка, демонстрируя блядские клыки, на которые Мегуми прямо сейчас готов кончить. Как же недостойно. Да что, блядь, происходит? Почему каждый раз при встрече нос к носу колени трясутся, а рот приоткрывается в ожидании чего-то большего? Сукуна обхватывает Мегуми за талию, придавливая обе руки студента к его телу, другой рукой тянется к стоящему колом члену и до боли сжимает его в крепкой ладони. Кладет третью на кадык Мегуми, большим пальцем приподнимая подбородок и заставляя темноволосого прогнуться в спине еще сильнее. И влажная задница упирается во что-то безумно твердое. И пугающе большое. Мегуми брыкается и сводит брови к переносице, сглатывая под крепкой рукой. О. Нет. Сукуна ухмыляется, свободной ладонью развязывая кимоно и сбрасывая его, неотрывно следя за реакцией на белоснежном личике. Мегуми чувствует, как второй рот Сукуны со звуком приоткрывается и выпускает широкий язык, который тут же проходится по пояснице, по спине до сведенных лопаток и обратно, слизывая выступившую солоноватую влагу и вызывая уйму мурашек, разбегающихся в разные стороны и стреляющих дрожью в пальцы рук по бокам от разведенных бедер. Пиздец. Пиздец наступает тогда, когда Сукуна смыкает ладонь на шее, перекрывая доступ к кислороду и наслаждаясь потемневшими синими глазами. — Пацан, ты просто нечто, — шепчет, вскидывая уголок губ вверх. — Но я люблю делать то, что хочу. Если хочу доставить удовольствие, я его доставляю. Если хочу получить, то получаю. И в данную секунду я желаю именно последнего. Мегуми хрипит, беспомощно сжимая ладони в кулаки. Господи, он сейчас просто задохнется. Или захлебнется собственными слюнями. Блядская тряпка давит на язык, а челюсти сводит судорогой. Через белую пелену видит наверху широкий акулий оскал и дикий блеск алых глаз. Где-то на границе сознания Мегуми осознает, что сейчас он вырубится. А последним, что он увидит, будет этот уебок. Сукуна ослабляет хватку тогда, когда Мегуми ловит оглушающую тишину в своей голове, а затем сильно шлепает по щеке, приводя темноволосого в чувство. — Не спать, — приказывает он глубоким голосом, прислоняясь к подрагивающим ресницам губами и мягко целуя оба глаза по очереди. Просто больной ублюдок. Он просто больной ублюдок. А член на этого больного ублюдка стоит как по команде. Сукуна с легкостью поднимает обессиленное тело, скидывая на пустую кровать с твердым незастреленным матрасом, который вмиг прогибается под весом двоих тел. И Мегуми, сука, был готов. У него тоже есть козыри. И один из них – выдержка. Он тут же выплевывает сырой кусок ткани, опирается предплечьями, группируясь, и резко заносит ногу наверх для особо сильного удара и… На что он, собственно, вообще рассчитывает? Потому что Сукуна недовольно перехватывает лодыжку одной рукой, препятствуя встречи со своей маской с правой стороны. Сжимает ее до красных пятен, а Мегуми вскрикивает от боли. — Что это – глупость или отвага? — Твою мать! — хрипит он, пытаясь снова вырвать ногу, а Сукуна впивается когтями в нежную кожу на косточке и режет ее неглубоко, явно сдерживаясь. Мегуми в ужасе хватается за пустой твердый матрас пальцами, когда видит капающие бордовые капли на серую поверхность постели. Ему, блядь, до усрачки стремно. — Я сломаю тебе все, что пожелаю, а потом излечу. И буду делать так каждый раз, пока ты не поймешь, что в твоем положении дергаться не положено, — яростно рычит Сукуна, откидывая ногу в сторону и вжимаясь в тело под собой, накрывая целиком. — Знай свое место. А Мегуми поджимает губы, с ненавистью встречая гневный взгляд и недобрую усмешку. Сукуна снова сдавливает потные ладошки своими до негромкого хруста, занося их за голову Мегуми и вдавливая в постель. — Я ненавижу тебя, ублюдок, — горько выплевывает Мегуми в губы напротив. А Сукуна кивает, соглашаясь, и жадно впивается в сжатые бесцветные губы темноволосого, цепляя острыми зубами нижнюю и яростно кусая ее. Мегуми сводит брови от боли и морщит нос. Урод. Но пока язык этого так называемого урода встречается с собственным в горячем рту Мегуми, блядский узел в напряженном животе снова затягивается. Потому что второй язык Сукуны внезапно плотно обхватывает упавший член темноволосого и всасывает в большой и мокрый рот, втягивая и создавая умопомрачительный вакуум. И Мегуми ненавидит этого уебка и за это тоже. Потому что тело предательски откликается. Оно попросту не может не откликнуться, когда его вот так! Вот так выпытывают. Сукуна мурчит, словно большой сытый кот, и не отрывается ни на секунду от распахнутого в изумлении рта Мегуми. И этого много. Слишком много. Но затем темноволосый чувствует, как во влажное колечко мышц между взмокшими ягодицами упирается что-то, что он, блядь, не готов принять. Никак. Сукуна, кажется, читает мысли и хрипло смеется в поцелуй, медленно приоткрывая глаза и встречаясь с ошалевшим разбитым взглядом. Облизывается, снимая юрким острым языком слюну Мегуми, и тот снова ловит дежавю. — Прекращай строить из себя недотрогу, парень, — шепчет Сукуна, нахально вздергивая уголки губ, — я же знаю, о чем ты думаешь. И как именно ты бы хотел, чтобы я тебя выебал. Это полный пиздец. Хватит, боже. Он откидывает голову на постель и не может удержать в груди тихий сиплый стон, когда горячий большой рот снизу реально пытает его член – искусно и с оттяжкой. Замечает ненасытный взгляд кровавых глаз со зрачками-омутами. Понимает, что от него снова безвозвратно уплывает здравый смысл, накрывая цунами из нездорового возбуждения. А Сукуна чуть приподнимается, хватая свободной рукой влажное бедро Мегуми и пристраиваясь ближе. Мегуми паникует, но не может нормально соображать. Мысленно бьет себе по роже, чтобы прийти в чувство, но это, сука, совсем не работает. — Могу я. Ты только попроси, — с издевкой протягивает Сукуна. Вот гнида. Ебучий чтец мыслей. Ухмыляется блядскими губами, вскидывает одну бровь и дышит глубоко, дергая крыльями хищного носа. Темноволосый тянет подбородок вниз, кидая взгляд на то, что происходит в ногах. И ахуевает. Видит до ненормального большой член. Крепкий. С такими же маленькими вздувшимися венками, как на чертовых руках. С такой же красной и сочащейся сочной головкой. И Мегуми пугается, потому что вот этим тоже можно убить, блядь. Себя он растягивал только пальцами. Конечно, у него были секс-игрушки, но к этому он прибегал слишком редко, храня в самой непримечательной коробке – пережитки пубертата с бумажными салфетками и фотками лучшего друга под подушкой. Среди всего этого был и нормальный такой латексный хер, но и он не имел ничего общего с тем, что сейчас стоит камнем и горит огнем. Мегуми не находит слов, лишь мотает головой из стороны в сторону, жмурясь. До бесконечности приятно там, внизу. Господи. Это просто издевательство. Сукуна же снова припечатывает его губы своими, перехватывает бедро свободной рукой и поднимает ослабленную ногу вверх, разводя ягодицы и упираясь влажной головкой в вылизанную дырочку. — Умх… нет, блядь, — шепчет Мегуми в ухмыляющийся рот. — Ты… ты просто порвешь. Слышит хриплый смех, вибрацией раздающийся в собственной глотке. — И вылечу, — самодовольно сообщает Сукуна. А затем одним размашистым движением вгоняет член на половину. Поясницу простреливает адской болью. Мегуми по инерции прогибает спину, со всей силы сжимая горячие мокрые ладони этого ублюдка – просто не за что больше держаться. Синие глаза беспомощно распахиваются, наполняясь горячими слезами. Видит белый потолок, оскал с клыками, розовые короткие волосы, маску-нарост, и одновременно с этим не видит совсем ничего. Так его лишили девственности? Чертовым насилием? — Рыдай, малыш. Сукуна полностью выходит из горячего нутра, а затем нетерпеливо толкается внутрь. Припадает к слезящимся глазам, слизывая соленые капли и рычит, не сохраняя выдержку. Мегуми же чувствует себя так ничтожно слабо, потому что собственный член дергается во рту у ублюдка, все еще находясь в напряжении. Задница горит адским пламенем, как будто его посадили на средневековый кол, разогретый до ненормальной температуры. — Пацан, не сжимай меня так, — низко выдыхает Сукуна, снова облизываясь и заглядывая в прикрытые синие глаза. — Иначе будет очень больно. Больно? Куда еще больнее, урод? Пытается расслабиться. Выходит плохо. Сукуна же торопливо приподнимает бедра темноволосого, сжимая их и мучительно медленно вталкивая член до основания. До грязного шлепка кожи о кожу. Ужасно. Господи. Так и должно быть? — Отъебись, — еле слышно выдает Мегуми, шмыгая носом. — Находишь еще в себе силы, чтобы огрызаться, паршивец? — Сукуна сводит брови, сдавливая челюсти до желваков и резко выходит, повторяя пытку. Мегуми закусывает губу, чтобы позорно не хныкать от боли, как маленький ребенок. Руки сводит, а хватка этого чудовища становится невыносимой. И Сукуна вдруг выпускает взмокшие ладони, приподнимаясь на коленях и перехватывая освободившимися руками стройную ногу, закидывая себе на плечо. Широким плавным движением снова вгоняет член в сопротивляющееся колечко мышц. Мегуми цепляется пальцами за матрас, чувствуя, как собственный член со шлепком опадает на живот, оставляя мокрый след от огромного количества слюней. Он уже и не знает, сколько раз он кончил. И кончал ли вообще. Но чувствует такое бессилие и накатывающую усталость, когда второй рот Сукуны гадко ухмыляется точь-в-точь так же, как и тот, сверху, вновь выпуская язык и мягко щекоча измученную головку. — Уебок, — ядовито шепчет Мегуми, когда ловит шальной взгляд. Замечает, как Сукуна быстро дышит. Замечает, как лихорадочно он облизывает блядские губы. До неприличия красивые губы. Замечает, как смеются его плотоядные глаза. И понимает, что Сукуна сдерживается. Что он выжидающий хищник в засаде – пока не увидит, что жертва бездыханно упала навзничь, не вгрызется же. Мегуми хмурится, находя в себе силы привстать на локтях и с тревожностью осмотреть свою промежность. И пиздец как боится увидеть там лужи крови, слизь и прочие тошнотворные вещи. Он к этому готов. Он это примет. Но каково его удивление, когда он не видит ничего подобного – лишь прозрачные капли смазки. Он переводит неверящий взгляд на Сукуну, скользит по плечам, по мускулистому животу с четко очерченными мышцами пресса, по сильным рукам, по черным татуировкам, рассекающим все тело вдоль и поперек. Замечает, как взмокла его темная кожа. Видит, как второй язык, играючи, обводит член до основания, добираясь до мошонки и всасывая ее. И это – все. Сукуна подмигивает ему, жарко целуя сжатую недавно косточку на лодыжке, и быстро проходится розовым языком по царапинам от когтей. Которые уже едва ли видны. — А ты чертовски ебливое ночное божество, — отвечает в тон, снова входя внутрь до основания. Мегуми падает лопатками обратно, опрокидывая голову и зажмуривая глаза. В висках звенит. Шум не прекращает давить. Пульс не чувствуется. А этот мучительный темп фрикций только усугубляет процесс. Сукуна подается вперед, задирая таз Мегуми вверх так, что весь вес приходится на спину и шею ошалевшего темноволосого, который приоткрывает глаза, встречаясь с диким взглядом сверху. Длинные ноги с белой фарфоровой кожей оказываются на плечах явно довольного Сукуны, который складывает стройное тело под собой как заблагорассудится. Упирается двумя руками в раскрытые бедра Мегуми, а свободными обхватывает шею, притягивая ближе. В последний раз медленно выходит из жаркого нутра. Второй рот нестерпимо всасывает член, скользя языком сверху-вниз в размеренном темпе. И Мегуми снова теряется. Теряется в глазах сверху, в губах, накрывающих свои собственные, в тяжелом запахе секса и пепла, в собственном сбитом дыхании. — Малыш Мегуми, — шепчет Сукуна, упираясь разгоряченным лбом о прохладный под собой. — Сукуна, — выдыхает Мегуми и прикусывает свою губу. Смотрит из под подрагивающих длинных ресниц, замечая, как Сукуна на мгновение мешкается. Понимает, что сейчас он сорвется. И он срывается. С влажными и постыдными звуками втрахивая Мегуми в постель. Разгоняется, постепенно набирая яростный и грубый темп. Ебать. Да. А Мегуми вместо жгучей и разрывающей все органы боли ощущает животное неестественное желание. Низ живота затягивается, до ужаса приятно спазмируясь. Потому что под этим углом Сукуна добирается туда, куда Мегуми в жизни не добирался. Его член распирает внутри, при каждом толчке задевая запретную точку. Мегуми исступленно хватается за взмокшие розовые волосы, зарываясь в них и оттягивая так, чтобы уебку было больно. Но должного эффекта это не производит, потому что Сукуна приглушенно рычит и агрессивно накрывает раскрытые в изумлении губы. Нагло впускает свой блядский язык, вновь и вновь вылизывая чужой. Вновь и вновь крадя тихие стоны. Вновь и вновь вырывая их из трепетной груди. Одна ладонь темноволосого скатывается с макушки на скуластое лицо, аккуратно дотрагиваясь до маски. Мегуми чувствует приятную шероховатость и отмечает, что планета не взорвалась, а он не сдох тут же, на месте. Выдыхает, притягивая Сукуну ближе. И поражается самому себе. Как можно от яростного сопротивления перейти к такому… сотрудничеству? Когда ритм становится быстрее, Мегуми улавливает где-то за гранью своего сознания звук шлепков тела о тело, прерывистого дыхания, и кое-чего еще. От чего дрожь по коже, а сердце замирает, пропуская пару ударов. Звук уже где-то встречающийся раньше. Он улавливает низкий глухой стон. И это оказывается контрольным в голову. И это вставляет получше всех запрещенных веществ. Мегуми плывет и неосознанно подмахивает бедрами, закатывая глаза и отдавая свой расслабленный и приоткрытый рот на расстерзание дикому зверю. Твою мать. Это пиздец как хорошо. Еще. Еще. — Еще, — едва слышно требует темноволосый, не осознавая, что он вообще выдал. Как только Сукуна понимает, что Мегуми дрожит от удовольствия, он останавливается, выходя полностью. Не спеша пристраивает мокрую взбухшую головку ко входу. А темноволосый готов его убить, блядь. За ухмылку, за тихий смех, за зацелованные пухлые губы. Что за сволочное проклятье. Мегуми сжимает челюсти до хруста, наблюдая за самодовольным выражением лица сверху. Чувствует, как собственное лицо пылает, а горячий пот течет со лба, капая на голый матрас. — Какого, блядь, черта? — рявкает он, пытаясь контролировать свою ходящую ходуном грудь. Загнанно дышит. Давит в себе унизительное желание податься вперед и насадиться самому. — Я хочу, чтобы ты сам попросил меня. Давай, малыш. С этим-то ты справишься, — говорит Сукуна, облизываясь и с вожделением рассматривая каждую деталь на лице под собой. Крепче перехватывает шею, еще больше напирая сверху, так, что бедра Мегуми приподнимаются в воздухе. — А на хуй ты не… — по привычке начинает Мегуми, но, наталкиваясь на ледяной взгляд, не сулящий ничего хорошего, замолкает, прикусывая язык. — Не собираю… Ах! Твою мать! Мегуми шумно выдыхает, когда жаркий рот вбирает его член целиком, вместе с поджатыми яичками. А Сукуна посмеивается, накрывая свой член рукой у основания и, удерживая ерзающего Мегуми на одном месте, медленно вставляет лишь головку, приоткрывая стенки раскрытой дырочки. — Ну какое же это насилие, когда ты так сладко течешь и стонешь, пацан? — издевательски спрашивает Сукуна, выхватывая обожаемым взглядом изломленные тонкие брови, пылающие острые скулы и кончик носа. Мегуми чувствует, как его изучают с таким аппетитом, что уши краснеют пуще прежнего. Черт, он даже ловит себя без задней мысли разглядывающего Сукуну – то, как тот шумно сглатывает, как дергается его кадык, как перекатываются мышцы под черными татуировками на мощных плечах. Закусывает губу, считая себя полным идиотом. Сумасшедшим. Психопатом. Шизофреником. Пусть так. — Еще, — повторяет Мегуми, смотря прямо и решительно. Он не просит. Он приказывает. И Сукуна резко толкается внутрь, входя до упора, а Мегуми распахивает глаза от неожиданности. И снова голодные мокрые поцелуи, постыдные шлепки и приглушенные стоны. Снова смешанные капли пота, искаженные татуировки, изгиб шлюшьих губ. Мегуми заходится крупной дрожью, когда блядский член проходится по той самой части внутри, до которой было совсем тяжело добраться пальцами самому. Хватается за широкую взмыленную спину, впиваясь короткими ногтями, и хрипло стонет, поджимая низ живота. Чувствует, что еще чуть-чуть и он кончит в поддатливый рот. Снова. — Хва…хватит! — не может сдержать звонкий стон, ловя животный взгляд сверху, а Сукуна вгрызается в белоснежное плечо, прорывая кожу острыми клыками. — Нет! Пожалуйста! По комнате разносится громкий хриплый смех, когда Мегуми выплескивается себе на живот и на второй вытянутый язык Сукуны. Он теряется, оглушенный захватывающим оргазмом, от которого дрожат вытянутые ноги и непроизвольно сжимается дырочка мышц, окольцовывая крепкий член внутри себя. И Мегуми отдаленно слышит то, что так желал услышать еще раз, – протяжный бархатистый тихий стон. И с позором признает, что лишь на него он сможет кончить еще раз. Без рук. Блядь. Похоже, он действительно мазохист. — Паршивец, — рычит Сукуна, делая несколько последних размашистых движений, и долго изливается внутрь, снова втягивая Мегуми в ленивый и до одури вкусный поцелуй. Темноволосый чувствует, как в нем сокращается этот чертов огромный член. Как сперма выливается из разъебанной дырки, стекая вниз, по копчику, на чужую постель. Биение собственного сердца Мегуми улавливает где-то на подкорке, приоткрывая глаза и встречаясь с сытыми омутами напротив. И не может отвести взгляда. Позволяет затянуть себя в трясину. — Повторим, — хрипло шепчет Сукуна, заговорчески подмигивая и отпуская затекшую шею темноволосого. А Мегуми хватает эти протянутые стертые поводья, вновь седлая безумного адского пса.

***

Ночь подступает постепенно – Мегуми понимает это по резкому ветру, залетающему в приоткрытое окно и рвущему прозрачные занавески. Он несет запах гнилых листьев и далекой грозы, пока тьма медленно растворяется в туманной дымке. Тусклые огни фонарей отсвечивают, рисуя причудливые узоры на белом чистом полотне, которым служит потолок спальни с выключенными лампами. Все звуки живущего города тихнут – некогда шумные улицы превращаются в пустые артерии, по которым течет дождь. В последние дни он практически не прекращается, лишь изредка беря часовые перерывы. Слух выхватывает секундные сигналы машин и вой бродячих собак, а холодная ночь стучит каплями по стеклу, разрезая установившуюся тишину. Кожа покрывается мурашками, когда ветер, завывая, снова врывается в спальню, неприятно холодя. Собирается на взмокших простынях. Только Мегуми совсем не холодно. Потому что всегда обжигающе горячие руки приобнимают расслабленное тело, обхватывая и спину, и дрожащие белоснежные бедра. Черт знает что творится. Он лежит на татуированной груди, которая пылает жаром, словно нагретый солнцем теплоемкий нефрит. Это вообще как, нормально? Вроде бы хотел расставить все точки над «и» – расставил. Да так, что пришлось повторять процедуру еще раз. И ярость и злоба вылилась в бешеную агрессию, нашедшую свое место в безудержном грязном сексе, словно недостающий кусочек пазла в единой картине. Это пиздец. Не сказать, что стало лучше. Понятнее. Легче. Но стало так хорошо, что стройные ноги заходились в судороге от сладостного наслаждения, а сердце переставало биться на несколько секунд, даря безмятежный и благодатный покой. Темноволосый вдыхает легкий дымный и древесно-смолистый аромат, что исходит от поджарой кожи на крепкой шее Сукуны, и именно это заполняет его разум, вытесняя поток ненужных мыслей. — Давай договоримся, — вдруг нарушает тишину он, приподнимая подбородок и внимательно наблюдая за сытым выражением лица Сукуны. Тот вскидывает одну бровь, оглядывая румянец на скулах и приоткрытые синие глаза. — Ты больше не будешь трогать никого из моих близких. Сукуна хмыкает, чуть разворачиваясь в сторону тихого голоса. Проводит языком по полным зацелованным губам и прижимает Мегуми еще ближе. — Ты, верно, думаешь, что в праве диктовать мне какие-то условия? — спрашивает насмешливо, разглядывая длинные ресницы и раздраженно сведенные брови. — Я и так не трогал никого из этих идиотов. Темноволосый мрачнеет, сжимая челюсти. Дергает ногой, пытаясь убрать ее с тела рядом. Сукуна сжимает бедро крепче и подается вперед, касаясь кончиком хищного носа острый и аккуратный сбоку. Мегуми морщится, но не двигается с места. — Ну, допустим, — кивает Сукуна, пожирая алыми заинтересованными глазами. Темноволосый вновь краснеет. Черт возьми, это нереально выдержать. — Я к ним не прикоснусь. Хотя… признаться честно, ушлепка рыжего я бы с удовольствием прихлопнул, как назойливую муху. Мегуми злится, предостерегающе хватая Сукуну за плечо. Руку приятно греет, а твердая кожа под пальцами ощущается так… правильно. Сукуна и бровью не ведет, лишь ухмыляется в ожидании. — Что поставишь на кон? Мегуми на секунду задумывается. Сукуне нужно тело, верно? Внутрь он его не пустит. Так, как пожелает этого сам Сукуна. Ни за что. Но вот так, как пожелает Мегуми… — Ночь. Сукуна лижет взглядом, щекоча острый кончик носа своим. С иронией тянет уголок губ вверх. Мегуми же чуть отстраняется, чтобы выдохнуть наконец, потому что он инстинктивно задержал дыхание от столь нежеланной близости. — Я не ослышался, пацан? — хрипло смеется, полностью переворачиваясь на бок и покровительственно поднимая брови вверх. — Настолько понравилось, что отдаешь мне все свои бессонные ночи? Мегуми глубоко вздыхает. Сволочь. — Ты будешь позволять мне спать тогда, когда я этого хочу. И ты перестанешь появляться во всех слабо освещенных местах днем и нервировать меня, — твердит Мегуми, встречая пораженный взгляд ярких глаз. Гадает, что будет дальше. Плевать, если снова завяжется драка, – он готов. Но Сукуна вдруг смеется, оголяя белоснежные скошенные клыки, а Мегуми едва не отводит взгляд. Кончики ушей заливаются краской, когда он вспоминает, чего именно желал несколько часов назад. — Да уж, малыш Мегуми, — ведет одной ладонью по бедру, прислоняясь мускулистым животом с закрытым ртом к паху Мегуми. — Если бы ты не был таким строптивым, мне было бы убийственно скучно. Спустя тысячу лет встретить размазню – смерти подобно. Наверняка я бы просто сломал бедолагу, довел до самоубийства или убил бы сам, чтобы забрать тело. Мегуми давится воздухом, отшатываясь в крепких руках, но его снова подбивают под мощное тело, пристраивая черную макушку на пуховой подушке. Здесь так мало места для двоих – еще чуть-чуть и Мегуми свалится на пол, потому что две трети пространства заняты этой исполинской тенью. — Тише, — хрипло посмеивается, любуясь проснувшейся паникой в синих глазах. А Мегуми видит, как постепенно расширяются кошачьи зрачки напротив, заполняя чернотой и создавая бездонные омуты. — Но это ты. И тебе повезло. Находиться в твоей голове весьма-весьма занятно. А строптивость твою я посбиваю, если не уже. — Самодовольный ублюдок, — шипит Мегуми, когда Сукуна хватает пятерней покрасневшую от ударов ягодицу, сжимая. — Какого черта вообще разговариваешь со мной, когда без проблем читаешь мысли? Сукуна тянется вперед, зарываясь свободной ладонью во влажные смоляные волосы на затылке и выдыхает в сжатые губы: — Нравится. Целует лениво и властно, без былой злобы. Не спеша облизывает неподдатливые губы, давит на них языком, проникая за кромку зубов и сталкиваясь с чужим. Вылизывает медлительно и призывно, склоняя голову и углубляя поцелуй. А Мегуми чувствует себя таким ничтожно слабым, когда его тянут за волосы вперед, заставляя судорожно дышать и подстраиваться под нужный темп. И низ живота снова тепло затягивается, а тело поддается на такие незначительные манипуляции, прогибаясь в пояснице. Все чувства обостряются, а ладонь на собственном бедре кажется такой нужной и горячей. Его вставляет от одного лишь языка Сукуны в своем рту. Твою мать. Дожил. За двадцать лет так ни с кем и не сосался ни разу – как понять, как должно быть на самом деле? Какие ощущения сопровождают весь этот процесс? Не с чем и сравнить, думает с досадой. Наверняка поэтому в данную секунду его сознание мутнеет, а пальцы рук подрагивают, сжимая стальные мышцы. Наверняка любой поцелуй такой. Но что-то внутри подсказывает, что зверь напротив – искусный охотник. Других таких не бывает. Природа не создала бы такое существо, разве что только сам дьявол не поспособствовал. Сукуна удовлетворенно урчит, когда Мегуми уверенно обхватывает крепкую шею, зарываясь пальцами в короткие волоски и прижимаясь прохладной грудью. Он, наконец, отвечает на поцелуй, прикрывая глаза и чувствуя ухмыляющиеся блядские губы на своих. Стереть бы эту бесячую ухмылку, да руки заняты – перебирают розовые пряди, притираясь ближе. Мегуми задыхается и прерывает поцелуй, пытаясь сделать несколько глубоких вдохов. А Сукуна припадает мокрыми губами к уголку рта, не прекращая наблюдать за приоткрытыми темными глазами, выцеловывая линию челюсти и переходя на шею. Неопасно кусает нежные местечки под ушами пару раз, не сжимая челюсти до конца, а Мегуми подрагивает и приподнимает подбородок вверх, доверчиво подставляя ритмично бьющуюся венку и кадык, обтянутый тонкой фарфоровой кожей. Не понимает, что с ним. Не понимает, куда делся этот воинственный запал. Не понимает, почему его чуйка сладко дремлет в теплой будке, а тревога совсем исчезает. Не понимает, действительно ли он болен? Может, он таким и был всегда. Может, перед ним единственный, с кем быть кем-то другим не то чтобы невозможно, а просто бесполезно? Захлебывается воздухом, когда Сукуна подхватывает его за талию и переворачивается на спину, сажая сверху. И Мегуми оказывается между полувставшим орудием убийства и вторым ухмыляющимся приоткрытым ртом. Две пылающие ладони покоятся на ягодицах, легко удерживая Мегуми. А тот упирается руками по обе стороны от головы Сукуны в мягкую прохладную ткань хлопковой простыни, сталкиваясь с прямым взглядом снизу. Черт. Да к этому невозможно привыкнуть. — Я согласен, — бархатистый голос скользит по коже. Свободная рука Сукуны смыкается на темном загривке, рывком притягивая застывшего Мегуми к себе. Между ними несколько ничтожных сантиметров, сбитое дыхание и свежий запах мокрого асфальта вперемешку с пеплом. — Только у меня тоже есть условие. Так скажем, последний пунктик договора, написанный мелким шрифтом. Я украду не только темные ночи, но и всего тебя. Твое сердце, твою душу, твое тело. Не сейчас, не бойся, — добавляет, с наслаждением напитываясь сопротивлением в глазах напротив. — Никогда, — рычит Мегуми, недовольно сводя брови к переносице, и кривится. Видит блядский изгиб губ и смеющиеся алые глаза. Сил нет на хороший удар, но он их по крупицам соберет, лишь бы не чувствовать безысходность. — Я не вещь. И ты не в праве распоряжаться мной, как тебе вздумается. Сукуна крепче сжимает шею, вдавливаяя большой палец аккурат в глубокий оставшийся укус. Это место снова простреливает болью, а Мегуми морщится и шипит. Видит недобрую ухмылку. Сволочь снова заводится – в алых глазах пляшут бесы. — Рано или поздно ты будешь моим, пацан. Я лишь даю неопределенный отрезок времени. Ты сам пожелаешь и скажешь мне об этом. Попросишь. Да-а, малыш, ты попросишь, — шепчет низким голосом. — Ну либо я вскрываю сначала кареглазую милую девочку, затем заботливого придурковатого пап… — Уебище, — прерывая этот ужасающий поток угроз, цедит Мегуми. Мрачно встречает насмешливый взгляд красных глаз. — Ненавижу. — Еще и языкастый, ты посмотри. Мне несказанно повезло, — хрипло мурлычет. — Давно хотел научить тебя манерам. И Мегуми распахивает глаза от неожиданности и изумления, когда чужие руки с легкостью приподнимают его за ягодицы, а ухмыляющийся ублюдок вскидывает бедра и одним движением вгоняет наливающийся член во все еще влажное и раскрытое нутро. Снова? Нет, нет, нет! Изнутри жжет, отдаваясь тупой болью в копчик и поясницу. Но спустя пару отрывистых движений Мегуми осознает, что подлое тело все же учится привыкать, а где-то фоном мелькает острое удовольствие, за которое так хочется зацепиться. Сукуна тут же тянет непокорного и брыкающегося Мегуми на себя, алчно впиваясь в приоткрытый рот и сталкиваясь языками. Господи, нет! Хватит! Не медля ни секунды, начинает рвано двигаться, выходя на половину и снова вставляя до грязного шлепка. Крепко сжимает белоснежные половинки ягодиц, выпуская широкий язык из рта на животе. И Мегуми стыдливо приглушенно стонет в чужой рот, когда его собственный измученный член снова оказывается в жаркой слюнявой пытке с языком-змеей вокруг ствола и сочащейся головки. Блядская змея проходится по уздечке, припадая к дырочке и слизывая выступившую смазку. И это кружит голову. Все вокруг теряет смысл, потому что Мегуми не может вновь обрести контроль над своим телом, что предательски подстраивается под любую махинацию Сукуны. И, похоже, тот об этом прекрасно осведомлен. Сукуна вбивается ритмично и быстро, вырывая воздух из легких, а Мегуми хватается руками за плечи, впиваясь короткими ногтями в кожу. Ладони потеют, а спина снова прогибается. Черт, он словно личная шлюха по вызову, готовая подставиться при любом удобном случае со словами «Да, хозяин! Как пожелаете, хозяин!». — Хватит, блядь… — издает он, хрипя и срывая голос. — Боже! Тихий смех отскакивает от стен спальни, теряясь в туманном осеннем воздухе. В ушах звенят лишь блядские мокрые звуки и гудение пульса. — Согласен на мои условия, а? — низко спрашивает Сукуна в приоткрытый рот, а Мегуми снова выпадает из реальности. Потому что разгоряченный член входит вновь и вновь, растягивая стенки и словно разрывая все внутренности. Ноги не держат, и Мегуми раз за разом привстает с подкосившихся колен. — П…прекрати. Пиздец, боже, какой же пиздец. Потому что это ему до жути нравится. Мегуми ощущает трепетное дыхание на своем лице, улавливает блеск диких глаз. Дрожащая грудь касается горячей груди Сукуны, а колени стираются о простыни на кровати. Рука в черных волосах зарывается глубже, цепляя за корни и откидывая голову наверх. Мегуми жмурится, смаргивая влагу с глаз, и неосознанно приоткрывает рот, прикусывая нижнюю губу. Чтобы не просить. Чтобы не стонать. Чтобы не мычать. Чтобы разозлить. — Я спрашиваю, согласен? — рявкает Сукуна, а Мегуми дергается от неожиданно громкого и агрессивного тона, который явно не сулит ничего хорошего. Плевать. Все ограничители давно сорваны. Уголок губ незаметно дергается вверх, когда темп ускоряется, а толчки усиливаются настолько, что становится стремно за свою разъебанную задницу. И с ним вряд ли все нормально – он, в конце концов, принимает факт того, что он может оказаться неадекватным. Потому что адекватный человек вероятнее всего не будет вести себя при таких обстоятельствах как последняя блядь. Не видит, как в эту самую секунду Сукуна жаждуще скользит взглядом по длинной шее, острому подбородку, точеным скулам, лихорадочному румянцу, задерживаясь на закрытых длинных черных ресницах и изламывая брови. Мегуми, разумеется, не видит, но чувствует, как его облизывают с ног до головы – жадно выхватывают все то, что позволяет показать темноволосый. — Сучонок, — рычит Сукуна, выходя полностью и резко вбиваясь внутрь еще жестче и еще сильнее. И это сносит крышу, потому что Сукуна нарочно задевает до жути приятное местечко внутри. Мегуми слышит свой хриплый скулеж, рассерженно поджимая губы. Ни черта этот подонок не получит. А Сукуна лишь распаляется, находя слабую точку. Целится по ней с точностью самого выдающегося стрелка и, перехватывая статное тело темноволосого поудобнее на узкой талии, ловит идеальный быстрый ритм. И Мегуми уже в другой реальности. Он балансирует где-то на грани, пытаясь не упасть без сознания на оголодавшего хищника. Удерживает себя изо всех сил, хотя чувствует, что бессилие и придавливающая усталость за правым и левым плечами подстрекают расслабиться и отдаться в крепкие руки. И Мегуми отдается. Твою мать, отдается! И не знает, проигрывает он или одерживает победу, когда слышит сбитое дыхание снизу и низкие протяжные стоны. Не может сдержаться, упираясь согнутыми в локтях руками в мощную грудь под собой и до слез постыдно подмахивая бедрами. Наслаждение расплывается в низу живота, стреляя молниями в конечности, заставляя поджимать пальцы ног. — Отвечай, блядь, — приказывает Сукуна, наотмашь ударяя по розовеющей скуле. Мегуми сводит брови, совсем не чувствуя обжигающей боли, лишь по инерции отшатываясь в сторону. Отвечать? На что? Приоткрывает рот для того, чтобы бросить привычное «Отъебись» или «А не пошел бы…», как Сукуна хватает свободной ладонью за подбородок, до хруста сжимая челюсти и возвращая голову на место, бешено вдалбливаясь в раскрытую дырочку мышц со звонкими хлюпающими звуками. Да. Пожалуйста! Да, блядь! — Да, — приглушенно выдыхает Мегуми, опуская взгляд на лицо внизу и не может удержать в гортани рвущийся стон. Потому что вот такой Сукуна – иной вид его личного проклятья. Любимый вид его личного проклятья. Влажный низкий лоб со взмокшими прядями волос, четкие скулы, эти крылья носа и припухшие раскрытые губы. Две пары огненных затемненных глаз-омутов – ублюдок смотрит с таким вожделением и с такой страстью, что Мегуми расплывается. — Хороший мальчик, — одобрительно шепчет Сукуна, а жесткие ладони до боли сжимают ягодицы, разводя в стороны и насильно насаживая на мокрый член. Этого очень много. Очень! Татуировки смеются вместе с тонкими радужками глаз, когда Сукуна что-то читает на покрасневшем лице и усмехается. Неприлично блядские губы тянутся в похотливой ухмылке, обнажая идеальный ряд зубов, – единственный и верный выстрел в голову. И Мегуми с первобытной яростью вырывается из захвата на его челюсти, ныряя вниз и исступленно широко целуя. Срывает тот самый желанный бархатистый звук и позорно кончает в третий! в третий раз в чужой рот, содрогаясь от удушающего наслаждения и коротко изливаясь на мягкий язык, который тут же снимает с обмягшей головки все до капли. Сукуна урчит и притягивает темноволосого к себе, продолжая вбиваться в обессиленное тело. Выцеловывает линию губ, слизывая собственную слюну и с гулким рыком совершает несколько поступательных движений. Мегуми падает на взмокшую грудь, потому что руки уже не держат. Судорожно дышит, прикрывая глаза со свинцовыми веками, и давится сахарным заряженным воздухом. В ушах дико бьется давящий пульс. Чувствует, как внутри в третий раз слабо сокращается член. Слышит приглушенный мурлычущий рокот в чужой груди. Очень мокро. До невозможности липко. И жарко. Вязкие капли тянутся по внутренней поверхности бедер, впечатываясь в хлопковую простыню. Все тело ноет, а задницу Мегуми не чувствует совсем, боясь сжаться. Понимает, что Сукуна не лукавил. Понимает, что собственная смелость-то и испарилась с первым же влажным хлопком кожи о кожу. И это херово. Очень. С таким членом три раза за несколько часов – самоубийство. Особенно, когда ты, сука, целка. Сукуна прижимается полными губами к взмыленному виску с черными прядями, делая глубокий вдох и удовлетворительно выдыхая. Не вынимает член, придерживая Мегуми на себе. — Ты пиздецки сладкий, — хрипло шепчет низким голосом. — Мне стоит больших усилий оторваться от тебя на остаток дня. Мегуми едва ли слышит его, утыкаясь носом в выступающую пепельную ключицу и тихонько сопя. Время останавливается именно тут. Он понимает, что спустя несколько секунд он провалится в крепкий сон. Ощущает касание теплых рук к своей мокрой спине. Чувствует прохладную ткань тяжелого одеяла и движение тела под собой. Замечает, что Сукуна двигается, ложась так, как удобно самому темноволосому. И, поддаваясь внутреннему желанию, Мегуми медленно тянет отяжелевшую руку к плотным шторам, дергая их и перекрывая ночной свет и отблески далеких фонарей.