Покуда луна освещает тьму

В ту ночь Мегуми не смыкает глаз. Попросту не может.  Включает основной свет и лампу на рабочем столе. Не может заставить себя занавесить шторы, отрешенно всматриваясь в темноту улицы и в падающие крупные капли дождя.  Как добрался до комнаты, Мегуми смутно помнит. Говорят, при психологической травме мозг вытесняет воспоминания как защитный механизм. Травмирующие события блокируются из сознания и переходят в бессознательное, словно в надежную камеру хранения, чтобы защитить психику от разрушающей боли. Было бы здорово ненамеренно не восстанавливать фрагменты произошедшего в переулке кошмара, но Мегуми не может отпустить, прокручивая снова и снова, как заезженную пластинку.  Голова пустая. Как спичечный коробок.  Голос молчит.  Сукуна действительно был оскорблен тем, что, зайдя в комнату, Мегуми разбитым кулаком вдарил по включателю. Но иначе он поступить не мог – не выдержит присутствия.  Со стеклом пришлось повозиться. Он собрал все кусочки в единый мусорный пакет, закручивая и завязывая его. Мегуми не чувствует ничего. Руки делают сами, на автомате, собирая с пола осколки ночника. Отмечает в голове, что необходимо будет докупить, чтобы компенсировать имущество университета. Кстати, он давно хотел новое зеркало, думает между делом.  Закидывая грязные вещи в стиральную машину и нажимая кнопку запуска, думает о том, что нужно также и порошка приобрести. Коробка опустела за долгое время, а Мегуми не спешил с пополнением запасов. Их университет был одним из лучших – а в общежитии никогда не жаловались на недостаток стиральных машин. Студентов снабдили по одной в каждую комнату. Благо, что живет один. Прекрасно. Не приходилось смешивать свою и чужую одежду в барабане. Что бы тогда вышло, если бы возможный сосед, забрасывая вещи в стиралку, увидел окровавленые брюки? А их владелец неловко улыбнулся и развел руками. Ну, что смотришь, чувак? Это не я убил тех подонков в переулке! Не заявляй на меня!  Выходя из душа, думает о том, что полотенца пора сдать в химчистку. И, да. Он чувствует себя слишком легко. Слишком беззаботно для пережившего кровавую бойню с ошметками частей тел. Не то чтобы Мегуми терзала совесть. Наоборот. Он слышит ровный стук своего сердца и понимает, что он на полном серьезе принял произошедшее. Принял в процессе, прокручивая воображаемыми слайдами в сознании. Останавливаясь на каждом и внимательно рассматривая детали. Внимательно рассматривая Сукуну. Его быстрые и пугающе выверенные движения. Его кровожадные глаза, впервые не смотрящие на Мегуми. Сосредоточенный и явно свирепый вид.  А может это состояние аффекта. Некоего ступора. Равнодушия.  И Мегуми понимает, что чуть позже его накроет. Сломает. Только вот сейчас лже-принятие шарахает молнией, пробираясь под кожу, касаясь оголенных нервов и вызывая внутреннюю дрожь. Потому что Мегуми вдруг становится жутко не из-за сожженных тел, а из-за своих иррационально спокойных эмоций касаемо Сукуны. А еще есть что-то такое, что напрягает до побеления разбитых костяшек. И это что-то подстегивает нехило. Что-то такое, что распаляет мелочный интерес ко всему, даже несущественным подробностям. Что-то, что ведет мокрым носом в сторону и заставляет плестись по свежим следам. Безумное и бесконтрольное любопытство.  На часах половина четвертого утра. За окном все еще беспросветно темно. Теперь солнце встает еле-еле, как будто его насильно поднимает дюжина титанов за стальные тросы. Работай. Свети. Делай вид, что тебе хорошо. А его и не видно за серыми тяжелыми сгустками на низком небе.  — Пацан, — зовёт его низкий голос, раздаваясь тихой дрожью в собственных ушных раковинах. — Знаю же, что хочешь спросить.  Мегуми шмыгает носом, облокачиваясь на пуховую подушку саднящей спиной. Этот третий тип знатно впечатал его в асфальт. Боли уже почти нет, а Мегуми пытается логически соображать.  Любое повреждение заживает быстрее, чем когда-либо до.  Любое прикосновение к Мегуми провоцирует Сукуну быстрее, чем что-либо до.  И эти два факта Мегуми связывает в плотный узел, пытаясь вплести еще одну толстую нить – нить разума. Не находит иглы.  — Что ты такое и что тебе от меня нужно?  Темноволосый слышит свой хриплый сорванный голос и удивляется. Когда только удалось. Он ни звука не издал в переулке. И рта открыть не успел, как все произошло со скоростью света.  Звенящая тишина обволакивает, фальшиво погружая в умиротворенную атмосферу.  Он, черт возьми, даже спокоен, как удав. Спокоен, как будто сидит с Сатору на мягком диване в просторной квартире. Спокоен, как будто проводит время в прекрасной дружеской компании. Но это так наивно и обманчиво, что Мегуми лишь представляет, как его, маленького и неразумного, заманивает в черный бронированный фургон не слишком вкусной конфеткой в яркой обертке взрослый дядька в черном плаще. Аж смешно.  Слышит чужое трепетное дыхание, но и бровью не ведет.  — Я Сукуна Рёмен, малыш, — вдумчиво отвечает. Как будто только это должно унять сосущее под самой ложечкой. Как будто звук его имени должен расставить все на свои места как по взмаху волшебной палочки. Но нет, ничего подобного не происходит. А Мегуми с каждой секундой паузы мрачнеет. — И мне нужен ты.  — Для каких целей? — цедит сквозь плотно сжатые зубы темноволосый. Сукуна ухмыляется.  — Для корыстных.  Он устало трет ладонями лицо, переходя на лоб с влажными от душа смоляными волосами. Зарывается глубже, оттягивая самые корни и приводя себя в чувства. Он витает в прострации с того самого момента, как переступил порог собственной комнаты. Сна ни в одном глазу. А прикрывая веки, Мегуми встречает клубни дыма от фиолетово-алого огня. Там, вероятно, была адская температура. Гореть ему в таком же адском котле, потому что ни один мускул не дрогнул, вспоминая что именно пылало.  — А потом ты спрашиваешь, почему я ненавижу этот трёп с тобой? — беззлобно выбрасывает Мегуми, расслабляя тяжелое свинцовое тело и упираясь взглядом в белоснежный потолок.  — Я боюсь, тебе не понравится мой ответ, — говорит Сукуна. А Мегуми уже все равно.  Он реально заебался.  Думать, соображать, сопоставлять причинно-следственные связи.  И, видимо, Сукуна читает мысль, потому что в следующую секунду Мегуми слышит то, чего он точно не ожидал услышать. Изламывает брови. Перестает дышать. А собственное измученное сердце останавливается, прекращая качать кровь. Пальцы холодеют.  Такое, блядь, нельзя выдумать. Такое даже Эдгару Алану По не пришло бы на ум. А он был тем еще фриком.  Твою мать.  Потому что:  — Я не просто проклятье, парень. Я их король.  А затем:  — А ты разбил, как ты назвал? «Склянку». Мы слились воедино, Мегуми. Ты – мой сосуд. В тебе я должен обрести свое потерянное начало.  И контрольный в голову. Меж распахнутых синих глаз.  — Ты никогда не задумывался, почему именно ты? Вот так, чтобы по-серьезному. По-взрослому. Не избегая незнакомых чувств. За-адумывался. Но почему-то еще не понял, — насмешливо и не спеша объясняет Сукуна. Как ребенку. Допустившему малюсенькую ошибку на проверочной работе. Вот только у Мегуми нет этой проверочной. У него, похоже, сразу экзамен. Без подготовки. С искусной импровизацией и плясками перед комиссией. — Ведь в тебе чертовщины больше, чем в ком-либо другом.  Мегуми давится воздухом.  — Нам лучше сотрудничать. Ну и совместить приятное с полезным, разумеется.  Темноволосый морщится в отвращении, жмуря глаза.  Он реально двинулся умом?  Ладно, тень. Ладно, голос. Куда не шло. Но проклятье? Вашу мать, кто? Король?  Сосуд? Что, блядь, сейчас происходит?  — Я не стану тебе… сосудом, — едко выплевывает, гневно всматриваясь в текстуру ровного белого потолка.  — Сейчас нет, — легко соглашается Сукуна, а затем тихо смеется, — но придет время и ты сам пожелаешь.  А Мегуми слышит и осмысливает сказанное. Если Сукуна не может завладеть его телом по собственной воле, то это все упрощает. Мегуми, наконец, находит заветный «х» в злоебучем уравнении. Ведь он в здравом уме. Попросить Сукуну стать его, прости господи, началом?  — А на хер ты не хоч… — Пацан, не будь глупцом, — рычит внутри. — Ты за всю свою жалкую жизнь не мог и подумать о том, что тебя ждёт. О том, что такое вообще бывает. А расскажи кому – и твоя судьба предрешена. Но не волнуйся, я тебя и в психушке достану. А Мегуми мрачно оглядывает лампы. Приоткрытое окно. Хаотичные капли дождя. Слушает мелодию ветра с проливным ливнем. И безэмоционально спрашивает. Саморучно дергает шавку лобопытства за повод. А она отряхивается от тяжелых дождевых капель и принимается разгоняться, набирая скорость, взяв нужный след. — А дальше?  Сукуна скучающе выдыхает.  — Знаешь, я тысячу лет не чувствовал человеческой плоти, — будничным тоном сообщает он.  Исчерпывающе. Зато Мегуми быстро прикидывает в голове временной промежуток и осознает, что он не ошибся. Это проклятье оттуда. Из древней эпохи. Да, Мегуми, будучи в начальной школе, зачитывался про различные мистические события древности. Но ведь скептично и с поднятой вверх бровью. История переписывалась. Историки и сами ни черта не знают. Как можно утверждать, что вот такого… существа не было? — Так я есть, — раздается внутри. А Мегуми неожиданно дергается. Черт, как же раздражает это бесконечное чтение. Он перед ним как открытая детская книжка. — Или ты до сих пор веришь в то, что сошел с ума? Мегуми на секунду задумывается, а затем ползет к рабочему столу, снимая тонкий ноутбук и кладя себе на колени. Открывает крышку.  «Доброе утро, Мегуми».  И тебе, думает.  Сукуна приглушенно рычит в ожидании ответа. А длинные пальцы уже само собой вбивают в поисковике годы, интересовавшие Мегуми в детстве. По памяти.  Он не знает, что именно хочет найти. Открывает первую же вкладку, переходя на исторический сайт со множеством цветастых картинок.  — Будь я сумасшедшим, все было бы гораздо проще, — наконец отвечает Мегуми, завороженно наблюдая за картинами широких празднеств. Листает одну за другой, внимательно разглядывая детали. Да. Это поистине период расцвета Японии – с ее традиционным искусством и литературой. — Согласен, — произносит Сукуна. Мегуми хмурится: это он на сказанное или мысль, возникшую в голове?  — И на то, и на другое, малыш. Привыкай выражаться своим сладким язычком. Люблю, как ты звучишь. Мегуми закрывает глаза ладонью, чтобы подавить легкий румянец. Господи. Ну за что ему это все. Чуть трет, а затем с громким показательным выдохом возвращается к просмотру, медленно листая картины. Сукуна хрипло смеется.  Ну как же. Смешно.  — Знаешь, — неожиданно спокойно шепчет. А Мегуми настойчиво прогоняет из головы навязчивую мысль о гашении света. Черта с два. Сам изумляется собственному желанию и мысленно влепляет себе звонкую оплеуху. А затем слышит: — Жаль, что мы не встретились в прошлой жизни. Я бы подарил тебе целый мир. Он столбенеет, не смея пошевелиться. Сердце на секунду перестает биться, а затем снова судорожно срывается на бешеный ритм.  Так себя чувствуют девчонки, которым льют в уши всякую чушь?  — Сжег бы дотла города, — ласково урчит, предаваясь фантазиям. — Вырезал бы глаза тому, кто хоть раз посмел поднять взгляд. Вырвал бы хребет тому, кто хоть раз посмел повернуть голову вслед. Выгрыз бы глотку тому, кто хоть раз позволил открыть пасть.  — Без этого никак? — напускно безразлично бросает в пустоту комнаты, игнорируя яростное сокращение собственного живого, треплющего, там, внутри.  — Без этого бессмысленно.  Сводит тонкие брови к переносице, отдаленно замечая, как затекшая часть рассеченой области снова ощущается нормально. Терпимо. Как прежде. Все практически зажило. Даже следа не осталось. А внутри Сукуна ровно дышит.  — И не пришлось бы делить твое шикарное тело.  Мегуми бьет по клавиатуре, чувствуя, как пылают собственные уши. На загривке снова пасутся табуны диких мурашек, а в груди предательски разжигается пламя. Темноволосый всматривается в хаори на одной из нарисованных фигур и хмурится. Невольно представляет Сукуну в этом обличии. Получается неплохо. Получается по-настоящему.  — Я ни с кем ничего делить не собираюсь, — твердит он, клацая пробелом. Сукуна неудовлетворенно низко рычит.  — Выключи свет и мы проверим эту теорию.  Мегуми фыркает.  Ну и наглость.  — Еще чего.  Следующий слайд – с роскошными дворцовыми комплексами.  — Паршивец, — шипит внутри. А Мегуми незаметно тянет уголок губ вверх.  И на самом деле он представляет себе Сукуну с его расшитым тандзеном вот в таком окружении – с такими же представителями эпохи. В изысканном императорском дворе. Или нет, не так. В его личном синтоистском святилище. Ведь раз он король, то наверняка раньше его почитали как божество.  А может настолько боялись, что прокляли.  Сукуна вдруг молчит. Мегуми пятым чувством чует, что невольно попал.  В точку.  Листает вниз, нажимает двумя пальцами на пробел. Шестеренки в голове стираются от настойчивой мыслительной деятельности. Пазл складывается. И Мегуми чувствует себя окрыленным. Поймал. Он, сука, поймал.  — Выходит, что ты застрявшее во времени проклятье, — на пробу бросает темноволосый.  Мегуми хмурится, облизывая тонкие бледные губы, когда не слышит знакомого насмешливого тона. Вместо этого он ныряет в пучину оглушающей тишины, словно водолаз. Только вот незадача – плавать он совсем не умеет.  — Ты не знаешь, что делать, — неуверенно.  И сознание смутно связывает происходящее событие с тем, родным. Давно забытым. В ресторане. Одним летним вечером. Где восьмилетний Мегуми ошарашил придурковатого блондина.  Чувствует, как воздух заряжается, сгущается. Слышит потрескивание напряжения во включенных электрических приборах. Основной свет вдруг глючит, на мгновение погружая комнату в ночную темноту.  Вот же черт.  Мегуми захлопывает крышку, убирая ноутбук обратно.  Стиральная машина мягко пиликает.  Ваши вещи от чужой крови отстираны, сэр. Ваши вещи от следов убийства вычищены, сэр.  Заберите, пожалуйста.  — Знаю, малыш Мегуми, — подозрительно тихо шепчет изнутри. Напряжение стихает. Дождь за окном все еще идет. И темноволосый трет глаза, зарываясь всеми конечностями в распахнутое одеяло.  Свет выключать он точно не будет. С ним он словно у Христа за пазухой.  — Не желаешь моих объятий перед сном?  Мегуми цыкает языком. Единственное, чего он желает, это закрыть глаза и не видеть ни единого кошмара. Не вспоминать того, что произошло в переулке. Не выхватывать блеск красных глаз. Не слышать чавкающих звуков под ногами.  Не воссоздавать в памяти чужое тепло разгоряченного тела. Дыхание. Низкий бархатистый голос, скользящий змеей в ухо. И это словно стокгольмский синдром. Когда к тонкой шее прижимается стальной клинок маньяка, а жертва сама умоляет прирезать ее. Забыть. Забыть. Забыть.  — Обойдусь.  Опускает тяжелые веки, встречая мрак и темень. В которой…  Сукуна протягивает ему руку.  И Мегуми вымученно засыпает под утро, лежа на спине. 

***

— … ну так что?  Мегуми косится в сторону, наконец поднимая отстраненный взгляд на стоящего рядом консультанта. Молодой парень. На пару лет, вероятно, старше. В оранжевой безрукавке с бейджем. Жан. Приятная улыбка. Темноволосый выпал на несколько секунд, залипая на стенд со множеством различных стиральных порошков в отделе бытовой химии.  — Что? — сухо спрашивает Мегуми, безэмоционально разглядывая подошедшего к нему парня. Он реально не понял, что от него хотят.  Сегодня последний выходной перед очередной предаттестацией. На этот раз та самая экономика со скучным преподом. Мегуми совсем не готов. Второй раз за две недели. Еле разлепив веки утром, он долго лежал, прислушиваясь к такой благоговейной тишине. Не знал, что именно его разбудило. Ночной ливень прекратился, а сквозь низкие облака впервые показалось нечто похожее на солнечный свет. Тусклый. Серый. Депрессивный. Мегуми не думал ни о чем, пытаясь удержать то самое затишье и пустоту в своей голове. Рассматривал прозрачную синтетику занавесок. Вдыхал свежий воздух после дождя. Автоматический будильник молчал – Мегуми проснулся до него. Почему-то заведомо понял, что поспать удалось часа два от силы. Но этого тоже хватило.  Рассматривая сбитые костяшки рук, отметил, что уже почти все зажило. Так странно. Его кисти пережили и разбитое зеркало, и разбитые рожи. Кожа вновь была упругой и твердой, остались незначительные ссадины и трещины с кровоподтеками.  Если бы не Сукуна, руки бы он лечил еще неделю точно. А боль была бы тянущей, неприятной и жгучей.  Сейчас боли нет. Совсем.  Пробовал сжать пару раз кулаки. Покрутил и размял запястья. И замешкался, потому что в сознании триггером вспыхнул огонь. И этот примораживающий к полу звук – хруст. Неожиданно для самого себя, вина легла на его плечи огромным булыжником, впечатывая ослабленное тело в землю.  Так легко отрекся. Так легко кинул в забытье. Словно и не существовало никаких троих фигур в темном переулке. А ведь у них, вероятно, были семьи. Друзья. Пусть и такие же обмудки. Пусть и такие же нарики. Пьяницы. Воры. Да черт их знает. Господи. Он впервые видел смерть.  Мегуми опустил ладони на лицо, прикрывая глаза.  — Брось надумывать, — хрипло отозвался Сукуна. Темноволосый молчал. Пытался разобраться в себе. Пытался прожить то, чего не прожил вчера, – человечность. Милосердие. Грызущее чувство вины.  Проживает. Чувствует, словно его наждачкой изнутри полоснули.  — Поблагодари меня за то, что я не убил их в самом начале, — недовольно протянул Сукуна. — Они бы прикончили тебя без зазрения совести. А ты переживаешь об их ничтожных душах.  — Прекрати, — тихо сказал Мегуми, не делая ни единого движения. Однако хотелось завернуться с головой в тяжелое одеяло. Спрятаться. Пропасть. И как в детстве: «я в домике». Ведь это было единственным безопасным местом. Сукуна ухмыльнулся.  — Парень, я ведь тебе говорил. Завязывай жалеть всех убогих. Поверь, тебя бы не пожалел ни один из них.  А блеклый утренний свет уныло наполнял комнату, отбрасывая слабые тени от подоконника к стене. Голые деревья за окном никогда еще не казались настолько безжизненными. Угрюмый пейзаж бесконечно давил – морально высасывал все остатки жизненной энергии. А Мегуми вдруг коротко кивнул.  — Эээ… я рассказывал про виды стиральных порошков. Вам помочь с выбором? — этот Жан-приятная-улыбка опирается на стеллаж плечом. Вдруг вытягивает руку вверх и достает с верхней полки разноцветную пластиковую коробку, чуть потряхивая ее и привлекая внимание. Мегуми переводит пустой взгляд с консультанта на стеллаж, вдыхая едкий запах искусственных ароматизаторов. Да ему, в целом, все равно, какой порошок будет отстирывать запекшуюся кровь с его куртки – цветочный или морской бриз. Пожимает плечами в ответ, замечая, как лучезарно улыбается парень.  — У вас была веселая ночь? — спрашивает заинтересованно, поднимая широкие прямые брови вверх. Мегуми думает, да. Ты пиздецки прав. У меня была самая ненормальная ночь в жизни. За исключением, конечно, предыдущей.  — Вроде того, — вежливо отвечает темноволосый, отворачиваясь и беря с полки первый попавшийся порошок. «Морской». Ладно. Надеется на то, что парень поймёт. Разговор окончен.  Но нет. Слышит шаги сзади. Хмурится, ощущая ворох мурашей на загривке.  Серьезно? Сейчас-то зачем, ну? Его не пытаются убить, он покупает чертов порошок в супермаркете через дорогу. Зеркало подвесное еще присмотреть хотел. И ночник. — Учитесь где-то? — с энтузиазмом спрашивает оранжевая безрукавка, равняясь с Мегуми. А он начинает пропитываться чужим раздражением. Сукуна явно заводится. Как гоночная машина. Сейчас только колеса на пит-стопе поменяют. — Да. — Отвечает односложно, кидая картонную упаковку «Морского» в корзину. Нетрудно же понять, что разговор из пальца высосан. Но Жан, видимо, из тех, навязчивых. Любителей потрепаться ни о чем. Как Юджи. И сердце словно стальной иглой пронизывает. Прошивает. И Жан этот вдруг становится ужасно бесячим.  — Я тоже учусь. Неподалеку. Может, вы были бы не против выпить чашечку кофе со мной? Ну, как-нибудь, — с неловкой улыбкой спрашивает, останавливаясь в отделе с зубными щетками и мылом. Мегуми же не сразу улавливает смысл сказанного. Он его… на свидание зовёт? Перехватывает в пальцах товарную корзину поудобнее. Сводит тонкие брови, поворачивая голову в сторону консультанта. Тот выглядит жутко неуверенно. И Мегуми выглядел бы так же, если бы не… — Пацан, — угрожающе зовёт его низкий знакомый голос, — если ты сейчас не пойдешь по своим делам дальше, этот ловелас выпьет чашечку уже со мной. Вряд ли ему это понравится.  Мегуми кривится, возмущенно вскидывая бровь вверх. Не успевает проконтролировать эмоции на своем лице. Ему теперь ни с кем нельзя общаться? Что за нововведения?  — Можно. Если этот кто-то не хочет тебя трахнуть или убить, — сдержанно отвечает Сукуна. Мегуми чувствует, как тот закипает. Жан, похоже, смущается образовавшейся длительной паузе и поджимает губы, отступая назад. Неправильно читает выражение лица напротив.  Да и ладно. — В общем, я понял, — неуклюже чешет затылок, посмеиваясь. Мегуми не успевает и слова сказать, как видит удаляющуюся от него оранжевую спину. Выдыхает, невозмутимо возвращаясь к поиску отдела с зеркалами.  — Какой понятливый, — шепчет Сукуна, недобро ухмыляясь. Темноволосый не обращает внимания и проходит вглубь маркета, осматриваясь по сторонам. Видит большой отдел с мебелью, люстрами и, наконец, зеркалами. — Будем выбирать вместе, как престарелая пара?  — Захлопнись, — еле слышно шипит Мегуми, заворачивая к нужным стеллажам. Здесь совсем нет людей, лишь несколько таких же оранжевых работников зала ходят с серьезными рожами, сканируя специальным устройством товары на полках. Темноволосый проходит глубже, шурша тканью ветровки. Другая изгвазданная куртка висит в шкафу в комнате. Прохладно, но что поделать. Большой свитер с высоким горлом спасает. И от лишних любопытных глаз к укусу на шее. Вот он-то как раз и не планирует заживать.  Становится возле маленьких висящих в ряд зеркал, присматриваясь к ценникам и к размеру нужного. Резные, с подсветкой, кривой причудливой формы, квадратные и круглые. Не спеша разглядывает каждое, замечая свое собственное отражение. Он выглядит таким… взрослым. И этот взгляд. Осознанный. Мрачный. В синих глазах и прежде не было и намека на беззаботный огонек, но теперь. Теперь стало еще более жутко. Сечка на брови. А вот на щеке совсем ничего нет – думал, будет огромный лиловый синячище.  Лицо чуть вытянулось. Как у Сукуны. И эти еле видимые странные шрамы под глазами. Как у Сукуны.  Мегуми шумно сглатывает.  Длинные ресницы отбрасывают короткие тени на белоснежные скулы – что-то никогда не меняется. Как и взлохмоченные смоляные волосы.  — Тебе когда-нибудь говорили, что ты смог бы с легкостью сойти за ночное божество? — шепчет низкий голос, а Мегуми чувствует, как кончики ушей заливаются краской.  — Нет. Никто такую чушь не говорил, — тихо бросает Мегуми, специально игнорируя предательски учащенный пульс. Продолжает медленно идти вдоль стены с довольно широким ассортиментом. Сукуна хрипло смеется.  — Твоя мама, должно быть, была прелестной, — рассуждает внутри, а Мегуми цепляет пальцами ценник одного из зеркал, мысленно изумляясь сумме. В городе дефицит зеркал? Почему так дорого?  — Я ее не помню, — бурчит под нос, сохраняя бесстрастный вид. Мимо проходит семья из четверых человек. Дети – две девочки – пробегают сзади темноволосого с громкими возгласами, спеша за родителями. Обдают Мегуми запахом сладких вафель и сахарной ваты. Когда он сам последний раз ел? Вчера в кафе, точно. Не отказался бы от крепкого напитка. Зато аппетита нет от слова совсем.  — Я знаю, малыш, — скучающе выдает Сукуна. А затем: — Вряд ли у твоего бати были такие блядские ресницы.  Мегуми кашляет, прочищая горло. Косится в ближайшее стекло. Моргает пару раз. Ничего необычного. Разве что непробиваемое лицо. Вполне себе среднестатистическая внешность. Никогда не замечал чего-то привлекательного.  — А твой второй придурковатый папаша ни разу не отмечал, какой красивый ребенок ему достался?  Мегуми мрачнеет. Останавливается возле самого дешевого подвесного зеркала прямоугольной формы. Почти такое же, как и то, разбитое.  — Завались. И не смей открывать свой поганый рот в его сторону, — раздраженно цедит сквозь сжатые зубы. Пусть говорит про кого угодно и что угодно, но только не про Сатору. Сукуна весело ухмыляется.  — Каюсь. Забыл про вашу платоническую любовь, — издевательски рычит.  Когда Мегуми достает телефон, чтобы проверить интернет-банк, он видит несколько пропущенных.  От Юджи. Странно. Очень.  Вроде бы и не ставил на беззвучку.  И волнение вдруг берет. Липким комом отдается в животе. Первый звонок был около часа назад, когда Мегуми только выходил из комнаты. Чуйка нетерпеливо завывает, сообщая о том, что что-то произошло. Или происходит. Юджи бы не звонил просто так. Уж точно не после того, что случилось несколько дней назад. И Мегуми не с первого раза попадает по кнопке вызова, стремительно направляясь к кассам. Слышит продолжительные гудки в трубке, мертвую тишину и мелодичное «Абонент занят. Перезвоните позже».  За зеркалом вернется потом.  Пока средних лет кассир в очках, словно больной ленивец, раздражающе вяло пробивает порошок и пару новых крючков для одежды в ванную, Мегуми сжимает в руке телефон. Его не отпускает это леденящее душу чувство беспокойства. Перебирает в голове причины, по которым ему мог поступить звонок от лучшего друга. Перебухал? Возможно. Они с Нобарой попали в какую-то очередную задницу? Вероятнее всего. На автомате оплачивает и скидывает покупки в пакет, выходя из здания на серую шумную улицу. В лицо ударяет поток не по-осеннему мерзлого ветра. Неприятно оседает в легких.  Мегуми снова набирает номер, зажимая мобильник между щекой и плечом, подцепляет тонкими пальцами застежку на ветровке и дергает вверх. Сегодня еще холоднее, чем вчера. Ветер пробирает до самых костей, и Мегуми ежится и щурится. Глаза адски слезятся.  Чувствует всеми нервными клетками недовольство Сукуны внутри. Он сильно злится. И ему вряд ли по душе беспокойство темноволосого. Мегуми чертыхается, посылая внутреннего чужого зверя на три буквы.  Сейчас по-хорошему отвали.  И перестань рычать. Наконец, трубку снимают. И через пару секунд Мегуми слышит рваное дыхание на другом конце провода. Низ живота тревожно поджимается.  Что-то не так.  — Мегуми, — раздается разбитый голос друга.  — Юджи, — говорит темноволосый, сохраняя самообладание.  Подхватывая целлофановый пакет, выходит на громкий перекрёсток. Останавливается на тротуаре, ожидая зелёного света перехода. Вокруг стоят столпившиеся студенты, перекрикиваясь. Слышится женский заливистый смех. Нос улавливает сигаретный дым – какой-то тип закурил буквально в метре от Мегуми.  Он неприязненно морщит нос.  Мимо проносятся набитые битком автобусы, легковушки и скорая. С ее оглушающе воющей сиреной. Мегуми невольно поворачивает голову в сторону удаляющейся скорой, которую пропускают машины на трассе.  Через пару минут он уже будет у кампуса. Зайдет к Юджи и… Ему приходится напрячься так, чтобы расслышать обеспокоенный голос друга. А затем сердце пропускает пару ударов. Потому что:  — Мы едем в больницу. 

***

Мегуми не любил больницы.  Когда Годжо его привез со сломанной рукой – упал с велосипеда – маленький Мегуми заведомо знал, что будет неприятно. Неприятно не потому, что рука сломана, – это и так ясно. Неприятно, потому что любая больница ассоциировалась с абсолютной беспомощностью. Ведь врачи должны помогать, верно? Его мама, вроде как, и умерла по ошибке одного из таких «специалистов». Ей нужна была серьезная операция, но лечащий врач кормил таблетками до последнего. Убеждая, что поправляется. И клялся, что искренне верил в это. А биологический отец не стал слушать оправдания – его быстренько упаковали и забрали в полицейский участок за попытку умышленного увечья. С того момента вся семейная жизнь коту под хвост – бутылки, вечные сомнительные гости, пьянство, разруха.  И Мегуми, честно, его не винит. И зла не держит.  Так случилось. Благодаря ему, у Мегуми сейчас есть тот, кто роднее всех на свете.  А этот родной ржал безостановочно, обнимая ребенка за плечи и ведя в приемный покой. Умудрился руку сломать при катании на велосипеде, а не в школьных драках.  Однако руку ему вылечили быстро. И врач был достаточно компетентным. Знал, как обращаться с детьми – что можно сказать, а чего лучше не стоит. Когда такси останавливается на парковке у входа в новенькую в этажей шесть больницу, Мегуми скупо благодарит водителя за скорость и выскакивает из машины. Замечает припаркованный неподалеку серебристый седан спорт-класса. Вычищенный до блеска.  Вот как. Он уже тут.  Пробегает в стеклянные карусельные двери, наступая кроссовком в гадкую бурую лужу. Чувствует, как вода заливается сквозь сетчатую ткань обуви, добираясь до тонкой ткани носка. Сейчас все равно. Сердце бешено колотится, а в висках долбит кровь. Проходит контроль с металлодетектором, отмечая, что больница достаточно хорошо оборудована. Прямо как в фильмах – с охраной, приятной чистой регистратурой, комфортабельной зоной ожидания и витиеватыми растениями в горшках. Взгляд выхватывает знакомую белую макушку, а ноги уже сами ведут прямо к стоящей в длинном светлом коридоре фигуре в черном кашемировом пальто.  — Ребенок, — тянет уголок губ вверх, замечая приближающегося растрепанного Мегуми. — И ты приехал.  Мегуми кивает, подходя ближе. Становится рядом, нетерпеливо разглядывая лицо напротив. У Сатору в руках связка фруктов и шоколадное молоко – любимое Нобары. Видит в голубых глазах встревоженность. Годжо же по привычке закидывает руку ему на плечо, зарываясь в черные пряди. А Мегуми сглатывает.  Но вроде бы пронесло.  Кажется, Сукуна действительно молчит.  И это ощущается как гребанное затишье перед бурей. Тут же хмурится, на всякий случай освобождая плечо от протянутой руки родителя. Чем черт не шутит.  — Что случилось? — спрашивает. Сатору же облизывает пересохшие губы, цепляя Мегуми за рукав ветровки, и отводит чуть подальше от зоны ожидания приемного покоя, к лифтовой и стене с информативными табличками «Что делать, когда почувствовали себя плохо?» и «Как правильно предохраняться». — Юджи не умеет нормально объяснять.  Сатору шумно выдыхает, опуская руки вниз и сцепляя пальцы в замок. Смотрит своими пронзительными глазами и выдает:  — Как и ты.  Мегуми цыкает языком, мрачнея и отворачиваясь. Он приехал сюда, чтобы о себе поговорить?  Годжо сосредоточенно рассматривает темноволосого, проходясь сканирующим взглядом с ног до головы. Останавливается на сечке. Вскидывает бровь. Мегуми мысленно закатывает глаза, понимая, что придется выдумывать причину драки. А еще родитель замечает легкую куртку и осуждающе косится.  Нашел время. Мегуми лишь надеется на благоразумие своего родителя.  — У Нобары сотряс. Серьезный. Твои друзья, между прочим, все еще друзья, встряли в какую-то стремную историю ночью, — вкрадчиво доносит Годжо, заглядывая в лицо своего раздраженного ребенка, — а ты где был в это время? Позволишь поинтересоваться?  Мегуми злится. Чувствует, как его собственная злость трясется внутри. Бьется в грудной клетке. Скребется когтями, пытаясь вырваться наружу.  Где был он? Он, блядь, чуть не сдох первый раз в переулке, а затем повторно – являясь свидетелем самого жестокого и сверхъестественного убийства с элементами пиромании. А, ну и потом убийца проводил его домой и уложил в кровать.  — Спал, — скрипит зубами в ответ, смотря на родителя исподлобья. Ложь слетает с языка так легко, что Мегуми даже сам себе верит. — Это преступление?  — Нет, — качает головой Сатору. — Но… — В таком случае нечего лезть ко мне, — бесстрастно прерывает Мегуми, перехватывая удивленный взгляд блондина. — Я приехал не за этим. — Руки покажи, — требует родитель. А Мегуми чувствует себя школьником. Кривится, но все же поднимает кисти рук, демонстрируя зажившие раны на костяшках. Видит недовольство и… осуждение? В глазах напротив.  Сатору сводит брови к переносице. По-серьезному.  — Потом поговорим.  А темноволосый вдруг слышит звук опустившегося на этаж лифта за своей спиной и инстинктивно оборачивается, отходя в сторону. Серебряные металлические двери тихонько пиликают, а через секунду Мегуми видит весьма потрепанного Юджи в рваных джинсах и в теплой, но грязной толстовке с капюшоном и уродливым персонажем из какого-то мультипликационного сериала. Под глазом красуется фингал, а на носу ссадина. Волосы торчком.  Ничего себе. Он последний раз видел его таким в школьные годы.  Юджи, наконец, и сам замечает друга с Сатору за его спиной и делает шаг к ним.  — Всем привет, — вяло здоровается он, а Мегуми отмечает насколько у Юджи сломан голос. Сорван.  Кивает в ответ, оглядывая следы борьбы на одежде и удивляясь тому, как так совпало, что они оба умудрились попасть в «стремную» историю этой ночью.  — Как Нобара? — спрашивает блондин, вмиг оказываясь рядом и обхватывая дрожащего Юджи за плечи. Тот заметно расслабляется, хоть и переступает с ноги на ногу. Видно, что он пребывает в абсолютном шоке. До сих пор в состоянии аффекта. На секунду Мегуми ловит чужой обеспокоенный прозрачный взгляд. Затем Сатору вновь обращает внимание на Юджи, успокаивающе пожимая предплечье.  — Она молодец, — шепчет короткостриженный, разглядывая кафель больницы. Не поднимает головы. И Мегуми вдруг чувствует острое желание приобнять лучшего друга. Поддержать. Быть рядом. Не может.  Не сейчас. Не после того, что случилось ночью.  — Пойдемте, — кивает Юджи в сторону закрытых дверей лифта. — К ней уже можно.  Поднимаются молча. С приятной мелодией. Ту же самую мелодию слышат люди, потерявшие своих близких? Юджи шумно дышит, опираясь на гладкую поверхность стены лифта. Он выглядит как побитый щенок, выброшенный живодерами на улицу под проливной дождь. Глаза-бусины уныло застыли на месте, изредка моргая. Годжо же до сих пор держит в своей руке мягкую ткань толстовки, невесомо гладя большим пальцем. Переживает.  Мегуми чувствует, как шуршит ткань его ветровки при соприкосновении с дорогим пальто родителя. Чувствует чужое тепло и хмурится.  Почему ты молчишь?  Когда двери со звуком разъезжаются в стороны, Мегуми пропускает Юджи с Сатору вперед, плетясь следом. Мысленно приводит себя в чувства. Он, сука, в больнице, куда попала его подруга детства, а он думает лишь о том, почему молчит вечно пиздливый голос?  Очнись.  Мегуми ступает по мягкому покрытию третьего этажа. Проходящие мимо медсестры приветливо и мило улыбаются. Все одеты в чистую белую форму с бейджами и золотой эмблемой госпиталя. Достаточно располагающая обстановка. Особенно для тех, у кого есть хорошая страховка и большие возможности. Потому что в коридоре достаточно светло, а мягкие кресла с явно удобной спинкой только располагают к тому, чтобы присесть и подремать. Не пахнет антисептиком и стерилизацией со стопроцентным спиртом, как в более дешевых местах подобного рода. Тут даже стоят вендинговые автоматы с огромным выбором цветастых минералок и брендированными орешками в шоколаде.  Умер родственник? Черт, нам так жаль. Съешьте, пожалуйста, орешек и запейте минералкой в стекле.  Они вдруг тормозят возле одной из палат с закрытой дверью, когда на пути им встречается высокий мужчина в медицинском халате. А Мегуми размышляет о том, виделись ли они прежде. Его светлые волосы аккуратно зачесаны назад, только пару прядей выпадают на низкий ровный лоб. Пуговицы белоснежной рубашки застегнуты до самой горловины. Как он только не задыхается? Отутюженные брюки со стрелками подсобраны кожаным ремнем с тяжелой пряжкой.  — Приветствую, Годжо, — благозвучно говорит он, поправляя круглые очки. Мегуми останавливается по правую руку от врача, кидая взгляд на бейдж. Доктор Нанами Кенто. Серьезный. Видно, что профессионал. И видно, что надежный и знающий свое дело специалист.  Сатору жмет в ответ протянутую ладонь, приветливо и сдержанно улыбаясь.  — Добрый день, Нанами. Давно не виделись, — Сатору убирает руку обратно в карман, продолжая тянуть слабую улыбку. — Вот уж не знал, что снова свидимся при таких невеселых обстоятельствах. Кстати, я с Мегуми.  Доктор обращает внимание на темноволосого парня и вежливо наклоняет голову вниз в знак приветствия. Мегуми же в замешательстве. Они, что, знакомы? Переводит непонятливый взгляд на родителя, а тот снисходительно поясняет: — Это доктор Нанами Кенто, ребенок. Главный врач и прекрасный нейрохирург. Он когда-то давно лечил твою сломанную руку. Только вот в другой больнице. Эта будет поновее да поприятнее, верно, Нанами?  Тот еле заметно тянет уголком губ вверх, соглашаясь. — Ты так вырос, — между делом замечает Нанами. А затем достает зажатую подмышкой папку. Сатору тут же меняется в лице. Юджи тоже шевелится, пытаясь высмотреть, что там у доктора написано. Мегуми же переводит взгляд на занавешенные окна в палату. Здесь Нобара. Он чувствует. Становится не по себе от того, что накануне они поцапались. Не стоило хамить ей. — Что с ней? — кидает вопрос, боковым зрением отмечая, как внимательно за ним наблюдает Сатору.  Вот же лис.  Везде выследит. Ничего не упустит.  — Сейчас с ней все в порядке. Она отдыхает. Нам удалось нормализовать внутричерепное давление без хирургического вмешательства, — говорит Нанами, переводя сконцентрированный взгляд с Юджи на Сатору. — У нее было локальное кровоизлияние в мозг в височных полюсах. Вы должны понимать, что это все достаточно серьезно.  Сатору все еще приобнимает Юджи, который взволнованно выхватывает каждое произнесенное доктором слово, надламывая брови. Мегуми же смотрит прямо на Нанами, который параллельно кивает проходящим мимо коллегам. В этом отделении так мало посетителей – только одна бабуля, читающая ежедневную газету. — Я настаиваю на том, чтобы Нобара пробыла под моим строгим контролем минимум две недели. После этого я проведу полное обследование еще раз и затем решу, необходимо ли дальнейшее наблюдение. Годжо, девочка молодец, это факт, — деловито убирает листы в папку, сцепляя пальцы. Снова поправляет очки. — Однако, может ли мне кто-то поведать полную историю получения такой тяжелой травмы?  Сатору тяжело вздыхает, вопросительно смотря на Юджи. Мегуми ловит потерянный взгляд друга. Прочитывает его. И тут же отвечает, не глядя на врача: — Дайте нам время. Он придет в себя и обязательно все расскажет, да, Юджи?  Тот благодарно кивает, виновато поджимая нижнюю губу.  Черт с ним.  Ему действительно нужно время.  Сатору мягко хлопает Юджи по спине, а затем уводит Нанами, переговариваясь о чем-то своем. Словно старые добрые друзья. Они, кажется, учились вместе. Мегуми движением подбородка показывает в сторону кресел, а Юджи, понурив голову, плюхается на одно из них.  Рядом приземляется пакет со стиральным порошком, а затем и сам темноволосый. Друзья молчат. А тишина вокруг них нисколько не давит и не сковывает. Неловкой паузы не возникает. Возникает лишь безграничное понимание и застывшие непроизнесенные слова поддержки. «Я здесь».  Юджи опирается локтями на свои колени, собирая пальцы в замок и кладя на них лоб. А Мегуми от нечего делать рассматривает двери в палаты. Автоматы с едой. Стойку регистрации чуть подальше с миловидной девушкой. К ней как раз направляются Сатору с Нанами. Последний действительно припоминается Мегуми. Он помнит, как необычайно быстро срослись кости после этого нелепого падения с велосипеда. Нанами хочется доверять – он из тех специалистов, при взгляде на которых чувствуешь навязчивое желание изложить всю свою подноготную и проплатить встречи на год вперед.  — Рад тебя видеть.  Мегуми не спеша поворачивается в сторону голоса.  Он тоже. Как будто бы миллион лет не виделись.  — Слушай, ты… прости меня, — легко говорит Юджи. Мегуми чувствует себя полным мудаком. Снова. Замолчи, Юджи. Давай не сейчас. — Мне не стоило навязываться.  Мегуми ведет плечом, будто бы отмахиваясь от ненужных извинений.  Юджи, ну черт возьми.  Почему ты такой простой. Снова делаешь вид, как будто ничего не произошло.  А Мегуми ни слова не может выдавить. И за это готов сам себе набить морду. — Я тебе звонил с утра. Не разбудил? — спрашивает, подставляя ладонь под щеку и устало разглядывая Мегуми. Тот лишь отрицательно качает головой. — Мегуми, там такое было… — прикрывает глаза, жмурясь. Темноволосый следит за активной мимикой своего друга одними глазами. Расслабляется в кресле, упираясь спиной в мягкую поверхность и откидывая голову назад. Показывает, что слушает. — Мы решили просто тихонько посидеть в баре, как и всегда, — со вздохом начинает короткостриженный, открывая свои бусины и впечатываясь в холодные глаза сбоку. Мегуми кивает, мол, продолжай, Юджи. Что же у вас было, Юджи. — Нобара перепила. Впервые так, чуть ли не до потери памяти. Я даже думаю, что ей подмешали чего в баре. Хотя я всегда рядом был. И Юта с Маки с нами сидели. Мы долго общались, нам вроде как даже весело было. Но потом Нобара отошла, ну, носик припудрить там, — Мегуми хмыкает, наблюдая за смущенным Юджи. — Ее долго не было, и Маки пошла за ней. Мы с Ютой вышли на улицу проветриться и протрезветь. Я, честно, не сразу допер, что завязывается потасовка. Из-за чего – так и не понял. Все так глупо получилось, Мегуми. Обычная пьяная драка. Девочки против девочек. Какие-то две хабалки наехали на Нобару еще в туалете. А их хахали на выходе подхватили. Зная нашу Нобару, она не осталась в долгу. Только вот у одной из этих бабищ был стакан. Такой, знаешь, тяжелый. Полный дрянного пойла. Ее оттаскали за волосы. Опрокинули через стол. Черт, да у кого бы сотряса не было? Я поздно подоспел – к нам другие посетители подбежали, попросили помочь. Маки одна от всех отбивалась. Мы даже криков не слышали. Зато этих козлов мы хорошенько потрепали на улице. Так глупо, да? Если бы… если бы ты был рядом, вероятно…  Мегуми спокойно встречает прямой разбитый взгляд. Если бы он был бы рядом, то что? Вряд ли бы что-то изменилось. Нобара с кулаками ни на кого не полезет просто так. Даже в пьяном состоянии.  Спать под мостом – это одно. Драться одной против нескольких человек – другое. Здесь и мотив нужен здравый. И Мегуми вдруг думает, что знает ответ. Нобара за себя так не встанет, как за…  — Юджи, — зовет Мегуми. Короткостриженный виновато выдыхает и, следуя примеру темноволосого, откидывается назад и трет ладонями лицо. — А эти люди пересекались с вами в течение пьянки?  Юджи закидывает руки за голову, упираясь в потолок покрасневшими глазами. Вспоминает.  — Кажется, да… Потому что одна из этих сучек навязчиво хотела танцевать с нами, — пожимает плечами. Мегуми прикрывает глаза, удивляясь тупости своего лучшего друга. Господи. Ну и придурок.  — С вами или с тобой?  — А? — переспрашивает Юджи, не понимая, к чему клонит Мегуми. Задумчиво чешет подбородок. — Со мной. Я отказался. Блин, да ты б ее видел. С ней даже Панда бы отказался. А что?  — Ты сам не догадываешься? — терпеливо спрашивает Мегуми, ожидая, что Юджи сам допрет. Но тому, видимо, дается с огромным трудом любое размышление. Темноволосый его понимает. Прекрасно понимает. — Я думаю, тебе лучше самому спросить у Нобары. Когда ей станет получше.  Короткостриженный отстраненно кивает, все еще витая где-то в своем мире. Мегуми снимает ветровку, кидая ее на кресло рядом. Замечает Сатору у стойки регистрации. Все еще треплется с Нанами и девчонкой шатенкой. Ее Мегуми тоже, кажется, припоминает. Встает с места, вытягиваясь и разминая шею.  — Я сейчас приду. Кофе принести? — спрашивает у Юджи, смотря на того сверху вниз. Тот кажется бесконечно задумчивым, как будто задачку со звездочкой решает.  Да-а, я тут тебе не помощник, думает Мегуми. Эта задачка вам на двоих. Дожидается короткого кивка головой и не спеша уходит в более заглушенную сторону в поиске санузла и, собственно, автомата с кофе. Знает, что в таких оно всегда отвратительное, но и ледяную минералку пить не хочется.  Идет по длинному коридору, не натыкаясь ни на одного посетителя. Изредка проносятся медсестры с баночками и документами. И все как на подбор – симпатичные, милые и приветливые. Мегуми поворачивает за угол и, наконец, видит эти автоматы, а напротив них туалетные комнаты.  В десяточку.  Коридор полностью пустой и тихий. Что-то тихо жужжит, а где-то слышится отдаленный приглушенный разговор. У кого-то в палате работает телевизор с новостной программой.  «Сегодня ожидается выпадение осадков. Будьте аккуратны на дорогах».  Делая очередной шаг вперед, темноволосый останавливается на месте, как вкопанный.  Потому что – привычно.  Потому что – знакомо.  Потому что – присутствие. Короткие волоски на загривке поднимаются, запуская необратимый процесс – по позвоночнику вниз и обратно. Мегуми косится влево, в рабочее помещение с выключенным светом. Сердце падает в пятки. Не заметил.  Он, блядь, даже и не думал.  Какое-то подсобное помещение с открытой дверью. Где урчит аппарат стерилизации воздуха.  И где во мраке вдруг мелькает алый цвет хищных глаз.  Он не успевает и вздохнуть, как сильные руки хватают его за высокий ворот свитера, затаскивая внутрь и захлопывая дверь с табличкой «вход только для медицинских работников».  Мегуми беспомощно хлопает глазами в темноте, когда его придавливают к стене подсобки, а одна из рук Сукуны оказывается на шее, не давая дернуться или увести взгляд. Вторая задирает свитер, обнажая прохладную кожу на тазобедренных косточках. Две других закрепляют запястья за спиной, придерживая и умудряясь ласково гладить поясницу. Как огненная песчаная буря. Выбивает дыхание. Лишает кислорода. Жалит кожу. Нет. Нет. Нет. Только не это, блядь! Мегуми слышит ровное влажное дыхание. Словно в замедленной съемке наблюдает, как ухмылка сверху становится шире и шире, обнажая идеальный ряд зубов с клыками. Блядский изгиб полных губ. Искаженные от движения лицевых мышц татуировки.  Прищуренные глаза напротив похабно сияют, поедая ошарашенные синие.  Вот же чертовщина.  — Знаю, что скучал, — мурлычет Сукуна, наклоняясь ниже. Низкий голос привычно скользит внутрь, отдаваясь мелкой дрожью в теле. Мегуми на пробу дергается, пытаясь вырвать запястья. Ну, разумеется, нереально. Разумеется, бесполезно.  — Отпусти, — требует тихо, сводя брови. Испепеляет убийственным взглядом. Понимает, что это ни черта не помогает, когда хватка на собственной шее усиливается, а его подбородок насильно приподнимают вверх.  И снова нос к носу.  И снова сбившееся дыхание Мегуми и яростные попытки сопротивления.  Сукуна хрипло смеется.  — Тише, — предупреждает, скалясь, словно дикий кот, — будет так нелепо, если сюда зайдет какая-нибудь медсестричка и обнаружит тебя одного. Прижатого к стене. Сопротивляющегося изо всех сил. О чем она подумает, как думаешь? А потом и папаша прибежит. И болван этот тупоголовый. И все почему? Потому что малыш Мегуми боится темноты. Мегуми сжимает челюсти, злобно морщась. Пытается двигаться, но его лишь с новой силой перехватывают сзади. Запястья быстро затекают, а зажившие раны вновь надрываются. Рука на талии скользит под теплым свитером по дрожащей коже вверх, обводя контуры выступивших реберных косточек, к груди и обратно. Обманчиво ласково. Щекоча и дразня. Сердце изводится, предательски учащая пульс. Становится безумно жарко, а лоб покрывается испариной. — Точнее, притворяется, что боится, — поправляет сам себя, бархатисто выдыхая в покрасневшее ухо. Возвращается на место, рассматривая злющие синие глаза и обрамляющие их длинные подрагивающие ресницы.  — Пошел ты, — рычит в нахальное лицо напротив, загнанно дыша. Черт, он как мышь в ебучей мышеловке. Без ебучего сыра.  Кидает быстрый взгляд на маску. Отмечает, что уже совсем и не пугается этого деревянного нароста. Лишь бесится, потому что не может и движения сделать. Кулаки чешутся врезать ему. Вчера не находил у себя такого желания. А вот сейчас. Сейчас самый подходящий момент.  — Куда? Только придумай что-нибудь смекалистое. На хер я так и не ходил. Но вот ты можешь, — играется Сукуна, оказываясь все ближе и ближе. Мегуми встречает дьявольский взгляд красных глаз своим – непробиваемым. Только чертовых пляшущих бесов он остановить не может. И замечает, как Сукуна с легкостью распознает истинные намерения, самодовольно ухмыляясь. И Мегуми не уверен, какое из намерений у него преобладает. Въебать уебку или… Твою мать. Жарко. Адски жарко.  Дыхание сбивается. Воздух становится до жути накаленным и заряженным.  — Ты будешь последним, кто об этом узнает, — выплевывает практически в губы напротив. И получается как-то жалко и слабо. Ведь хотелось со всей ненавистью. Со всей злостью.  Сукуна лишь насмешливо поднимает бровь вверх. — Нет, малыш, ты ошибся, — шепчет низким голосом. Мегуми чувствует, как горячие мягкие губы шелково касаются собственных. И он, вашу мать, борется с навязчивым желанием податься вперед. И прижаться. Почувствовать. Впустить. Сглатывает слюну, наблюдая за движением губ из под приоткрытых век. Судорожно дышит. Ощущает, как вся кровь в теле останавливает привычное движение и направляется к полувставшему члену.  Вот дерьмо. Это все сказывается недосып.  И состояние аффекта после ночи.  И, блядь, его девственность.  Рука под свитером убийственно медленно ползет вниз, цепляя резинку трусов. Мегуми дрожит и пытается увернуться от касания, но Сукуна иронично хмыкает, удерживая стройное тело на месте. Скользит дальше, надавливая острыми ногтями на нежную кожу и заклиная табуны мурашек нестись по всему телу, вызывая трепет и подрагивание в пальцах ног и рук. А Мегуми лихорадочно выдыхает в этот блядский изгиб губ, приоткрывая рот, когда Сукуна тянется глубже и обхватывает сильными пальцами половинку ягодицы, сжимая и оттягивая. Впиваясь когтями. Все. Сколько раз он повторил, что он болен?  Он, блядь, болен.  Потому что:  — Я буду первым. Во всем.  Потому что:  — Будь послушным мальчиком.  И Мегуми не понимает, кто из них срывается первым. Они остервенело сталкиваются зубами, а собственные губы с легкостью поддаются и приоткрываются, когда Сукуна накрывает своими. И это даже больно, потому что Сукуна кусает нижнюю губу, чуть оттягивая и всасывая. А затем требовательно впивается и углубляется в горячее, мокрое, желанное. Лижет, словно Мегуми самое сладкое на земле. Сердце разрывается от бешеного ритма, а внизу живота завязывается сжимающий и покалывающий узел. И так безумно сладостно тянет, что Мегуми теряется. Снова. Складывая оружия. Потому что Сукуна вожделенно склоняет голову вбок, проникая еще глубже и вырывая приглушенный тихий стон из сжатой груди. А темноволосый плавится под такой высокой температурой. Задыхается. Перестает дышать. Теряет опору под ногами. Ныряет в бездну. Привязывает себе к горлу веревку с кирпичом и прыгает в черную пучину.  Полный пиздец.  Сукуна разрывает поцелуй, резко отстраняясь. Мегуми не успевает ухватить момент, инстинктивно тянется за исчезнувшим теплом, раскрывая зажмуренные глаза. Яростно изламывает брови, прикусывая влажные губы.  Вот же говнюк. Облизывается.  С самой похабной улыбкой, которую только видел Мегуми. Замечает, как зрачки напротив расплываются, превращая блядски прищуренные глаза в омуты.  Сукуну ведет, и именно это подстегивает Мегуми больше всего. Распаляет. Цепляет.  Черт возьми.  Он оказывается пиздецки его хочет.  — Если сюда кто-нибудь зайдет, мне придется его убить, малыш, — хрипло предупреждает Сукуна, а затем отпускает запястья и шею Мегуми, все еще стоя на том же месте и бесконтрольно плотоядно облизываясь.  И у Мегуми перед глазами опускаются шторки.  Срывается чека. Выдирается ограничитель к чертям собачьим.  Невыплеснутый ночью адреналин въебывает не по-детски, настырно ища выход. И Мегуми дает ему шанс, когда становится на носочки. Притягивает Сукуну одним движением за крепкую шею, впивается короткими ногтями в темную кожу на затылке и размашисто мокро припечатывает нахальные губы своими, прижимаясь грудью к разгоряченному телу.  Еще. Сильные руки с готовностью подхватывают под поясницу, и Мегуми обвивает сильный торс Сукуны длинными ногами, скрещивая лодыжки за спиной. Зарывается обеими руками в короткие розовые пряди, пылко встречая язык Сукуны в своем рту. А дьявол, который снова вдавливает Мегуми в стену, опускает две крупные ладони на ягодицы. Сжимает до дрожи в коленях.  Еще. Третьей ныряет под свободную шерстяную ткань, а четвертой оттягивает смоляные мягкие пряди и давит на затылок, углубляя поцелуй.  И это полный отлет.  Мегуми не может сдержать позорного звука в чужой ухмыляющийся рот, когда собственный член зажимается между телами, потираясь о твердую ткань брюк. Налитая головка упирается в жесткую ширинку, и Мегуми ерзает, провоцируя желаемое трение.  Еще. Пожалуйста. Господи, только бы не сказать этого вслух. — Не знал, что ты такой нетерпеливый, — шепчет Сукуна, скалясь.  — Заткнись, — едва слышно огрызается Мегуми, как его тут же тянут за волосы назад.  — Пора бы научить тебя уважать старших. И Мегуми откидывает голову, открывая доступ к фарфоровой шее с бьющейся в припадке жизненной венкой. Сукуна, не медля ни секунды, вгрызается в нежную кожу сбоку, а Мегуми растворяется, балансируя на грани жгучей боли и ненормального удовольствия. Живот поджимается, а все мышцы сводит легкой судорогой.  Ебать.  Он и поверить не может в то, что сейчас здесь творится.  Он и поверить не может в то, что ему это безумно нравится.  В заряженном воздухе так явно ощущается удушающий запах секса. Сандала. И пепла. Тяжело дышать.  А Сукуна увлеченно вылизывает солоноватую кожу, щекоча кончиком носа.  Внезапно Мегуми дергается, отшатываясь, словно ошпаренный. Что-то… что-то произошло. Видит в темноте смеющиеся красные глаза, но из-за застилающего разум ебанутого возбуждения он не может прийти в себя. Хаотично рассматривает лицо напротив. Господи, да в чем дело.  — Я тоже умею удивлять, — заговорчески шепчет Сукуна, наслаждаясь смущением Мегуми. А тот опускает взгляд вниз и замирает в горячих руках, не смея пошевелиться.  Это…  Это что-то нереальное.  Запредельное. Он и не заметил, как Сукуна развязал свое тяжеленное кимоно. Оно приспустилось с крепких мускулистых плеч, и Мегуми только сейчас завороженно разглядывает черные татуировки, синхронно рассекающие широкую грудь. Переводит обдолбанный взгляд вниз и видит. Он в полном ахуе от того, что именно видит.  Рот, твою мать.  Такой, обычный.  Такой же, как и сверху.  С идеальным рядом белоснежных зубов со скошенными клыками. С влажным юрким языком между ними. И этот влажный юркий язык снова лижет подтянутый оголенный живот Мегуми. Он моргает пару раз для того, чтобы удостовериться в реальности. Сукуна хрипло посмеивается, жадно прислоняясь полными губами к румяной скуле ошарашенного темноволосого. Больное воображение тут же рисует довольно живописные картины, как этот рот можно использовать. Мегуми заливается краской пуще прежнего, а Сукуна громко хмыкает.  Это что-то за гранью.  — …ахереть, — лаконично выдаёт он, переводя взгляд потемневших синих глаз на Сукуну. Дрожащие руки бессознательно перебирают короткие жесткие пряди, а затем одна решительно опускается на твердые плечи.  Плевать.  И Мегуми впервые рискует коснуться, кусая щеку изнутри. И Сукуна впервые позволяет, гладя и сжимая ягодицы через плотную ткань брюк.  Ладонь обжигает. Но он безудержно ведет по линиям тату вниз, хватаясь крепче за шею. Притираясь ближе. Выгибая позвоночник. Касаясь толстой эластичной кожи.  Ближе.  Еще ближе.  Пожалуйста, ну. Беспрерывно наблюдает за реакцией на скуластом лице. И ему так нравится то, что он видит. Расширенные зрачки. Голодные красные глаза. Раздувающиеся крылья хищного носа. Изгиб зацелованных губ. И то, что он слышит. Шумное дыхание. Приглушенное рычание.  И… Омерзительная трель своего мобильного.  Разрывает карман брюк, раздаваясь бешеной вибрацией.  И это нехило отрезвляет.  Окатывает ледяной водой, остужая пыл. Мегуми резко дергается, а Сукуна неожиданно нежно выпускает его на пол, с интересом разглядывая темноволосого с ног до головы. Мегуми недовольно хмурится и облизывает пересохшие тонкие губы. Черт. В ушах так звенит, что трель и вибрация раздаются, кажется, где-то в другой вселенной. За пределами досягаемости. И лучше бы, блядь, так и было. Глаза чуть слезятся от переизбытка прожитых эмоций. Он взбудораженно косится в сторону тени, как Сукуна выдает, опускаясь на тон ниже: — Я бы его уничтожил. Хочешь? Мегуми отрешенно мотает головой. С трудом выуживает телефон дрожащими пальцами, чуть ли не разбивая сенсорный экран, вдавливая красную иконку. Сатору. Разговора не избежать. Мегуми трет глаза вспотевшей ладонью, закусывая нижнюю губу. Член стоит так, что аж больно. Оглядывается на Сукуну, замечая только алчный и голодный блеск красных глаз.  Он явно не в духе.  И зол.  Мегуми жмурится, возвращая зрению прежнюю ясность.  Да, и он сейчас сделает только хуже, но иначе поступить не может. Кидает обглоданную кость бешеному псу. Одергивает низ теплого свитера и молниеносно тянет прохладную ручку двери на себя, выскакивая из подсобки на безопасное расстояние. Оглядывается по сторонам, как сумасшедший. Весь растрепанный. Мокрый. С лихорадочным алым румянцем. И стояком.  Благо, здесь ни души. Слух, наконец, улавливает посторонние звуки. И снова – приглушенные разговоры. Работающий телевизор. Чьи-то шаги.  Не может увести взгляда от темноты помещения. Слышит рычащее раздраженное дыхание. Блядь, Сукуна реально в гневе.  И Мегуми панически облизывается. Ощущает этот терпкий вкус во рту. Ощущает, как собственный язык впитывает, а слизистая всасывает его в себя. Ощущает, как от этого вставляет не хуже алкогольного опьянения. Не хуже выкуренного забористого косяка.  Его как магнитом обратно тянет. И он едва удерживается на месте, чувствуя себя матерым наркоманом на игле. Еще доза. Еще. Еще.  Господи.  Надо срочно прийти в себя.  Поджимает губы и с трудом делает шаг вперед. А затем медленно переставляет ноги, словно снова учится ходить. Прислушивается к эху собственных шагов в пустом коридоре, удерживая концентрацию. Последний раз перед входом в туалетную комнату оборачивается назад.  Унимает биение своего сердца. И присутствие притихает.