Покуда луна освещает тьму

Он бежит по сырой земле лишь бы добраться. Лишь бы успеть, лишь бы оказаться на поляне под ослепляющим лунным светом. Хватается за шероховатый ствол дерева, мимолетом оглядывается. Да твою же мать. В икрах зудит и тянет. Еще чуть-чуть и их сведет судорогой, а темноволосый упадет навзничь. И окажется прекрасной легкой добычей. Отталкивается изо всех сил, вновь делая шаг вперед и срываясь с места. Сколько он уже бежит? Без понятия. Кажется, что целую вечность. И эта гребанная поляна никак не показывается из тени древнего леса. Собственные пятки разбиты в кровь – разорванные кроссовки он скинул еще черт знает сколько назад. Диафрагма разрывается от недостатка объема легких для воздуха. И каждый вдох разрезает трахею, а Мегуми может явно чувствовать характерный железный привкус во рту. Хотелось бы открыть третье дыхание – второе уже стерлось, как резина старого пикапа. И в данную секунду этот пикап стремительно летит в бездну из-за отказа тормозов. В ушах ритмично стучит от натуги. Голова ужасно кружится. И уже становится крайне невыносимо сохранять и держать контроль. Он выдохся еще минут пятнадцать назад, хрипя и задыхаясь, как загнанное животное. Мегуми вдруг понял, что он не боится преследователя. Он ужасно боится потерять эту витальную ниточку. Нить его ничтожно короткой жизни. Вспоминается улыбка Сатору. Глаза-бусины его лучшего друга. Заливистый смех Нобары. И этого хватает с лихвой для того, чтобы снова начать бежать. Не обращать внимания на забитые мышцы. Одежда липнет к телу, насквозь пропитываясь ледяным потом. Мегуми бежит, не оглядываясь. Не смотря под ноги. Жмурится до рези перед глазами, когда наступает на какую-то погнутую корягу. Прикусывает себе язык, чтобы не заорать от боли. И все равно продолжает бег. И все равно держит ровную скорость, не сбавляя и не давая себе поблажек. Где-то рядом гадко каркают черные вороны. Замечает, как перед ним выстилается прямая тонкая тропинка с редкими упавшими погнившими шишками и ветками. По обе стороны – стены из сухих мрачных деревьев. Бурые ветки сломаны, как и сам Мегуми. На одной из них сидит черный ворон, наклоняя маленькую круглую голову то в одну, то в другую сторону. Предупреждает. Вымученный мозг судорожно дает сигнал «опасно», а ноги уже ведут вперед. Плевать. Потому что впереди, словно белый свет в конце туннеля, он наконец видит ту самую заветную поляну. Ту самую – с лунным светом. Сквозь шипение и свист слух улавливает громкий раскатистый смех за спиной. Кровь бьется в висках в унисон с бешеным стуком сердца. Черт, да оно может запросто разорваться. Но Мегуми поджимает губы и изламывает брови в немой судороге, делая несколько рывков вперед. К безопасности. К свету. К предсказуемости. Не оборачивайся. Обернулся – труп. А в следующую секунду хватается за толстую кору стоящего рядом дерева, резко останавливаясь. Втаптываясь в сырую землю разбитыми стопами. Он давно их не чувствует. И, твою мать, он не может сделать ни одного движения. Замер, словно скульптурная статуя развращенного мастера. Потому что только конченый человек смог бы вылепить такое. Мегуми видит перед собой заветную поляну. Метр – рукой подать. Рвется, как пойманная в металлическую клетку вольная птица. Грудью вперед. Заходится в жутком кашле, когда понимает, что сопротивляться бесполезно. Лес его не отпустит. А может и не лес это ни черта. Темень такая, что он сам не знает, как смог выбежать хотя бы на эту злоебучую тропинку. Мегуми сплевывает кровавый сгусток, морщась и трясясь, словно перед последним вздохом. Поворачивается назад. Блядь, он поворачивается назад. Потому что дальше ему не позволено. Потому что впереди – так далеко, а сзади – так близко. Исподлобья смотрит в темноту. Не удивляется, когда видит блядский прищур и ухмылку чеширского кота. Не удивляется, когда собственное сердце заходится в рваных судорожных циклах. Не удивляется даже тогда, когда дрожащие пальцы скользят по острой поверхности древнего извилистого дерева вниз, а руки опадают от бессилия. А прищур и ухмылка все ближе и ближе. А шумное дыхание все влажнее и влажнее. Когда Мегуми улавливает и высокую фигуру, и деревянную маску, он все еще стоит на дрожащих от усталости ногах. Он все еще храбро смотрит в глаза напротив, не моргая. Он все еще Мегуми. Но когда пепел скользит в собственные пазухи, а в собственных ушах звучит хищное рычание, Мегуми теряется. Теряется, потому что падает. Падает куда-то в черное бездонное болото, которое затягивает и затягивает, пока сопротивляющееся тело не выдыхается, а бледное лицо не заливают зловонные воды. Мегуми расслабляется, потому что, кажется, он все же выныривает. Выныривает не на поверхность, а на другую сторону. И на этой другой стороне он с облегчением выдыхает, когда теплые руки держат его крепко, притягивая к сильному телу. И на этой стороне он с облегчением выдыхает, когда чужие губы исступленно и жадно накрывают собственные, единым широким движением языка раскрывая и углубляясь внутрь. Его, кажется, трясет. И разлепляя заспанные глаза, он сталкивается с пустым белым потолком. Адских усилий стоит разжать сцепленные пальцы на взбитых простынях. И выдохнуть. Точно, выдохнуть. Потому что он, походу, и не дышал даже. Горло саднит, а в ушах до сих пор стоит звук биения измученного сердца. Загнанно дышит, но не спешит садиться. Ладонями трет лицо, замечая, как на длинных ресницах скопилась влага. Глаза жжет непомерно. Мегуми сипло дышит, все же убирая руки от лица и прислушиваясь к звукам вокруг. Окно в комнату приоткрыто, а во врывающемся воздухе точно присутствуют свежие нотки дождя и мокрого асфальта. И верно. Дождь барабанит по крыше жилого корпуса, заглушая все остальное и вновь усыпляя. Замедляя время. Возвращая контроль. И ясное сознание. Мегуми хватает мобильник, мысленно ругая себя за то, что не поставил на зарядку. Твою мать, он проспал первую пару. С этим старикашкой по экономике. А еще он забыл сделать курсач. Забыл! В жизни не забывал про домашку. Сон тут же как рукой сгоняет. Темноволосый срывает с себя еще теплое и мягкое одеяло, вскакивая с кровати. И замирает, не в силах оторвать взгляда с пола спальни. Он голый. Ебать. И вместе с достаточно живописными картинами прошлой ночи в пробужденном сознании пробуждается и этот чертов… — Как потчевалось, Ваше Вкуснейшество? — мурлычет внутри, хрипло смеясь. Мегуми яростно распахивает шторы, не заботясь о том, что его может кто-то увидеть из жилого блока напротив. Такого сонного, растрепанного и, блядь, голого. Намеренно игнорируя Сукуну в своей голове, натягивает белье с классическими брюками, которые сейчас вряд ли походят на классические – они были смяты в общий ком на пустующей кровати. Шарит рукой в шкафу, вытягивая первую попавшуюся толстовку. Его убьют за отсутствие формы. — Малыш Мегуми, ночью ты был более разговорчивым. Неужели мне каждый раз нужно поддаваться искушению, чтобы общаться с тобой? — с интересом спрашивает внутри. А Мегуми безумно злится. Чертыхаясь под нос, когда опрокидывает ночник, стоявший на тумбочке, – тянулся за телефоном. Он с треском разбивается и лопается, как первая граната зелёного солдата на передовой, которая, похоже, была последней вещью в его руках. — Твою мать! — наступает на осколок в попытке пройти к стоящим возле шкафа кроссовкам. Стопу саднит так, что Мегуми жмурится и проклинает это утро. И себя. За то, что случилось ночью. Боже, лучше бы это было сном. — Признаю, я и не против, — рассудительно продолжает вещать внутри, — но, знаешь, хотелось бы по утрам слышать нечто вроде «ночь была отпадная, дорогой». Или «доброе утро, я так скучал». Или «теперь моя очередь тебе отса…» — Рот закрой! — рявкает Мегуми, чувствуя, как кончики ушей пылают, а щеки уже так знакомо алеют. Он и не знал, что способен на такое. А этот подонок тихо смеется, разгоняя табуны мурашек по затылку. — Вчера ты не хотел, чтобы я его закрывал, — низко шепчет. И Мегуми спотыкается на ровном месте, едва удерживая себя от позорного падения на пол. Хватает сумку, некогда отброшенную со всей дури, бросает туда первые попавшиеся тетради, ручку и зарядный провод. Молится всем богам, чтобы старик впустил его на пару. Совсем не хочется страдать на экзамене, словно он ни разу в жизни учебника не открыл. Откуда-то взявшийся комплекс отличника не раз спасал Мегуми от пересдач, куда с завидной постоянностью попадал Юджи. И попадал впросак – куча вопросов, унижения и сравнения с другими более старательными студентами. В их рядах ходил Мегуми. И менять компанию ему совсем не хотелось. Черт, Юджи. Мегуми включает свет в ванной, быстро ополаскивает лицо холодной водой и зачесывает волосы назад. Оглядывает себя, отмечая отсутствие синяков под глазами и уставшего вида. Выглядит так, как выглядел Юджи после «веселых» пьяных ночей в женской компании – как будто его хорошенько… — Я всегда рад помочь от бессонницы, малыш Мегуми. Я же говорил: тебе нужно лишь хорошо попросить, — насмехается Сукуна. А Мегуми раздраженно отмахивается рукой, продолжая всматриваться в свое отражение. Что-то бесповоротно в нём менялось, и он не понимал, что именно. Волосы стали темнее, глаза мрачными. И весь он какой-то ощетинившийся. Сторожевой пес. Заебанный своей нелегкой жизнью. Заебанный незваными гостями, которые выманивают его из теплой будки на мороз, чтобы потрепать по гладкой голове. Вот только доверчиво протягивая руку, натыкаются на оскал и светло-розовую пену у рта. Но взгляд падает на свою фарфоровую шею и увиденное захватывает дух. Настолько, что Мегуми упирается ладонями о керамическую раковину и неверяще приближается к зеркалу. На ровной белой коже явный укус с кровоподтеками. Иначе говоря, его первый засос в жизни. И Мегуми моргает несколько раз, чтобы убедиться в увиденном. Господи, боже. Он реально не спит? Это пиздец. — Нравится? — с гордостью интересуется Сукуна. Мегуми слышит, как тот похабно ухмыляется. Но самому ему совершенно не весело. Совершенно не прикольно. Он уже предвкушает лист опросника и визг Нобары «кто она?!». Вот только это ни черта не «она». Губы белеют. Он понимает, что это означает. И в то же время не понимает совершенно ничего. — Думаешь, как представить меня своим друзьям? О, малыш Мегуми, не переживай. Я могу сделать это самостоятельно. И Мегуми ощущает дикую неистовую ярость, которая все это время ждала выпуска на свободу. Как испанский осатанелый бык перед корридой. Красная тряпка вот – звучит внутри. Звучит провокационно. Звучит неправильно. Следующее, что ощущает Мегуми, это острую режущую боль в правой руке. Потому что собственный кулак летит в зеркало, впиваясь кожей в разбитое стекло. Оно рассыпается медленно, по кусочкам. Со звонким звуком падая в раковину, а бордовые капли расплываются, смешиваясь с водой. Как акварельная краска. В младших классах в школе, вспоминает. Сатору ему купил – наверное, это была первая покупка отца сыну. А потом Мегуми не ощущает ничего. Убирает руку со спокойным выражением лица. Он настолько, черт возьми, вымотался, что не замечает возникшей несколько секунд назад боли? Хмурится, подставляя кулак под струю ледяной воды. Внимательно смотрит, как из нескольких мест на острых костяшках скатываются редкие алые ручейки с тыльной стороны кисти. Красиво. Голос внутри молчит. Подавись. Мегуми хмурится, выключая воду и понимая, что никакой боли нет. Он много раз так делал – особенно подростком. Не то чтобы он разбивал все зеркала в доме, нет. Просто он много раз использовал свои кулаки и знает, каково это бить в рожу или по твердым предметам. Это только так кажется – ударил со всей силы, чуть поболело и прошло. Сатору раза три лечил руки своему ребенку, когда тот слишком заигрывался в геройские игры в школе. И каждый раз был не то вывих, не то растяжение. И каждый раз болело так, что Мегуми выть и лезть на стены хотелось, а Сатору с неприкрытым беспокойством вился вокруг с мобильником в руке – номер скорой на быстром наборе. Сейчас же темноволосый вытирает руки о махровое полотенце, отрешенно замечая, что кровь остановилась. — Какого… — бормочет, оглядывая свою кисть. На которой не осталось ни царапины. Он спятил. Господи, он двинутый. — Не благодари, — ухмыляется Сукуна. А Мегуми выводит из ступора раздавшийся в ту же секунду телефонный звонок. Точно. Пара. Проспал. Старик. Мегуми на ходу закидывает сумку на плечо, не глядя сбрасывая входящий вызов. Позже. И рука позже. Он уже мало чему может удивиться. Хлопает дверью и бежит по коридору, отмечая про себя, что все лампочки на месте. И все работает в штатном режиме. Ничего не изменилось. Мир не перевернулся после встречи с Сукуной. Никто не умер. Группа студентов о чем-то оживленно болтает возле большого окна с видом на внутренний двор, а Мегуми несется мимо них, чуть ли не снося стоявшего на проходе зеваку. Темноволосый взлетает по лестнице вверх, к аудитории и на мгновение замирает перед тем, как коротко постучать и войти. В аудитории темно, свет приглушен, а интерактивная доска показывает очередную гениальную презентацию. Тусклый свет от экрана падает на поток присутствующих. Сегодня довольно много людей – как назло. И Мегуми не рискует поднять взгляд вверх – к их последнему ряду. Черт. Первые парты с осуждением кидают осуждающие взгляды на вошедшего, цыкая языками. Господи, им действительно интересен этот предмет? Мегуми смотрит лишь на старика, стоящего на кафедре и уныло разглядывающего встрепанного студента. В его руках планшетка со множеством листов. С такой же скучной информацией как и его рожа. — Прошу прощения за опоздание. — Твердо говорит, боковым зрением выхватывая движение рыжего пятнышка сверху. А за ним и уложенную женскую макушку с каре. Препод же ведет бровью, мол, как же вы меня все достали. С неприязнью отворачивается от студента. Знаю, старик, знаю. Понимаю тебя как никто другой. — Он тебе не нравится? — спрашивает Сукуна, а Мегуми лишь невесомо ведет плечом. — Я могу решить этот вопрос. — Проходите, Фушигуро. Вероятно, с вами приключилось что-то действительно значимое, если вы впервые за несколько лет явились на мою пару с опозданием. — Сухо отмечает преподаватель, а Мегуми едва ли не засыпает, стоя перед всей аудиторией. Надо же настолько не уметь подавать информацию – нудно, медленно. И надо же именно таким людям податься в педагогику. Мегуми смотрит лишь под ноги, когда поднимается в самый конец аудитории. Поднимается с другой стороны от их привычного места с друзьями. Кидает сумку на свободный стул и все же решается оглянуться по сторонам. Попадает под прямой вопросительный взгляд Нобары. Уводит свой. Не сейчас. И желательно никогда. Не видит Юджи. Так и лучше. Так намного лучше. И проще. Он сидит один. В противоположном углу от друзей. Тут же разворачивает тетрадь и удрученно понимает, что это вообще английский. Господи. Положенная на стол ручка скатывается, падая под парту стоящую впереди. Мегуми прикрывает глаза и глубоко дышит. Пожалуйста, дыши, говорит себе. Пожалуйста, успокойся, говорит себе. Но та ярость, которая должна была выплеснуться из набранного до горла сосуда, остается внутри. Вскипая, пенясь и угрожающе журча. Чем не на шутку пугает Мегуми. Он и не знал, он и не думал, что в нем есть такая непомерная сила. — Что ты так нервничаешь? — издевательски спрашивает Сукуна. А Мегуми дергается, потому что улавливает голос не в своей собственной черепушке, а сбоку. Со стены. С угла. С темного угла, который не освещается ни дневным светом, ни блядской бледной доской. — Не смей, — предупреждающе шепчет темноволосый под нос, все еще ощущая заинтересованный взгляд подруги слева. Принимается листать тетрадь, создавая видимую деятельность. Понимает, насколько это все глупо, странно и несуразно. Но не может ничего с собой поделать – хотя бы таким образом он контролирует ситуацию. Хотя бы так ему кажется, что он что-то контролирует. — Да брось, пацан, — и Мегуми ощущает дыхание в свою скулу. В нос ударяет этот странный будоражащий все рецепторы запах. Волоски на затылке встают дыбом, а мураши собираются в кучку и раскатываются по спине. — Давай повеселимся. Мегуми шумно сглатывает и косится в сторону низкого шепота. Сталкивается с блеском хищных глаз, надменной улыбкой с блядскими клыками и татуировками. Заливается румянцем, как только скользит вниз, к высунутому между острых зубов языку. А Сукуна бесшумно смеется. Да пропади ты пропадом. — Исчезни, — говорит одними губами, все еще не поворачиваясь. Переводит взгляд на спящую аудиторию. И запоздало выхватывает резкое движение слева. И запоздало реагирует. Нобара отодвигает стул, падая рядом и укоризненно впечатывается в распахнутые в неожиданности синие глаза. Мегуми отшатывается, косясь в сторону, где была тень. Никого. Господи, никого. Он сходит с ума. — Какого хера ты, дерьма кусок, вчера наговорил Юджи? — гневно шипит, наклоняясь ниже. Мегуми вмиг возвращает себе беспристрастный вид, расслабляя лицо. Нобара явно в бешенстве. Нобара явно готова расцарапать ему все, до чего дотянется, словно обезумевшая кошка. Ее уложенное каре трясется, а волосы рассыпаются от яростного покачивания головы. Тонкие аккуратные брови сведены, между них залегла глубокая складка. Она сегодня накрасилась, думает Мегуми. Видит искусственный румянец, обведенные губы, длинные ресницы. Что на ней вообще надето? Полупрозрачная рубашка, короткая шотландская юбочка, колготки в сетку, лаковые туфельки. Какого… — Ты совсем уже крышей поехал? Перепутал, с кем разговариваешь? Мегуми думает, да. Я поехал крышей. — Нобара, успокойся, — невозмутимо шепчет Мегуми, видя ее обеспокоенный и в то же время агрессивный взгляд. — Что мне сделать?.. Успокоиться?! — Нобара хватает его за запястье, впиваясь накрашенными ноготками. Не больно, но неприятно. Мегуми стерпит. Не вырывает руки, чтобы не привлекать излишнее внимание. Он лишь облизывает пересохшие губы и опускает голову вниз, принимаясь изучать пустые листы тетради. — Ты выжил из ума! На что ты смотришь? На тетрадь по английскому?! Мегуми! Сейчас экономика, твою ж мать! Где ты был вчера? — Бесячая девка, — рычит внутри. И Мегуми все же предостерегающе убирает руку в карман брюк, отодвигаясь от Нобары настолько, насколько возможно. Нет. Сукуна. Она расцепляет пальцы, шумно дыша. — Ты меня слышишь? — агрессивный тон меняется на взволнованный. Мегуми выдыхает, оглядывая девушку рядом. Он слышит. Он все прекрасно слышит. Прости, Нобара. Кивает. — Ты… Что у тебя на шее? И сердце пропускает несколько ударов. Под аккомпанемент хриплого смеха внутри. Мегуми прохладно отвечает: — Ударился. — Лапшу мне на уши не вешай! Ударился он, — вновь шепчет Нобара, нагло разглядывая след от укуса. — Пока ты с кем-то развлекался, Юджи мне весь мозг выел. Мегуми то, Мегуми се. Ты не мог сказать ему, что у тебя интрижка? Нормально сказать, Фушигуро! Не слать его! Как у тебя вообще язык повернулся? Он же ринулся за тобой, как только ты выбежал с пары. Темноволосый мрачно хмурится, едва ли сдерживаясь, чтобы не сорваться: — У меня нет никакой интрижки. Я сказал, я ударился. Нобара поджимает губы, набирая воздух. Она всегда так делает перед тем, как выдать что-то очень поучительное, чем несказанно выводит Мегуми. Черт, да проще сказать, что его вообще не бесит. — Мегуми! Мы так хотели, чтобы ты нашел себе кого-то. Мы правда счастливы, если этот кто-то… — Нобара, — раздраженно, в тон ей прерывает. Чувствует, как та самая иррациональная сила вскипает в собственных жилах. Этот кто-то – что? Не будете ли вы счастливы, когда этот кто-то окажется самой страшной и завораживающей мистической тварью? Не будете ли вы счастливы, когда узнаете, что я схожу с ума? — Вы же так хотели, чтобы я перестал быть девственником. Вы же так желали, чтобы я обзавелся «подружкой», привели меня к какой-то ебанутой бабке, прикрываясь дружеской заботой. Вы просто вдоволь наржались, как ишаки, и слиняли, пока я наизнанку выворачивался в подвале. Ты была там? Была, блядь? Нет, ты свалила вместе со всеми. Всем было так смешно. А теперь смешно? — Рычит, замечая в глазах напротив нечто похожее на вчерашнюю панику у Юджи. Неужели он действительно их так пугает? Неужели их так пугает правда? — Тогда какого черта ты выносишь мне мозг? Нобара на секунду теряется, а затем выпрямляется, садясь ровно и в непонимании смотрит на Мегуми. — Ты стал мудаком, ты в курсе? Темноволосый переводит безразличный взгляд с девушки на аудиторию, отмечая, что препод, похоже, запутался в своих же листах. Словно крот, тычась в каждую распечатку носом, слепо ища нужную информацию. Не старайся. Всем и так уже по барабану. Нобара стучит ноготками по парте, все еще ожидая реакции от друга. Но Мегуми равнодушно пожимает плечами и откидывается на спинку стула, показывая, что разговор окончен. Между ними возникает пауза. Такая, хоть ножом режь. — Мне Сатору звонил, — тихо говорит она. Мегуми кривится в ее сторону, замечая, как она поникла. Весь запал ее бешеной ярости исчез. А вот его собственного хватит на всех в этом здании. — Он тоже волнуется. — Знаю, — отвечает сухо. Нащупывает в кармане телефон, сжимая. Знает. Знает, что волнуется. — Мегуми… я переживаю. По-настоящему. — Твердо говорит она, вскидывая глаза из под крашеных длинных ресниц. — А Юджи… я вообще молчу. Он был таким сломленным вчера. Я думала, чуть-чуть и заплачет. Он же тебя очень любит. Это ты знаешь? — Знаю, — вторит отрешенно. — Хватит. Вам по двадцать лет, а вы ноете, как дети малые. Не пора ли вырасти, Нобара? И Мегуми может поклясться, он слышит звон разбитого сердца слева от себя. Такой, каким был звон разбитого стекла утром. Оглушающий и уничтожающий. Только яркие сочные капли не капают и не расплываются по дереву стола, как на белой керамике. А вот выцветшая печальная улыбка тянется на лице девушки, словно контрольный выстрел в голову. — Я в немом шоке, парень, — восторженно звучит внутри. — Неужели эти слова сказал твой миленький, преданный любимым друзьяшкам ротик? Захлопнись. — Знаешь, я понятия не имею, с кем ты вчера шлялся, — цедит Нобара, вскакивая с места, — но она точно та еще сука! А Сукуна низко смеется, щекоча и опаляя внутренности. Она так близка к правде, что Мегуми криво тянет уголок губ вверх. Замечает, что Нобара возвращается к себе на место, все еще кидая осуждающе-смертельные взгляды в сторону друга. Замечает, как Юджи кладет ладонь на плечо девушки, ласково поглаживая и мягко сжимая. Замечает, как Юджи цепляет своими щенячьими глазами острый стальной взгляд Мегуми. И Мегуми прошивает. Насквозь. От такой неожиданности. Потому что видит смелость и решительность. Потому что Юджи, кажется, не на шутку обеспокоен Нобарой. Мегуми отводит взгляд первый, шумно выдыхая. Внутри просыпается нечто отдаленно напоминающее подростковую ревность. Ядовитой змеей обвивает грудину, впиваясь короткими острыми зубами в самое нутро и запуская в кровь убийственную субстанцию. Мегуми вдруг чувствует то же самое, что и несколько лет назад. Когда Юджи рассказывал о девчонках из параллели. Когда Юджи увлеченно показывал яркие картинки с разных модельных фотосессий. Когда Юджи знакомился с другими людьми на улице. Когда Юджи просто с кем-то общался. Когда Юджи. Юджи. Мегуми трет ладонью лицо, опираясь лбом на руку. Смотрит на деревянное глянцевое покрытие стола и думает, думает, думает. Только вот внутри вспыхивает огонь. С новой силой. С такой безумной, что Мегуми невольно поджимает мышцы живота. Узнает чужой гнев. Оценивает степень угрозы, потихоньку убирая тетрадь в сумку. Предчувствие снова просыпается, отряхивается, пружинисто прыгает на четырех лапах и звонко лает: «беги, беги, беги». — Пацан, — рокочет внутри, — я ненавижу этого тупоголового болвана всей душой. А ты смеешь думать о таком! — Тебя никто не просил читать мои мысли, — выпаливает шепотом себе под нос, отвернувшись к стене. Мегуми сжимает в руке лямку сумки, замечая, как препод, кажется, заканчивает пару. Пожалуйста, включите свет. Безумие. — Чем он тебе нравится? — злится, переходя на низкие опасные частоты. — Тем, что он тупой? Или тем, что он никчемный? Ничтожный. А, малыш? Я бы оторвал к чертям собачьим его пустую голову. Может, мне стоит это сделать прямо сейчас? Мегуми вскакивает с места ровно тогда, когда выключается презентация и загораются лампы. Замирает на несколько секунд, прислушиваясь к внутреннему рычанию. Оно постепенно затихает. Студенты начинают суетиться. Раздаются громкие смешки и шелест листов учебников. Кто-то переговаривается о том, что же ждет всех на следующей паре. Кто-то – о том, чем заняться во время перерыва. Кто-то – о старшекурсницах. Мегуми не слышит. Смотрит в окно, где льет проливной дождь, а ветер гнет бесчувственные ветки высохших деревьев. Листвы почти не осталось, отмечает про себя.

***

Когда Сатору звонит одиннадцатый раз за день, Мегуми все таки берет трубку. Он сидит в кафе один. Перед ним стоит полупустой поднос с одним скудным блюдом и черным кофе без сахара. Вокруг шумно. Впервые шумно – на памяти Мегуми. За соседним столиком расположилась болтливая пара. Женщина одета достаточно роскошно для такого места – чудесное шоколадное пальто в пол и высокие кожаные сапоги. Мужик напротив нее просто ужас, отмечает Мегуми мимолетом. В уродливой футболке «Оставайся Диким». Ну да, это прямо про тебя, чувак. Шикарная брюнетка пьет какой-то очередной авторский напиток на безлактозном и о чем-то спорит с «Оставайся Диким». Мегуми лишь косится в их сторону, цепляя кусочек ароматной курицы палочками. Голос внутри скучающе выдыхает. Несколько столов сегодня заняты школьниками или первокурсниками – от такого гогота у Мегуми разболелась голова. Видно, что и Сукуна не в восторге. Темноволосый успешно его игнорирует второй час. Не сказать, что получается, но, по крайней мере, Сукуна на несколько минут утихает, не получив обратной должной реакции. Зато спустя время возвращается с новыми силами, терроризируя Мегуми. Благо здесь так уютно и так светло, что он может чуть расслабиться и позволить себе откинуться на спинку мягкого стула, без интереса разглядывая посетителей. — Где ты? — нетерпеливо раздается в трубке. Мегуми слышит, до какой степени заведен родитель. — И тебе привет, — спокойно говорит, продолжая жевать курицу и набирая еще риса в соевом соусе. — Ребенок, ты хочешь моей смерти? — выдыхает на том конце трубки. — Ты хоть знаешь, что я себе надумал? Во-первых, что тебя убили в твоем же университете, и именно поэтому ты не в состоянии мне набрать. Во-вторых, что тебя ограбили. Забрали телефон, вычистили шмотки, я не знаю. А ты ищешь подонков и не можешь мне ответить, так как ты у нас воистину герой. В-третьих, тебя отчислили, а ты не можешь мне позвонить, потому что переживаешь за мое слабое старческое сердце. Какой вариант из этих трех верен? Мегуми криво усмехается. — Ни один. — Тогда я не понимаю, — угрожающе тихо начинает Сатору. Мегуми действительно чувствует укол совести. Вместе с этим уколом чувствуется и тихий гадкий смех внутри. Сукуне явно становится весело. — Какого черта я должен звонить Нобаре и Юджи, чтобы узнать твое местонахождение?! — Сатору, — безэмоционально говорит темноволосый, копаясь в тарелке и отпихивая некрасивые кусочки перца в сторону, — со мной ничего не случилось. И не могло. Я учусь. Сплю, учусь. Этим занимаются все нормальные студенты. На проводе расстроенно выдыхают. А Мегуми продолжает есть, мрачно оглядывая помещение. Сегодня работает его любимая смена – высокий парень и маленькая девчонка. Признаться честно, Мегуми часто залипал на отточенные движения первого. Тот выглядел всегда вовлеченным в работу. Идеально взбивал сливки и идеально варил черный кофе. — Все нормальные студенты бухают и тусуются со своими друзьями, — неодобрительно раздается вдруг. Мегуми хмурится и откладывает палочки, цепляя аккуратную ручку прозрачной кружки с кофе. — А не шлют их куда подальше. Мегуми не может удержаться от искреннего изумления. Это что, впервые упрек? Впервые за двенадцать лет? Зато он совсем не удивлен тому, что эти два балбеса нажаловались его родителю. Чего еще ожидать от них? Беззвучно отхлебывает кофе, облизывая верхнюю губу. Сукуна внутри рычит, а Мегуми осознает, что не запрещает. Но и не открывает клетку оголодавшему льву. — Мегуми, — слышится шумный вздох. Темноволосый хочет положить трубку. И клянется, что положит, если услышит что-то осуждающее. Не хватало нравоучений. Не от Сатору. — В чем дело? Ты думаешь, я не вижу, что что-то происходит? Сколько мы еще это будем игнорировать? И Мегуми срывается. Со звоном ставит кружку на круглый белый стол, перехватывая телефон поудобнее. «Оставайся Диким» с интересом разглядывает студента, все еще споря с женщиной. — Игнорировать что, м? Со мной все в порядке. Думаешь, я послал его просто так? Мне остоебенила эта вечная забота. Этот вечный интерес. Зачем вы носитесь со мной, как курицы-наседки? — Ребенок, я ведь… — Сатору, пожалуйста! Я не вынесу этих мозгоправных разговоров. Не с тобой. Мегуми прикрывает глаза, выхватывая шумное дыхание родителя. Тот, видимо, подбирает правильные слова. — Извини, — звучит вдруг достаточно твердо. Мегуми вновь берёт палочки, озираясь по сторонам. Встречает заинтересованный взгляд этого мужика в глупой футболке и стреляет своим – убийственным. Тот шарахается, вновь возвращая внимание своей пассии. — Я перегнул. Я обещал, что не стану лезть, если только это не будет твоим желанием. Мегуми снова раздражается. Он что, драгоценное яйцо? — Прекрати, — низко говорит темноволосый, с трудом узнавая собственный голос. На секунду кажется, что это сказал сам Сукуна. Но нет, тот тихо и намеренно мерзко комментирует каждое сказанное родителем слово. — А я обещал, что приду, если мне будет хреново. Если я еще не у тебя, значит все не так уж и плохо. Мегуми удивляется. Слова вылетают так легко и просто, что он не сразу успевает осознать в полной степени, что именно он произнес. Все не так уж и плохо. Что. Он. Сказал. Сукуна внутри хрипло ухмыляется. Называет «хорошим мальчиком». Еще бы по макушке потрепал, как пса на привязи. И тот, видимо, хватается за эту быструю мысль. Мегуми наяву чувствует легкое касание черных волос. Рука зарывается на загривке, чуть поглаживая и оттягивая. Сердце преждевременно сокращается, с трудом качая поступающую застывшую в венах кровь. Мегуми останавливает себя от резкого дерганного движения в сторону, сжимая в руке палочки. Сильная рука исчезает так же, как и появилась. Вот же черт. — Я понимаю, ребенок, — слышится в трубке. Сатору чем-то гремит, а затем Мегуми улавливает тихий скулеж Химеры на фоне. Не может сдержать короткую ласковую улыбку, рвущуюся наружу. — Мне так хочется, чтобы у тебя все было прекрасно. Приезжай домой почаще. Я безумно скучаю. Мегуми опускает взгляд в опустевшую тарелку, с грустью отмечая, что он, похоже, забыл о том, как одинок Сатору. За исключением рабочих встреч и дружеских посиделок с мизерным количеством знакомых и друзей, Сатору одинок. И Мегуми мысленно пинает себя за то, что так безрассудно игнорировал звонки. За то, что так безрассудно относился к волнующемуся за него родителю. С прискорбием понимает, что как бы ни пытался, он не может исправить себя. Переделать. Заставить поступать так, как не хочется. — Я тоже. Честно. — Отвечает с искренней мягкой полуулыбкой. — Приеду, как все улажу. Лучше расскажи, как дела у моего непутевого родителя. И у Кона с Химерой. Мегуми отставляет поднос, предвкушая поток информации, как и всегда. После подобных вопросов Сатору обычно не затыкается, предпочитая вдаваться в ненужные детали и описывать абсолютно все, что произошло за день. Однако Мегуми все еще вслушивается в тишину на линии, специально кашляя, возвращая Годжо в реальность. Тот отстраненно откликается. Сегодня, видимо, исключительный случай. — Ну-у… — Мегуми хмурится, вникая в интонацию безрадостного и не энергичного голоса. Ведь таким он совсем не привык видеть и слышать родителя. — Завтра будет лучше. Темноволосый невольно напрягается. — Мне приехать? На линии слышится звон чашек и льющейся воды. Он посуду что ли моет? — Сатору. — Взволнованно зовёт. Да что происходит. — А? Да нет, — просто отвечает родитель, а Мегуми пытается услышать подвох. Нервно сглатывает. Кофе теряет свой вкус. Что у него случилось? Он крайне редко погружался в такое апатичное состояние. Снова тишина. Мегуми встает из-за стола, хватая сумку и кидая несколько купюр на стол. Параллельно ставит на динамик, преодолевая оставшееся расстояние до выхода и кивая бариста в знак благодарности. Когда он со звоном маленького колокольчика над дверью выходит из кафе, вечер встречает его свежестью и холодом. Грязь от недавнего ливня только разрослась, и некоторые легковые машины увязли, изменив некогда яркие и глянцевые цвета на уродливые серо-бурые мазки. Небо было таким темно-синим, совсем без звезд. Облака клубились, загораживая лунный свет и это бесконечно обожаемое полотно. Остатки дождя все еще падали сверху, изредка попадая по лицу. На улице было совсем мало людей. Это немудрено. Мегуми просидел здесь часа два, если не больше. Настолько ему не хотелось быть в университете. Настолько не хотелось встречать осуждающе-встревоженные взгляды знакомых и друзей. Да черт бы их побрал. Оставшиеся листья сбились в кучки то тут, то там, гния и оседая на асфальте. Ветер до сих пор бушевал, завывая и разбрасывая повсюду унесенный с улиц мусор. Мегуми морщится. Звенит застежкой, поправляет шарф и накидывает капюшон от греха подальше. Не хватало заболеть. Тишина в трубке прерывается, когда Мегуми делает шаг по направлению к автовокзалу неподалеку. Сатору сдается. — Блин, вот я дебил, а, — раздасовано тянет, — спалился, да? Мегуми хмыкает. — Еще как. Будь тебе реально херово, ты бы вообще с радаров пропал. А тут и в чувствах признаешься, и отчитываешь еще. — Ладно, ребенок. Нормально все у меня. Пришлю фото с собрания на работе. Сегодня все взбалмошные какие-то. Я в том числе, — и он снова делает это. Прихлебывает какой-то напиток с таким старанием, с таким звонким и омерзительным звуком, что Мегуми невольно убирает трубку подальше от своего уха, давая ревущему ветру залететь в динамики и передать весь спектр обрывистого шума на другом конце провода. Мегуми слышит звонкий вопль и говорит: — Жду фото. Пока, пап. Не дожидаясь восторженного вскрика родителя, сбрасывает вызов, убирая телефон обратно в карман. Сатору обожает до трясучки это ласковое «пап». Мегуми в последний момент передумывает и меняет тректорию движения. — Пацан, я уже задолбался слушать этот слащавый бред, — заявляет внутри. Мегуми лишь шмыгает носом, поворачивая на длинную безлюдную улицу. Редкие фонари слабо освещают тротуар, а магазины и рестораны уже закрыты. Он решает пойти таким путем, чтобы не ждать переполненного автобуса до кампуса. Час-пик все же – люди возвращаются домой с работы. И Мегуми ненавидит представлять, как он будет таким же одним из. Одним из серой массы. Дождь тем временем совсем перестает капать, так что теперь можно с легкостью прислушаться к звукам. Отдаленно слух ухватывает сигналку спасательной машины. Где-то раздается громкий хлопок. Взорвали что-то слабое. Они тоже так баловались, когда были детьми. Находили всякую взрывоопасную штуку и поджигали без зазрения совести. Где-то слышится громкое мяукание бездомного кота. А где-то громкая брань. — Откуда ты вообще взялся? — неожиданно для самого себя задаёт вопрос в пустоту, ступая по дорожке и вдыхая полной грудью октябрьский вечерний воздух. Сукуна тихо скалится внутри, будто бы просыпаясь от спячки. — Я уж было боялся, что ты так никогда и не спросишь. Мегуми вскидывает взгляд вверх, к облакам. Этот вопрос был главным. Потому что к таблеткам, лежащим на тумбочке рядом с кроватью в комнате, Мегуми так и не прикоснулся. Хочется оставаться в здравом уме, когда ответ прозвучит. И он надеется, что этот ответ все же прозвучит. — Малыш Мегуми, вспомни, как ты спустился в подвал. Темноволосый хмурится. Да, он прекрасно помнит. Все до последней секунды. Потому что такого сюрреализма в его жизни не было, кажется, никогда. — И что? — не удерживается Мегуми. Сукуна с издевкой посмеивается. И молчит. Мегуми вновь раздражается, сводя тонкие брови к переносице и закусывая щеку изнутри. Это чертово любопытство он держал рядом с собой, словно пса-поводыря. Боялся отпустить. — Ты соизволишь ответить? — Пацан, ты слишком нахальный. Это я тебя так раздразнил? — хрипло смеется. Мегуми проходит очередной фонарный столб, засматриваясь на граффити и бумажки объявлений о пропаже чьего-то животного. У Мегуми тоже кое-что пропало – его инстинкт самосохранения. Кто найдет, позвоните. — Я отвечу. Только при условии, что ты ответишь и на мой вопрос. В чем подвох? Всего лишь вопрос? К черту, на кону ключ к волнующей всю его сущность загадке. — Я согласен. Сукуна удовлетворенно мурлычет. — Ты разбил футляр с проклятой вещью. Мегуми замедляет шаг, нарочно закапываясь в воспоминания о том дне. Поминутно раскидывает кадры в своей голове. С трудом вспоминает тот момент, когда старая жаба начала причитать, читая понятную только ей мантру, а он испугался до чертиков. В темноте и слабом свечении огней Мегуми действительно наступил на какую-то дрянь, не придав особого значения. — И… ты хочешь сказать, что к разбитой склянке прилагается твоя жуткая тень и надоедливый голос? Сукуна смеется. А Мегуми ускоряет шаг. Становится действительно не по себе. То есть, если бы кто-то другой разбил этот чертов предмет, то… — Это уже другой вопрос. Мегуми раздраженно зарывается носом в объемный шарф. Ветер обдувает со всех сторон. Вот же сволочь. — Малыш Мегуми, не расстраивайся, — ехидно шепчет. — Не выдам же я тебе все и сразу, когда ты впервые за долгое время решился задать мне маленький вопросик. Кто же знал, что ответ будет под стать. В следующий раз будь посообразительнее. — Ой, завались, — огрызается Мегуми. В жизни больше не полезет с расспросами к этому мудачью. — Хорошо. Только теперь моя очередь. — Многозначительно шепчет. А Мегуми вдруг не может понять: это ветер так дует, что щеки с кончиками ушей опаляет? Или… — Сколько раз трахал себя пальцами? И темноволосый резко останавливается на месте, шумно сглатывая. Он не ослышался? Краска заливает все лицо, а Мегуми поджимает губы, снова пряча пылающий нос в шарф. Это то, ради чего Сукуна предложил сделку? Боже! Мегуми кашляет, прочищая горло. Продолжает шагать, ерзая руками в карманах куртки, сжимая и разжимая кулаки. Он сейчас чуть ли не задохнулся от возмущения. Сукуна внутри низко смеется, бархатисто выдавая: — Соизволишь ответить? Мегуми же постепенно возвращает себе безучастный вид, усмиряя бешеное биение сердца. — Ты же и так роешься в моей голове. — Малыш Мегуми, неужто стесняешься? О, так я знаю. Просто хочу услышать из твоих прекрасных сладких уст. — Злорадствует, распаляя внутренности до предела. В собственной грудине жарко до ужаса. И Мегуми старается отвлечься на заросшие кустарники возле одного из домов на пути. Сукуна терпеливо ждёт. И Мегуми готов поклясться, что блядский рот сейчас выдает самую похабную и невозможную ухмылку. Он спросил «сколько», а не «правда ли, что». Собирается с силами и, прикусывая губу, почти беззвучно отвечает: — Не считал. В ответ Сукуна лишь хмыкает. — Знаешь, я бы посмотрел на это. Темноволосый морщит нос. Чувствует, как пылают его уши, а предательское воображение рисует довольно красочные образы. Сукуна одобрительно мычит, ухватывая каждую из мыслей Мегуми. Да твою мать! Отвлечься. Точно. Мегуми разглядывает частные дома, заглядывая внутрь окон, в которых мягко горит свет. Собственный пульс постепенно приходит в себя. Вот холостяк, который разложился на диване с бутылкой пива под синим светом большого экрана. Вот семья, где орущие дети скачут на уставших родителях и просят поиграть с ними. Вот пожилая пара, прислонившаяся друг к другу плечами. Мегуми видит жизнь в каждом из окон и опускает взгляд под ноги. Лужи обходит стороной, тщательно. Чтобы ненароком не затекло. И ступает на чистую проезжую часть. Машин не слышно. Как будто вымерли все. — Самая глупая идея, которая могла возникнуть в твоей явно недурной голове, – идти поздно вечером пешком, — вдруг рычит внутри. Мегуми закатывает глаза, перешагивая через очередную серую лужу. — Это безлюдная улица. Я всегда здесь хожу. — Отзывается спокойно. Отмечает, что сегодня разговаривать с Сукуной не настолько раздражающе, как всегда. За исключением их импровизированной сделки. — Раз на раз не приходится, пацан, — говорит Сукуна. И пророчит. Потому что чуйка Мегуми, как цербер, вскакивает и рычит. Поднимает хвост трубой и громко завывает, привлекая внимание. Темноволосый хмурится и оглядывается вокруг. Присутствие так не ощущается. Присутствие сопровождается вздыбленными волосами и потными ладонями. А здесь пахнет дворовыми драками. Кровью и выбитыми костяшками. Мегуми видит впереди двоих. Отмечает, что один пониже, но массивнее. Второй странновато одет и движения у него рваные. Резкие. Мегуми цыкает языком, останавливаясь на месте. Под фонарем. Вот же блядь. Идут прямо на него. Целенаправленно. Мегуми замечает, как он прошел жилой комплекс и вышел на тихую дорожку не так далеко от последнего дома с пожилой парой. Он может вернуться. Вернуться, и эти двое не рискнут лезть на рожон. Сукуну не слышно, и Мегуми закатывает рукава. Внезапно ощущает острое желание ввязаться в потасовку. Кулаки чешутся, а темноволосый делает глубокий вдох, когда в нескольких метрах от него останавливаются толстый и тонкий. Пренебрежительно оглядывает их, замечая все возможные слабые места. Черт бы побрал эту осень – все в дутых куртках. — Эу, чепушня, слыш, — с ленцой тянет высокий. Мегуми не дергает ни единой лицевой мышцей, стоя на одном месте. Видит позади них дорогу, по которой до кампуса он доберется за минут пятнадцать максимум. Бегом – все девять. — Че застыл? Отморозок корчит рожу. Мегуми невольно хмыкает. У Сукуны получается получше. — Че лыбу тянем, красотуля? — Мегуми вдруг выхватывает резкое движение рукой длинного. И в теплом свете фонаря взгляд безошибочно распознает металлическое лезвие ножа. Рука висит сбоку от дутой куртки. Мегуми мгновенно просчитывает всевозможные варианты нападения этого жирного, а вот высокий напрягает. От таких всегда не знаешь, чего ожидать. Ладно. Это уже херово. Что бы сделал Юджи? Наверное, он бы полез в драку первым. Наверное, он бы со своей скоростью опрокинул толстого, пока Мегуми технично вырубал этого непредсказуемого. Да. С Юджи было бы легко. Но из размышлений вытягивают насильно. Мегуми отрешенно видит, как толстяк делает шаг вперед, мощно замахиваясь и рассекая воздух в месте, где только что была темная макушка. Вот такой удар мог бы убить! Мегуми срывается с места, перенося вес тела на правую ногу и с молниеносным поворотом туловища наносит удар кулаком снизу, рассекая подбородок и выбивая воздух из мудака. Делает очередной выпад с подсечкой, и свинья летит вниз с громким возгласом. — Ты че, сука… — сипит откуда-то справа. Мегуми выхватывает замешательство со стороны, пытаясь найти блеск блядского ножа. Еще и поножовщины в его жизни не хватало. Умереть в двадцать он не планировал. По крайней мере не так точно. Длинный дерганный, и уже через секунду Мегуми валится на сырую мокрую землю спиной, потому что его сносит кто-то третий. Твою мать, третий. Он все это время был сзади. Кажется, уебок рассекает ему бровь, потому что левый глаз застилает кровавая пелена. Вот же… Мегуми жмурится и сбрасывает с себя чужое мерзкое тело, вскакивая на ноги, и бьет застывшему в неожиданности подонку между глаз, разбивая переносицу. Липкая кровь заливает щеку, скатываясь вниз, к шерстяному шарфу и куртке. Пачкает руки, а Мегуми морщится и выставляет перед лицом совершенно спокойные, но напряженные сжатые кулаки. — Слыш! Да выруби ты уже этого щенка! — орет кто-то слева, и в ту же секунду Мегуми хорошенько прилетает по скуле, задевая височную зону. Пропустил. В ушах бешено стучит, а Мегуми отшатывается в сторону. Где-то здесь этот додик с оружием, а темноволосый сквозь резь в глазах пытается рассмотреть резкие движения. Идет спиной назад, прискорбно отмечая, что трое обмудков медленно окружают его, выплевывая гадкие комментарии. — Попался, сучонок. Мы тебя научим хорошим манерам! Зови свою шлюху мамашу, чтобы помогла! — Ну или пускай отсосет нам по кругу за своего выблядка! — истерично ржет крайний. Тот самый, который со спины. Трое верещат, словно в припадке. Гиены. Мегуми понимает, что дело дрянь, когда двое справа в унисон срываются с места. Конечно, он выстоит. Ничего страшного в уличных драках он не видел. Но нож. У этого длинного слева. А дальше происходит немыслимое. И необъяснимое. Когда ботинок жиробаса касается мокрого асфальта в нескольких сантиметрах от Мегуми, а толстая крупная рука с волосатыми пальцами рассекает воздух рядом с плечом, Мегуми кажется, что этот удар он не переживет. А если и переживет, то не встанет после второго, который летит сбоку. Проходят ничтожные доли секунды, и Мегуми обдает яростной волной, чуть ли не сбивая с ног. На мгновение опешив, он едва ли приходит в себя, как замирает. Это не может быть правдой. Это просто невозможно. Он, кажется, слышит приглушенный крик и судорожный болевой стон. С ужасом понимая, что это за запах, Мегуми распахивает глаза. Весь переулок погрузился во мрак, а фонарные столбы одиноко меланхолично помигивают. Ни черта не разобрать! Кто-то из троих истошно орет, но его ор резко обрубается. Мегуми отчетливо слышит хруст. И его прошивает насквозь. Этот хруст костей он ни с чем не спутает. Он стоит на одном месте, застыв в той же самой позе с поднятыми кулаками. Его потряхивает, потому что он моментально выхватывает знакомый блеск красных глаз. Он уже и не слышит ни одного из троих подонков. Слышит только, как металлическая рукоятка ножа выпадает из непропорционально выгнутой руки на асфальт. Только вот обладателя этого предмета он замечает чуть поодаль. Он ошалело оглядывается по сторонам. Это все… произошло когда? Сейчас? Это все… действительно произошло? Опуская взгляд вниз, Мегуми борется с желанием упасть на колени, заодно выбив себе коленные чашечки. Потому что увиденного ему в жизни не забыть. Клочки чьей-то одежды. Следы когтей на теле того самого жирного уебка. Такие длинные и такие глубокие. Такие, вашу мать, знакомые. Эти самые когти гладили его вчера по позвоночнику, заводя и подразнивая. От вида крови и вывернутых наизнанку внутренностей Мегуми со свистом втягивает воздух. В висках бешено колотится. Мегуми чувствует, как к горлу подступает нечто горячее и противное. Он содрогается, сопротивляясь несколько секунд, но затем складывается пополам и выплескивает содержимое своего желудка на грязную землю, заходясь в жутком кашле. Вытирает рот рукавом длинной футболки под легкой тканью изгвазданной куртки. Он поверить не может. Но поверить в происходящее помогает запах. Этот омерзительный запах свежей плоти, крови, сырой земли и чего-то очень понятного. Пепла. И Мегуми словно в замедленной съемке исподлобья наблюдает, как Сукуна с грацией большой дикой кошки обходит каждое бездыханное тело, прицеливаясь и выстреливая поток яркого шарообразного огня, словно из воображаемого лука. Мегуми может поклясться, как на его глазах сгорает все, что было. Все, кто был на этом месте в это время. И Мегуми постепенно выходит из оцепенения, выпрямляется, судорожно дыша и пятясь спиной назад, на безопасное расстояние. Оглядывается на жилой тихий комплекс. Фонари там так же мягко освещают мощеную улочку. Мегуми даже видит замершего на месте кота. Это тот самый, кто ныл, надрываясь? Вдалеке все еще воет сирена. Вдалеке все еще кто-то переругивается. Вдалеке все еще слышится чей-то громкий заливистый смех. Темноволосый слышит треск огня. Завороженно наблюдает, как Сукуна хладнокровно вновь и вновь шепчет «отворись», а его огонь, словно большой чешуйчатый змей, сжирает все на своем пути. Мегуми не успевает уловить момент, когда на сыром асфальте не остается ничего, что бы напоминало о произошедшем. И только тогда Мегуми встречает прямой серьезный взгляд напротив. Сукуна стоит ровно, вновь оказываясь исполинской фигурой в белоснежном одеянии. Его глаза внимательно изучают ошеломленные синие. Подходит мягко, бесшумно. Воздух снова заряжается. И вот теперь это настоящее присутствие, потому что мураши взбиваются на загривке. Мегуми в немом жесте открывает и закрывает рот. Он, черт возьми, не знает, что и сказать. Когда Сукуна оказывается на расстоянии протянутой руки, Мегуми инстинктивно делает шаг назад. — Малыш Мегуми, — шепчет без прежней наигранности и колкости. А темноволосый изумленно смотрит на вытянутое лицо в тени. На татуировки. На полные губы. И отрешенно отмечает, что он знает, какие они на вкус. — Если тебе будет проще, ты можешь представить, будто это еще одно видение. Мегуми зарывается грязной пятерней в волосы, оттягивая назад и шумно выдыхая. О. Боже. — Что ты… что ты сделал? — хрипит Мегуми, всматриваясь в поистине безумные глаза напротив. — Оторвал им руки и сжег. Мегуми задыхается. Он просто падает. Как в своем сне. В болото. В блядскую трясину. Это не может быть правдой. Боже, пожалуйста, будь это обычным сном. Будь это самым обычным кошмаром. — Мне не понравилось их поведение. Мегуми чувствует, как его крепко прижимают к горячему телу. И Мегуми едва ли держится, чтобы не забиться в истерике. Потому что вот это, видимо, то, от чего он все это время уберегал своих близких. Потому что вот это, видимо, то, от чего он обязан был бежать. Блядь, бежать. А не подставляться и позорно выстанывать, сжимая простыни. О господи. — Пойдем домой, пацан. Не делай вид, как будто ты впервые видишь смерть. Разве не ваше поколение так тащится от тупых фильмов с подобными сценами? Мегуми поднимает голову, встречаясь со спокойным взглядом сверху. Сукуна совсем не улыбается и не скалится. Лишь заинтересованно наблюдает за реакцией. А Мегуми не может из себя выдавить ничего. Он ни к чему не готов. Ни к чему. Особенно не готов к тому, что Сукуна будет успокаивающе прижимать его к себе, поглаживая. Руками, которые только что… О господи. Он зажмуривает глаза, отталкиваясь всеми силами от Сукуны. Тот криво ухмыляется, собирая руки в широкие рукава кимоно. — Это полный пиздец. У меня нет слов. Мегуми трогает рассеченую бровь и с удивлением отмечает, что раны нет. Что острая боль прошла так же незаметно, как и появилась. — Спасибо, я старался, — шепчет, подмигивая и разворачиваясь в сторону кампуса. — Могу понести тебя на руках. Ты хорошо сражался, малыш Мегуми, правда некоторую технику я бы подправил. А темноволосый в немом ужасе смотрит, как Сукуна плавно направляется по темной дороге вперед, не оглядываясь на замершего Мегуми. А темноволосый в немом ужасе смотрит, как снова начинается проливной осенний дождь, смывая пепел и грязь с проклятого переулка.