Opus Eponymous

Эфир не помнил, как прорвался в залу, не помнил, пытался ли его вообще кто-то остановить — перед глазами у него стояла пелена, а такого гнева он не чувствовал уже очень давно. Демон, наконец, понял, что произошло, но ни он сам, ни его провожатый ничего уже не могли изменить, даже если бы очень захотели. Каким был путь обратно, как он дошел до их келий — все это осталось за гранью его собственной памяти, которая словно выключилась едва он встал как вкопанный там, где запахи дыма и запекающихся крови и плоти стали просто невыносимыми. Эфир не мог вспомнить, сделал ли он что-то после того момента, как отпихнул от себя пытающиеся остановить его руки Маунтина. Не удивился бы, если ему сказали, что он кого-то прикончил. По ту сторону мира он предпочитал держаться в одиночестве — так уж вышло, положение обязывало, но, оказавшись в мире яви, сам незаметно для себя привык к своей «стае». Да к черту, он привязался к одному конкретному духу, фонтанирующему своим характером на окружающих, смешно ревнующему, готовому наброситься на любого, кто сказал бы что-то поперек его близкого круга, играющему каждую песню так, словно она была последней — даже не на концерте, а в его жизни. Дью. Ему не хотелось называть его сейчас никак иначе, только этим нелепым, но таким ласковым прозвищем, которое дали Содо поклонники — пусть даже оно ему и не нравилось. Его разум будто выключился, когда он увидел неккена. Сперва Эфир даже не узнал его в существе, распростертом навзничь на каменном полу — с обгоревшими, сильно укоротившимися волосами, обоженном, покрытом кровавой коркой. Взгляд выхватил поочередно светлый заостренный рог на запрокинутой голове — почему-то только с одной стороны; острые зубы между запекшимися приоткрытыми губами; надежно запечатанный склеенными ресницами один глаз и широко распахнутый, с залитым кровью белком и подрагивающим веком, второй. Он отказывался верить, что перед ним — Содо, тот самый, с которым он разговаривал, может, чуть больше суток назад. Но потом его взгляд упал на правую руку лежащего у его ног существа, с еле-еле скребущими по полу пальцами в последней агонии, увидел изогнутый коготь… Позже Маунтин сказал демону, что он взвыл так, что затряслась каменная кладка, а собравшиеся расступились в ужасе. Сказал, что Сестра пыталась убедить его оставить неккена, потому что тот умирал и исправить ничего было нельзя. И что ей жаль, но это было его собственным решением, и они пошли ему навстречу, хотя и не были уверены… — Его время еще не пришло! — рявкнул на нее Эфир, совершенно не думая сейчас о последствиях этой грубости. Не до того ему было. Он пытался прикинуть, как бы осторожно поднять неккена и унести его прочь, подальше от этого кошмара, и при этом не сделать ему еще больнее, чем уже есть сейчас. После его возгласа люди будто отмерли. Кто-то что-то говорил — и ему, и Сестре Император. Эфир не слушал. Или не слышал. Принесли какое-то подобие носилок, ведра с водой, тряпки. Но демон никого не подпускал ближе, чем на пару шагов, разъяренно рыча на любого, кто пытался приблизиться к ним. В конце концов, Маунтин подошел к нему, коснулся плеча, сказав, как тогда, в репетиционном зале: — Соберись. Эфир не помнил, как нес Содо обратно. Даже не помнил его веса на своих руках. Возможно, неккен и был почти невесомым, раньше демону как-то не приходилось вот так таскать его — да тот бы и не позволил обращаться с собой подобным образом. Позже Эфир вспомнил, как из горла умирающего вырвался даже не стон — еле слышный сип, когда он попытался его поднять. Вспомнил, когда смотрел на свою рубашку, всю покрытую пятнами крови и сукровицей. *** Вездесущий Пан успел предупредить новую стаю. Но даже предупрежденные, они были в шоке от вида осторожно ступающего демона, бережно несущего окровавленную добычу. Свисс торопливо открывал перед ними двери, хмурясь и отводя глаза. Кос стоял в стороне, хрустя пальцами и прикусывая губы, кажется, совершенно шокированный происходящим. Суккубы — Кумулус и Циррус — суетливо хлопотали, не задавая вопросов. Они расстелили постель в келье неккена, потом принесли воды и полотенца; закончив, не сговариваясь, ушли дежурить ко входу в их крыло, чтобы не пропустить внутрь ни единого человека. Эфир как можно бережнее опустил свою ношу на постель — не бог весть что, но лучше, чем пытаться восстанавливать здоровье неккена прямо на каменном полу, на глазах всех тех, кто допустил подобное. Тихий стон Содо заставил его болезненно поежиться самому. — Потерпи, Дью. Теперь все будет хорошо, — сказал он, присаживаясь рядом на стул и начиная осторожно обмывать лицо и тело неккена от крови. Видеть покрасневшую, пышущую жаром или обожженную кожу было ненамного приятнее, но сейчас ему требовалось оценить, где находятся раны и продолжают ли они кровоточить. Все-таки, материальная плоть была такой непрочной и недолговечной. *** — Куда это ты намылился, мальчик? — бес преградил дорогу нири, который, шмыгая носом, прикидывал, как бы незаметно проскользнуть мимо охранявших выход суккубов. — Чего это ты надумал, а? Расскажи дяде Свиссу. — Отвали с дороги! — Кос толкнул его в плечо, пытаясь сдвинуть с места, но не тут-то было. Свисс легко перехватил его руку, заламывая назад, так что водный пискнул от неожиданности. — Ответ неправильный, — оскалился бес самой широкой улыбкой. — Какую бы глупость ты ни задумал, лучше выкинь ее из своей талантливой башки. Усек? Теперь внимание, второй вопрос нашей викторины: куда это ты намылился, мальчик? — Я… лучше уйду. Или скажу им… пусть… — Что «пусть»? — Свисс немного ослабил хватку, но руку Коса до конца не отпускал, чтобы тот не сбежал. — Развоплотят, — голос того дрогнул. Бес покачал головой, фыркнул. — Вот ты дурак, все-таки. Хотя дурак симпатичный, надо отметить, — пользуясь положением, свободной рукой он прошелся по спине водного, потом хлопнул по заднице. — Поздняк метаться. Все уже порешали за тебя. — Что порешали? — опешил Кос, видимо, не совсем осознавая произошедшее. — Теперь ты у нас единственный водный в стае. Нири понял эту информацию по-своему. У него подкосились ноги, и он опустился мимо лавки, рядом с которой стоял. Если бы не Свисс, все еще удерживающий его руку в своей, может, и крепко приложился бы копчиком о каменный пол. Свободной рукой он сперва вцепился в волосы и завыл, потом начал размазывать по лицу слезы. — Я же… я не знал! Я не хотел! Он умер, да?! Из-за меня умер?! — О… — протянул Свисс, наблюдая эту истерику. — Пошла писать контора. Он присел на корточки, выудил из кармана скомканный, но довольно чистый платок, и вытер водному заплаканное лицо. — Дрессированный демон не даст помереть своему малышу, так что не реви, — сказал он строго и с расстановкой. — Терпеть не могу, когда ревут — по делу и не по делу, усек? Так что давай не будем делать дяде Свиссу нервы. Договорились? — Кос закивал, глядя ему в глаза взглядом, полным надежды. — Вот так-то лучше. Идем, хлебнем немного — вроде, там еще где-то оставалось пиво. Девочки, вам принести чего-нибудь? *** Когда начало светать, демон впервые за все время поднялся со своего места: нужно было закрыть ставни. Яркий свет и дополнительное тепло сейчас были бы для Содо очень некстати. Под смытой кровью проступали все новые и новые ожоги, словно неккен горел — или тлел — изнутри. Эфир потратил почти час, но так и не смог остановить этот процесс. Постель под Содо была мокрой — простыни приходилось время от времени поливать водой, чтобы они не начинали тлеть и хоть немного охлаждали пылающую кожу. Смотреть на новые волдыри, появляющиеся по всему телу бывшего водного было больно. Если бы неккен умер там, в зале, то Эфира ничего не остановило бы от того, чтобы и правда разнести весь монастырь и прикончить столько людей, сколько сумеет. Но сейчас Содо — Дью — требовал его постоянного внимания, и демон запретил себе отвлекаться на мысли, не относящиеся к лечению. Требовалось много усилий, чтобы перенаправлять целебную, восстанавливающую энергию, и, кроме того, чтобы прислушиваться, улавливая дыхание, стон, едва заметное движение или гримасу, убеждаясь, что неккен все еще жив. — Ты поправишься, и все будет хорошо, — говорил Эфир мягко, полушепотом, чтобы голос предательски не дрожал. Рука его продолжала двигаться — то проводя мокрой тряпицей по лицу и телу Содо, то просто поглаживая в попытке влить хоть немного своей силы в почти безжизненное тело. — Все ждут тебя. И я, и Маунтин, и девочки, и засранец Свисс, и, конечно, Кос, которого ты спас. Демон вздохнул. В другом раскладе, если бы для Содо все закончилось как когда-то для Ифрита, с минимальными последствиями, он бы сам, лично, хорошенько наподдал ему за безрассудство — чтобы потом попросить за это прощение и помириться снова. Но сейчас неккен лежал перед ним совершенно беззащитный и слабый, так что при одном взгляде на него у Эфира все сжималось внутри. Это было странное ощущение, совсем непривычное и не слишком приятное, но отделаться от него не получалось. Снаружи осторожно поскреблись. Демон не обернулся и не ответил — дверь он не запирал, даже не закрывал до конца, так что при желании любой мог войти, если бы рискнул. Он знал, что состайники где-то там. Двери келий выходили в общую залу, где все они обычно обедали и могли репетировать, но, несмотря на явное чужое присутствие, он не слышал, чтобы кто-то издавал хоть какой-то звук, словно все ходили на цыпочках и даже переговаривались исключительно шепотом. Маунтин прошел в комнату совершенно бесшумно, поставил на столик у кровати поднос с едой и водой. Вопросов не задавал, поесть не уговаривал — и Эфир это оценил. Ему сейчас вообще не хотелось ни с кем говорить, не хотелось выслушивать просьбы или нудение. — Могу тебя сменить, — сказал Пан, но видя, что демон лишь головой покачал, даже не оборачиваясь, не стал спорить. — Хорошо, спрошу еще раз позже. Он покинул комнату так же бесшумно, как и вошел, и прикрыл дверь, оставляя небольшую щель — как и было. *** Стая и правда передвигалась так, чтобы не потревожить ни больного, ни его лекаря. Через несколько часов после возвращения Эфира с Содо, Циррус и Кумулус покинули свой пост, чтобы перенести на стол в общей зале доставленный ко входу в их крыло завтрак. Но приниматься за еду никто не торопился. Два пустующих места за столом навевали отчаяние и тоску. — Может, его сменить надо? — осторожно поинтересовался Кос полушепотом. И сам испугался того, как громко прозвучал его голос в абсолютной тишине. Маунтин отрицательно покачал головой, но видя, что новичок расстроился, решил мягко пояснить: — Ему сейчас лучше не мешать. Он и сам не уйдет, пока Дью не станет лучше. — Дью? — Свисс удивленно поднял бровь. — Вроде, иначе его звали. — По-всякому его звали, — ответил барабанщик. — Но теперь это его особенное имя. — Тише! Слышите? — Кумулус подняла палец. Вся стая замерла, Кос даже невольно дыхание задержал. Из-за приоткрытой двери доносился какой-то легкий мелодичный гул. Все пятеро соскочили со своих мест и, стараясь не шуметь, перебрались поближе, пытаясь разобрать, что происходит. В любой другой ситуации наверняка бы затеяли спор, кому и где стоять за дверью, но сейчас все обратились в слух и даже не переругивались. Тем, кто оказался ближе всего со стороны щели — Свиссу и Кумулус — открылось невероятное зрелище: Эфир сидел у кровати неккена, на полу, пристроив его правую руку к себе на макушку, положив свою на его обгоревший бок, лишь чуть прикрытый мокрой простыней, и… пел. Пел негромко, гулким голосом, что-то очень похожее на колыбельную:

Если мир трещит по швам,

Если ты решишь сбежать,

За тобою я пойду –

Не забудь лишь привязать.

Но коль решишь уйти один,

Я не смогу тебя понять…

Стой! Побудь со мной.

Стой… Прошу, постой.

Стая сменялась у дверного проема, негласно решив дать каждому своему члену шанс увидеть поющего демона. А тот словно не замечал шебуршения за дверью. *** Эфир очень устал, был буквально вымотан тем, что его попытки не приносят видимого облегчения неккену. — Что же ты наделал, Дью? — шептал он, переместившись с кровати на пол, чтобы не рухнуть туда самому от усталости. Привалился к краю, бережно взяв руку друга и пристроив к себе на голову. Неккен никогда не касался его так, но сейчас можно было притвориться, что тот гладит короткие вьющиеся волосы демона под своей рукой, словно давая таким нехитрым способом понять, что ему лучше. Эфир вздохнул, чувствуя, как отчаяние начинает накатывать на него тяжелыми темными волнами — случится ли когда-нибудь такое по-настоящему? Сколько еще ему предстоит переливать себя по капле? Помогает ли это вообще хоть сколько-то? Ему показалось, или пальцы на его макушке слабо шевельнулись? Демон осторожно пристроил свою руку на бок Содо. Кажется, жар, полыхающий под кожей неккена, начал спадать. Возможно, ему самому просто очень хотелось в это верить, как и в легкое шевеление руки у себя в шевелюре, а не в то, что это был всего лишь сквозняк. Нет, не сквозняк! Эфир скорее почувствовал под пальцами, чем услышал судорожный вздох, когда Содо втянул воздух, и легкий стон, когда выдохнул. Он буквально подскочил с пола, уронив стул — из-за чего вся стая за дверью чуть не брызнула врассыпную. — Дью, — Эфир снова ухватил неккена за руку, совершенно теряя голову от осознания, что тому стало лучше — пусть ненамного. Рот его сам собой разъехался в улыбке, а глаза почему-то защипало. — Гребаный ты придурок… как же ты всех нас напугал! — Тебя, — прохрипел тот, еле шевеля губами. — Заткнись, — ласково оборвал его демон. — Вот просто заткнись сейчас, чучело! Наподдать бы тебе как следует. — Запиши мне… на баланс, — голос Содо был сиплым и едва слышным, но интонации — совершенно прежними. — Потом выдашь… *** Маунтин приложил палец к губам и кивнул в сторону — мол, расходимся. Все согласно закивали, но с места тронулись не сразу. Только Свисс покинул коллективный «пост» и направился к инструментам. Взяв гитару и тихонько насвистывая, он начал подбирать аккорды для только что услышанной песни, которая продолжала гудеть из-за двери голосом демона:

В спальни гулкой тишине,

В снов кромешной темноте

Компромиссам места нет –

Думай только обо мне.

Стоит гордость позабыть,

Станешь ты меня молить:

Стой, не уходи!

Стой, с собой возьми.