Связанные кровью: Два вампира

[Соуп] Кабинка туалета на третьем этаже была тесновата для двух здоровенных мужиков, но сержант Мактавиш находил эту тесноту чертовски романтичной. Да он что угодно нашел бы романтичным, если бы это позволило ему зажать горячего лейтенанта Райли в угол и безнаказанно целовать его жесткие губы снова и снова. Поцелуи были быстрыми, нетерпеливыми — как будто им по восемнадцать и времени в обрез. Да его и было в обрез: жалкие минутки, выдранные у распорядка, тренировок и брифингов. Самые охуительные минутки на свете. Балаклава Гоуста была задрана на самый верх, открывая его лицо — пятнистое, как у долбаного далматинца, только без всякой милоты. Лицо, которое он прятал от всего мира и лишь ему, самому везучему ублюдку Джону Мактавишу, показывал. Потому что Гоуст был упырем, а быть упырем на военной базе, полной охотников на упырей — не самая здоровая идейка. — Ты улыбаешься, — пробормотал Саймон между поцелуями чуть хрипло. — Что смешного? — Да так, — Соуп усмехнулся еще шире, провёл большим пальцем по скуле Саймона, обвел одно из пятен, самое яркое. — Просто думаю, какой же я охуенный, если даже ледяной лейтенант Райли не устоял. — Самовлюблённый придурок, — усмехнулся Гоуст. — Твой самовлюблённый придурок, — уточнил Джон и подмигнул. Лейтенант издал крошечный звук, что-то среднее между смехом, презрительным фырканьем и недоверчивым хмыком. За месяц Соуп научился различать эти тонкие оттенки: когда Саймон раздражен, когда напряжен, когда на самом деле тает, но делает вид, что все под контролем. А сейчас? Сейчас это была нежность — чистая, неразбавленная, сносящая нахрен крышу нежность. Месяц назад всё изменилось. Гоуст перестал изображать из себя айсберг. Перестал строить стены из колючей проволоки и битого стекла. Перестал ныть, что Мактавиш хочет быть с ним только из-за ебучего импринтинга, и поверил — наконец-то, блядь, поверил! — что дело не в химическом принуждении, а в собственной встроенной дурости и личном желании сержанта. Перестал отталкивать и впустил его — по-настоящему, без оговорок, без постоянного ожидания, что Джон вот-вот сбежит, когда придет в себя. Джон никуда не собирался. Он был здесь, с Саймоном, со своим упырем. И был в полном восторге от этого. Он наклонился снова, целуя Гоуста медленнее, глубже. Лейтенант приоткрыл рот, ответил, легко прихватил губу Мактавиша зубами, и в груди разлилось что-то охуительно тёплое и липкое, как патока. Ебать, он так тащился по этому мрачному ублюдку, что иногда самому было не по себе. Как будто кто-то взял его сердце и завязал узлом вокруг Саймона Райли. Дверь туалета открылась. Они замерли. Соуп широко распахнул глаза, Гоуст сощурился — и оба уставились друг на друга, пытаясь не заржать. Шаги, характерное журчание и облегченный выдох. Звук застёгиваемой ширинки, шум воды в раковине. Джон прикусил губу, чтобы не хихикнуть — ну серьёзно, какого хрена они вообще тут делают, два спецопера, как два школьника, прячущихся от училки? А Саймон покачал головой, в его взгляде мелькнуло что-то тёплое. Почти игривое, если вы рискнете назвать игривым жуткого угрюмого амбала с автоматом и в балаклаве с черепом. Этот контраст между мрачной легендой и пойманным врасплох любовником был личным сокровищем Мактавиша. Его маленькой тайной. Его победой. Дверь закрылась, шаги затихли. — Ты ж понимаешь, — ухмыльнулся Соуп, — если нас кто-то спалит, мне придётся сказать, что ты напал. — И все поверят, — хрипло ответил Райли. — Кто ж не поверит, что я ебанутый псих. Джон фыркнул и уткнулся лбом в мощное плечо. Было хорошо. Рядом с Саймоном было так хорошо, что он навсегда бы в этом долбаном сортире остался. Ну, может, не навсегда — всё-таки тут воняет хлоркой и мочой — но минут на двадцать точно. — Пора идти, — пробормотал Гоуст, но не двинулся с места. — Брифинг скоро начнется. — Ага, — Соуп кивнул, но вместо того, чтобы отстраниться, потянулся снова. — Ещё один. — Джонни… — Один, — он умоляюще улыбнулся и сделал печальные большие глаза, как милый маленький щеночек. — До следующего поцелуя целый брифинг высиживать, элти. Пожалей меня. Саймон вздохнул — но поддался. Конечно, поддался. Он всегда поддавался, когда Соуп просил вот так, с этой дурацкой улыбкой. Джон впился в его губы жадно, отчаянно — потому что ебаный брифинг, ебаный час (а то и больше!) без возможности прикоснуться, и он уже скучал, хотя они буквально прижимались друг к другу. Он провёл языком по нижней губе Саймона, слегка прикусил — ну ладно, не слегка, Соуп всегда терял голову рядом с ним — и почувствовал, как кожа лопнула под зубами. Металлический привкус крови наполнил рот. Саймон резко отстранился. Его глаза распахнулись — не от боли, а от страха. Настоящего, животного страха. — Джонни, — практически прорычал он. — Какого хрена? — Эй, эй, — Соуп поднял руки примирительно, хотя внутри что-то сжалось. Он знал этот взгляд слишком хорошо. Знал, о чём думает Саймон прямо сейчас. — Спокойно. Это всего лишь капля. — Капля, — повторил Гоуст с горечью. Провёл языком по губе, слизывая кровь, и отвернулся. — Ты не понимаешь. — Понимаю, — Джон шагнул ближе, вплотную, вжался в широкую спину, положил ладонь на его плечо. — Саймон. Я едва лизнул. Там меньше, чем комар выпивает за раз. — Это не смешно. — Не пытаюсь быть смешным. Соуп развернул его к себе, заглянул в глаза — любимые темно-ореховые глаза, в которых сейчас поверх нежности плескались боль и страх. Их не должно было быть там, тупой ты идиот, Мактавиш. Саймон смотрел так, будто ждал, что Джон вот-вот упадёт на колени и начнёт выполнять приказы. Как марионетка. Как раб. — Слушай меня, элти. Даже если я заимпринтюсь — а я, блядь, не заимпринтюсь от капли крови — мы даже не заметим. Потому что я и так твой. Понял? Гоуст молчал. Челюсть напряжена, зубы сжаты, а взгляд такой тяжелый, что на плечи давит. Соуп знал, о чём он думает. Читал это в его глазах, как открытую книгу. Саймон постоянно прокручивал в голове худший сценарий: Джон ранен, истекает кровью, умирает. И единственный способ спасти его — обратить. Укусить. Впрыснуть яд. Превратить в вампира. Но если в этот момент в нем по какой-то гребаной причине — вроде вот этого дурацкого укуса — будет кровь Саймона, то импринтинг зафиксируется. Навсегда превратит Джона в раба, безвольную куклу, которая будет выполнять приказы, даже если не захочет. Единственным смыслом жизни которой будет воля хозяина. Это был главный страх Саймона. Его ночной кошмар. И он никогда не уходил до конца. А Соуп был уверен, что даже не заметит различий. Потому что он и так готов был следовать за Саймоном хоть на край света. С импринтингом или без — какая, блядь, разница? — Я не хочу, чтобы ты рисковал, — наконец выдавил Гоуст. — Джонни, пожалуйста. Не делай так больше. — Ладно, — Соуп кивнул, сжал его плечо. — Ладно. Прости. Не буду. Саймон выдохнул, медленно, выпуская напряжение. Схватил балаклаву и натянул её обратно, скрывая лицо. Череп на ткани ухмыльнулся Джону — мрачный, зловещий, идеальный для лейтенанта-призрака. Хорошо, что он носил эту тряпку, иначе их бы точно засмеяли сейчас на брифинге. Мактавиш фыркнул, представив, как Ройс комментирует прокушенную губу Гоуста: «Эй, Райли, ты что, с вампиром сосался?» Ирония, блядь. Соуп протянул языком по нёбу, собирая остатки вкуса. — Пошли, — Саймон толкнул дверь кабинки. — Опаздываем. Они вышли из туалета один за другим, с интервалом в несколько секунд, ничем не выдавая того, что мгновение назад делили одно дыхание. Как будто это что-то меняло. Как будто весь отряд не знал, что они вместе. Но Джонни не возражал. Счастье — как и его мужик — любит тишину. И он был чертовски тих и чертовски счастлив.

***

[Гоуст] Саймон открыл дверь в брифинг-рум и замер на пороге на долю секунды, совершая молниеносную разведку — мышцы инстинктивно напружинились, готовые к отступлению или броску. Все, кроме Прайса, уже были на местах. Это потянуло дискомфортом и тошнотворной неуверенностью внутри, как всегда. Его тревожный мозг предпочитал пустые помещения, которые можно тщательно осмотреть, изучить каждую тень, оценить укрытия и занять потом местечко у стены, откуда видно все входы и выходы. Даже здесь, на базе, среди своих. Паранойи много не бывает. Газ с Роучем лениво переговаривались в ожидании, Ройс что-то листал на планшете. Никто не вздрогнул, когда он вошел, не отпрянул, не прекратил разговор. Эта… нормальность до сих пор резала Саймона по нервам, ощущалась чем-то неправильным, неестественным, Месяц назад они узнали, кто он такой — упырь, опасная тварь, точно такая же, каких они отстреливали каждый день. И Райли ждал… хрен знает чего. Страха. Отвращения. Любого признака, что они видят в нём угрозу. Но парни приняли новость слишком спокойно — непостижимо, неадекватно, нездорово спокойно. Пожали плечами и пошли дальше. Саймон присел на привычное место в углу, скрестил руки на груди. Балаклава внезапно показалась ему невыносимо тесной, впивалась в лицо, мешая дышать. Пятна на его коже, скрытые под слоем ткани, будто ожили, запульсировали стыдом, напоминая о себе, крича всему миру: Смотрите, смотрите все, какое я чудовище. Раскройте уже глаза, увидьте меня настоящего. Но никто не смотрел. Все занимались своими делами. И в этом было невыносимое облегчение — и почти физический ужас. Все стало даже лучше, чем было, — или хуже, как посмотреть, — потому что узнав о его грязном секрете, они его поняли. Поняли, почему он вечно прячется под маской и избегает всех, не подпускает к себе никого. Все его странности вдруг обрели причину. Оправдание. Закрытый, молчаливый лейтенант Райли перестал быть просто стремным чудаком, чокнутым интровертом. Он стал понятен. И они уже начали по-своему, грубовато шутить над этим, закрепляя в разряде нормального, приемлемого. Ну, упырь и упырь. Пусть будет. Саймон почти физически ощущал стену, которую годами выстраивал между собой и остальным миром. Кирпич за кирпичиком, замешанными на страхе и боли. Она всё ещё была тут — высокая, прочная, незыблемая. Но теперь в ней зияли бреши, пробитые их… принятием. И сквозь них дуло ледяным ветром уязвимости. Он скользнул взглядом по Ройсу. Тот заметил — и напрягся. На одно короткое, почти незаметное мгновение плечи дернулись, а челюсти сжались. В глазах мелькнула та самая, знакомая Саймону до тошноты, искорка ненависти. Но почти тут же он взял себя в руки — и все прошло, расслабилось, стерлось. Кивнул коротко, будто извиняясь, и уткнулся снова в свой планшет. Ройс старался, Саймон видел это. Ему приходилось сложнее всех — парень упырей ненавидел, по-настоящему, с каким-то своим личным дерьмом за плечами. И теперь каждый день воевал сам с собой, чтобы не видеть в лейтенанте чудовище, сделать для него исключение. Иногда проигрывал — на мгновение, на вдох — но всё равно возвращался. Этого было достаточно. Ройс был его собственным якорем, не позволяющим утонуть в этом новом, обманчиво-радужном океане принятия. Напоминанием, что он другой, что не стоит терять бдительность и верить в херовы чудеса — их не бывает. *Не смей забывать. Ты — мутант. Ты — монстр. Ты — чужой.* Дверь открылась снова, и в комнату — словно ураган, по ошибке принявший форму человека, — влетел Мактавиш. В груди Саймона сразу разлилось это нелепое идиотское тепло. Да, они виделись пять минут назад, целовались в чертовом туалете — а он уже скучал. Гоуст выругался мысленно — губы сержанта были воспалённо-красными, припухшими. Его пронзило острое желание натянуть на Джонни маску, шлем, капюшон — хоть что-нибудь, лишь бы спрятать от любопытных взглядов это откровенное гребаное свидетельство их близости, защитить эту хрупкую, украденную у мира тайну. Вместо этого он лишь сильнее сцепил руки на груди, впиваясь ладонями в бицепсы, пытаясь вернуть себе хоть крупицу привычного онемения. — А вот и я, девчонки! — громогласно объявил Соуп, сразу собирая на себе все взгляды. — Скучали? Он улыбнулся — широко, заразительно, как всегда, и комната тут же ожила. Было у Мактавиша это дьявольское качество — заполнять собой любое пространство, как взрывная волна, выжигать тени своим светом. Соуп был их общим солнцем. И личным солнышком лейтенанта Райли. «Идиот», — подумал Гоуст с нежностью. — «Шотландский идиот, который по какой-то невероятной, божественной глупости влюбился в упыря.» Джонни плюхнулся на своё место, но его энергия продолжала излучаться, как тепло от раскалённой плиты. Он уже сцепился языками с Ройсом, а Саймон наблюдал за ним из своего угла — и это наблюдение было лишено привычной горечи. Оно было наполнено странным, почти невозможным чувством обладания, собственнической одержимости. Потому что этот человек, этот сгусток хаотичной, живой энергии, был его. Добровольно. По своему собственному, ничем не обоснованному желанию. Иногда Саймону казалось, что он живёт в двух реальностях одновременно. В одной — Гоуст, чудовище в маске, призрак, которого боятся. В другой — Саймон Райли, которому позволено прикоснуться к этому солнцу и не обжечься. Вторая реальность была настолько хрупкой, что он боялся дышать, чтобы не разбить ее. Мактавиш поймал его взгляд — и кивнул. Крошечное, никому не заметное движение. Только для него, как обещание — «Всё в порядке. Я здесь». И самое невероятное было в том, что Саймон начинал этому верить. Своим настырным, упрямым присутствием в его жизни Джонни делал её легче, наполнял настоящим сумасшедшим чувством. Пробивал бреши в его стенах не штурмом, а простым, ежедневным напоминанием, что за ними может быть что-то хорошее. Что он, Саймон Райли, может быть не только оружием и монстром. Что его можно не просто терпеть — а любить. Гоуст не знал, что он сделал, чтобы заслужить это. Но он был благодарен. Каждый ебаный день. Дверь снова открылась, и вошел Прайс — хмурый и недовольный. Без всяких предварительных ласк он включил проектор и вывел на экран несколько фотографий. Не самых приятных. На изображениях были тела — много мертвых тел. Разорванные, обезглавленные, разбросанные по залитому кровью полу, как тряпичные куклы. — Что за… красота? — присвистнул Ройс. Кэп вздохнул. — Наша новая головная боль. Какой-то одинокий псих решил, что он супергерой, — убивает вампиров, оставляя после себя кровавые бойни. Третий случай за две недели. Дважды полиция приезжала на место раньше, чем наши команды зачистки. Едва удалось замять дело и не допустить утечки в прессу. В третий раз нам просто повезло. — Кто-то делает нашу работу за нас? — уточнил Газ. — Если отбросить эстетику… звучит неплохо. — Звучит как хрень, — отрезал Прайс. — Это не упыри, а обычные вампиры. Все три — небольшие гнезда, два абсолютно мирные, шифровались, работали, никого не трогали. Третье — мелкая банда воришек, но и они не заслуживали… этого. Он переключил слайд, показывая серию других, не менее жутких кадров — снова везде этот отвратительный, бессмысленный экшен. — Этот Потрошитель не заботится о скрытности. Он убивает грязно, шумно, и рано или поздно какой-нибудь упрямый журналист или любопытный полицейский начнет копать. А потом, сержант Гэррик, весь гребаный мир узнает, что вампиры — не вымысел. И вот тогда начнётся настоящий пиздец. — Какая у нас задача? — спросил Саймон. Прайс переключил слайд — на экране появилась карта с отмеченной точкой. — Захватить живым. Аналитики вычислили его логово. Выдвигаемся сегодня ночью. — Вампиры, упыри — одна херня, — выплюнул Ройс, откинувшись на спинку стула. — Мужик делает то же самое, что и мы. Убивает монстров. Просто грязно. Может, нам стоит научить его прибирать за собой, а не хватать? Он покосился на Гоуста, не уверенный, как отреагирует лейтенант на эти слова. Саймон не отреагировал никак, даже не шевельнулся. Ройс не хотел его обидеть, просто сказал, что думал. — Приказ есть приказ, — отрезал Прайс. — Взять живым.

***

После долгого обсуждения и планирования операции, капитан, наконец, отпустил их готовиться. Соуп, как всегда, подорвался первым — живчик, не способный долго усидеть на месте без дела. Он бросил на Гоуста короткий, чрезвычайно многозначительный взгляд — откровенный, полный немого обещания. Ты знаешь, где меня найти, красавчик, и у нас есть десять минут, успеем. Саймон усмехнулся под маской, едва заметно качнув головой. Да, успеют. Десять минут — и мир снова станет светлее. А может, и темнее, если учесть, чем именно они займутся. Но не успел он подняться, как голос Прайса остановил его. — Саймон, задержись. Джонни обиженно поджал губы, как ребёнок, которому велели не совать пальцы в розетку. Он явно уже мысленно был в комнате Райли — чудесном блоке со слишком узкой для них двоих койкой и собственной крошечной ванной, который уютно прятался в конце коридора. Поймав короткий, почти невидимый кивок Саймона, Соуп с неохотой вышел вместе с остальными. Прайс какое-то время молчал, глядя на черный экран проектора, потом спросил: — Что думаешь, кто этот Потрошитель? Почему мочит вампиров? Гоуст пожал плечами. — Фанатик. Это похоже на месть — может, вампиры убили кого-то из близких. Думает, что чистит мир, как в старых сказках. — Только мир от этого чище не станет… — пробормотал Прайс. Все это неприятно отдавалось внутри — глухим эхом в давно зарубцевавшихся, но не заживших ранах. Лейтенант Саймон Райли понимал — слишком хорошо, блядь, понимал, как легко можно ненавидеть. Как просто скатиться в чёрную, уютную в своей простоте яму, где весь мир делится на «они» и «мы». Где не нужно думать, не нужно разбираться — нужно только уничтожать. Резать. Жечь. Стирать с лица земли. Он сам был там. Глубоко. На самом дне, по уши в крови и ненависти. После того как Нолан убил его людей, а его самого обратил, превратил в мутанта, в уродца с кожей, напоминающей гниющий мрамор, ненависть стала его кислородом. Она была единственным, что не давало ему сойти с ума в клетке, пока вампир ломал его тело и разум, пытаясь подчинить. Он ненавидел Нолана. Потом — всех вампиров. Потом — весь ебаный мир, который позволил этому случиться. Он горел изнутри, и этот огонь помог ему выжить, вырваться и приползти к Прайсу — окровавленным, сломанным, но живым. Он до сих пор просыпался весь в холодном поту, с чудовищной фантомной болью и привкусом железа во рту, хватаясь за горло, которое сжимал когда-то ошейник. Джонни тогда просыпался вместе с ним, хватал за плечи и шептал: «Дыши, Сай, просто дыши. Я рядом.» Гоуст выжил, но выжить — не значит жить. Он был пустой оболочкой, наполненной пеплом и яростью. Каждая миссия по зачистке вампирских гнёзд была для него не работой, а сакральным актом мести. Каждое мёртвое тело упыря он воспринимал как личную победу над тем, кем стал. Словно убивая других монстров, он мог сам перестать им быть. Во время одной из таких зачисток отряд освободил группу заложников, которых упыри держали для питания. Один из них — молоденький совсем парнишка — был отравлен ядом. Мутация уже пошла — и не было сомнений, что он тоже станет упырем. Гоуст должен был застрелить его — чисто, быстро, по протоколу, но отец мальчишки закрыл его собой. В глазах обоих стояли слезы — и сердце Саймона дрогнуло. Он увидел в этом человеке, отчаянно защищавшем сына, себя. Себя который так и не смог никого защитить тогда, в своей старой жизни. Он убил обоих — сначала парня, потом отца, который обезумев бросился на него с голыми руками. Но, наконец, вспомнил. Вспомнил, что большинство этих вампиров и упырей, с которыми они имели дело, никогда не хотели для себя такой дерьмовой судьбы — как и он сам. Они учились жить дальше, перебивались кровью животных или искали выходы на медработников, готовых продавать донорку. Упырям было хуже, они выделялись внешне и от крови сходили с ума в самом прямом смысле, — но даже некоторые упыри умудрялись выживать, никого не убивая и не обращая. С того дня ненависть Гоуста перестала быть слепой. Она сфокусировалась на конкретных ублюдках — вроде Нолана или Макарова — тех, кто выбирал путь насилия и власти. Кто наслаждался этим. А к остальным, к тем, кто просто пытался выжить хоть как-то, пришло тяжёлое, неловкое понимание. Он не мог ненавидеть их. Потому что ненавидеть их — значило снова и снова ненавидеть самого себя, а этого добра у него и без того было достаточно. А с тех пор, как в его жизни появился Джонни, у Саймона появилась веская причина и эту ненависть отпускать. Медленно, по крупице. Выковыривая её из души, как осколки старой шрапнели. И теперь, глядя на фотографии трупов, оставленных этим новым Потрошителем, он чувствовал не праведный гнев, а усталую горечь. Потому что видел в нём самого себя — того, прежнего, ослеплённого ненавистью Гоуста. Только этот, похоже, так и не нашёл в себе сил остановиться. — Скорее всего, Потрошитель — сам вампир, — сказал Прайс. — Слишком легко справляется с ними, и двигается слишком быстро, судя по тем обрывкам с камер, что удалось найти. Саймон кивнул. Он уже понял. — Возможно, тебе придётся с ним столкнуться лицом к лицу, чтобы захватить, — продолжил капитан, и его взгляд потяжелел. — Так что… подготовься как следует. Под «подготовиться» Прайс подразумевал только одно — кровь. Активировать все свои вампирские возможности, что таились в его мутировавшем теле, пока есть время. Без этого шансы на выживание против вампира, да еще и фанатика, были минимальны. Прайс помолчал, подбирая слова. — Нужен пакет? Или… — Он не договорил, но многозначительная пауза повисла в воздухе. Или ты предпочтёшь Мактавиша? — Пакет не нужен, — коротко отрезал Гоуст, всем видом давая понять, что обсуждение закрыто. — Хорошо, — Прайс оттолкнулся от стола. — Будь осторожен. В его глазах Саймон прочитал всё то сложное, невысказанное беспокойство, которое капитан носил в себе последний месяц. Прайс искренне радовался за него. Саймон видел это — словно отец, наблюдающий, как его сын наконец-то начинает выбираться из трясины. Много лет он бессильно смотрел, как Райли медленно сгорает изнутри, замурованный в собственной ненависти к себе, и не мог ничего поделать. Только подбирал осколки после каждой миссии и складывал их обратно в подобие человека. А теперь… теперь Саймон дышал. И не мог надышаться этим новым воздухом, в котором была любовь Джона. Но за этой радостью таился страх. Глубинный, прагматичный страх капитана. Райли доказал, что может контролировать своё нутро. Но это не было раз и навсегда завоеванной высотой. Это была ежесекундная битва — постоянная, изматывающая, без права на передышку. И Прайс боялся, что однажды Саймон проиграет. Что его подведёт либо его собственная природа, опьянённая слишком частыми теперь кормлениями, либо его чувства — эти новые, всепоглощающие и такие опасные в своей силе. Боялся, что однажды он не удержится и навредит Соупу. Случайно обратит его. Или того хуже — высосет досуха в порыве страсти или ярости. Пугало не то, что Гоуст — упырь. Пугало то, что он, наконец, стал живым. А живые — совершают ошибки.