Отсчёт до пяти

      На вершине пика Цинцзин, где ветер всегда носил с собою запах свежести и чисоты, собрался весь хребет Цанцюн. Небо было бессердечно ясным: безоблачное полотнище, от которого белеющая ткань траура казалась ещё более зловеще светлой. На зов старших слуг и посыльных стянутые в цепь ученики пиков выстроились по обеим сторонам каменной дорожки, ведущей к склепу, и стояли, как каменные стражи — ровно, молча, с опущенными головами. Тело Шень Цзю лежало в простом деревянном гробу, облицованном белой хлопковой тканью. Его лицо сохранило покой бодрого учителя — те же строгие брови, тот же профиль, что и на мраморных барельефах истории школы, но без дыхания. На грудь ему положили меч Сюя — как символ: меч не отнимают у повелителя пика, его кладут рядом, чтобы дух не забыл пути к дому.       Рядом — свёртки с пахучим лекарственным чаем, немного риса и бумажные талисманы, аккуратно сложенные руками заклинательниц и учеников; всё это было положено с той деликатной почтительностью, что приходит при прикосновении к смерти.              Юэ Цинъюань, Лорд пика Цюндин, появился первым по зову традиции — старший брат по крови и духу. Его фигура, в плавном белом ханьфу, казалась больше, чем человек; голос его был ровен и тёмен, когда он читал речение: о заслугах Шень Цзю, о драмах его молодости, о тех бессчётных бессонных ночах, когда повелитель Цинцзина держал пик и школу, словно камень на ладони. Его слова были без патетики, но с такой глубиной, что у многих в глазах выступили слёзы. Юэ наклонился три раза — первый поклон был для семьи, второй — для друзей, третий — для всей школы. К каждому поклону ученики отвечали эхом — поклоном в ответ, поклоном сердца.              Лю Цингэ стоял у гроба, неподвижный, как и полагалось воину, но с глазами, полными тёмных бушующих волн. Он был одет в привычный белый костюм — без золотых нашивок, без ярких лент; на его лице не дрогнул ни один мускул, но пальцы сжали рукоять меча, который он держал, опирая клинок о камень. Между ним и Шень Цзю была та немая связь, что называется братством по мечу: она не требовала слов. Лю однажды сказал бы всё, что не сказал при жизни, одним коротким взмахом клинка — но сейчас случилось, что слова были неуместны. Он только наклонился и повёл по гробу долгую, почти незаметную черту ладонью — как будто проводил по коже, как будто проверял, не обманчив ли покой. Хотел было он коснутся в последний раз его волос, его лица, его руки, но он остановил свою руку. Поклонившись, он отошел к Лорду Пика, не смея поднять головы.               Ци Цинци стояла чуть в стороне, с тонкой, почти незаметной улыбкой-отрицанием на губах. Её траурный наряд — белая одежда с чёрными кантами — был без лишних украшений, как и она сама. За годы совместной службы у них почти не было близких контактов; их пути пересекались редко, и в этом спокойном расставании чувствовалась не только траур, но и легкая, ледяная благодарность — за то, что дороги их пересекались хоть на миг. Когда монах начал читать заклинание о переходе, Ци взяла в руки маленький свиток, написанный для Шень Цзю, и, не произнося слов вслух, швырнула его в очаг ладана — жест, тонкий и точный, как у тех, кто говорит меньше, но делает больше.              Процессия к месту погребения растянулась по крутой тропе. Сверху, по краям, ученики пели медленные покаянные напевы, в которых слышалась примесь горечи, уважения и детской обиды — они теряли не только повелителя, но и учителя, наставника, того, кто вытравил в них первые знаки силы и совести. Молодые ученики, с лицами, ещё не загрубевшими от битв, плакали открыто; старшие, как Лю Цингэ и Юэ Цинъюань, двигались без звука, выставляя ритм процессии своим молчанием. На вершине хребта, возле каменного алтаря, уже был поставлен стелоподобный памятник. Его поверхности касались слова, выбитые в строгом стиле: имя, титул, краткая эпитафия — должное признание. Перед стелой разложили подношения: горячие лепёшки, чашки чая, сушёные фрукты, ритуальные свитки и бумажные фигурки слуг — всё для того, чтобы служить и защищать в другом мире. Гроб опустили в заранее вырытую яму в тишине, нарушаемой лишь шумом ветра и шорохом шелков.              Юэ Цинъюань первым бросил в могилу горсть земли, затем сделали то же старшие ученики и ближайшие соратники. Лю Цингэ шагнул к краю, на мгновение задержался; его рука, холодная и твёрдая, взяла в себя одну щепотку земли. Он не бросил её в обычном движении — он словно подал её, как дар, и коснулся ею края гроба, едва, почти неощутимо, словно не прощаясь. Потом опустил голову и сделал долгий поклон. Когда его глаза снова поднялись, там не было никакой брани — только усталость, примирение и клятва, которую не нужно было произносить вслух. Он явно клялся в мести. В мести, которую принесёт Ло Бинхэ, даже если это будет стоить жизни.              Крышку гроба по традициям не закрывали ....              Поминальный алтарь остался на ночь: на нём горели свечи. Лю Цингэ сидел у гроба Шень Цзю так, будто вся его сила была собрана в одном неподвижном стуле — руки на коленях, взгляд в пустоту. Вокруг тихо потрескивал ладановый дым. Его пальцы лениво касались ножен меча Сюя, и сердце, казалось, билось только потому, что так было принято у живых.              Внезапно послышались тяжёлые шаги — редкие, как звук удара молота по железу. Лю напрягся, как струна, и, прежде чем успел подумать, взял меч Чэн Луань. Лезвие застыло в руке, направленное ко входу в святилище, где стояла тёмная фигура, державшая в руках букет похоронных цветов; цветы были бледны, словно высохшие в сумраке, и казались не к месту в этом кругу траура. Фигура приблизилась, и узкое лицо Ло Бинхэ вырисовалось в свете факелов. Он стоял неровно, словно опирался на волю, а голос, которым он обратился, был пуст и тих — голос мёртвого, который всё же ещё дышит.              — Учитель Лю... прошу... позвольте мне проститься... - Голос этого ученика был сдавлен. Идя в сторону вытяннутого меча он чуть похрамывал, не смея поднять головы.              Лю Цингэ не медлил. Его крик разорвал тишину сильнее любого меча.       —Никаких прошу! Ты — гость нежеланный на Пике Цинцзин! Уйди! Как ты смеешь стоять здесь при виде Шень Цзю?               Ло Бинхэ сделал шаг вперёд, будто притянутый невидимой нитью, и положил цветы у порога, но не приблизился ближе за эту тонкую черту, которую ставила скорбь.              — Я пришёл... чтобы увидеть его в последний раз. Скажите ему на прощании... скажите, что я... сожалею. - Чуть ли не скуля просил Бинхэ о прощении. Он был словно под гипнозом. Ло не обращал внимание на несдержанного Цинге, на запах похорон, на что-либо вообще в этом мире.              Лю взвыл от ненависти и боли, его голос дрожал, но слова были остры, как клинок.       — Сожалеешь?! Ты называешь это сожалением? Ты опозорил его! Ты забрал у учеников учителя! Ты пришёл с цветами, как будто можешь смыть ими кровь? Как ты смеешь стоять здесь и просить прощения после такого? - От ненависти к этому ученику, у Лорда Байчжань вздулись вены, сдержанность сошла на второй план. — Я видел, что ты сделал. Я видел, как ложь ползла по всем пикам, как ты гнул правду — и ему пришлось платить цену! Ты опорочил имя Шень Цзю, и теперь требуешь прощения, как будто это твоя плата за грехи? После того нелепого суда для решения о жизни Шеня? После порочных касаний до его тела!? Нет. Ты не достоин даже взглянуть на его лицо! - Мимо Ло сверкнуло лезвие меча. Он оставил глубокий порез на его предплечье, что моментально начал заживать.              Ло Бинхэ вздрогнул, в его глазах вспыхнуло острое сожаление, но речь всё так же была сжата.       —Я знаю, что не заслужил прощения... но если есть хоть одна возможность...              Лю пнул сложенные на полу цветы в сторону выхода; лепестки рассыпались по полу. Он схватил Бинхе за воротник одеяний, заставляя смотреть себе в глаза.       — Если есть долг, который нужно отплатить, то он уже отдан кровью. Ты навсегда в его крови. Слово «простить» — не для тебя. Как ты смеешь ждать пощады, когда от твоих действий погас такой свет? Хоть умри 125 тысяч раз, это не возместит ту боль, что ты сам лично принес своему учителю. Поди прочь!              Ло Бинхэ, будто не слыша обвинений, опустил голову и прошептал так тихо, что звук едва дошёл до ближайших ушей.       — Пусть он знает... что я страдаю. Пусть он знает... я сожалею. Я принимаю весь гнев... и даже смерть — но прошу... хотя бы покоя для его души.              Лю сделал шаг назад, лицо его исказила скорбь, смешанная с ненавистью и бессилием.       — Мы похороним Шеня с честью, но именно твое имя будет висеть как позор в истории школы. Ты не смоешь этого цветами. Ты не заслужил даже слов благодарности. Ты — причина его смерти, и просить прощения теперь — лишь слабая попытка оправдаться перед собственным сердцем.              Ло Бинхэ поднял голову; в его взгляде — не вызов, а роковая усталость.       — Я принял... наказание. Я пришёл... не за милосердием. Только... чтобы увидеть его. Чтобы сказать самому себе... что всё кончено.              Вокруг повисла гулкая тишина. Лю упёр ладонь в рукоять меча, как будто это был последний оплот здравомыслия.              — Тогда уходи. - С холодом произнес он. — Уходи с позором и не осмеляйся приходить сюда и притворяться кем-то близким Шеню. Сегодня я дам тебе уйти, чтобы не проливать кровь в святилище. В следующую нашу встречу я не позволю тебе уйти живым. - Цинге развернулся, убирая меч в ножны, и пошел в сторону гроба.              Ло Бинхэ остался стоять ещё мгновение, словно собираясь с последними нитями воли, затем медленно развернулся и, не провожаемый взглядом, покинул святилище. Его шаги были так же тяжёлые, как и те, что привели его сюда; за спиной остался шорох шелков и тихое шептание ветра, который сносил крохи ладана в небо. Когда дверь захлопнулась, Лю оперся лбом о стенку гроба и дал волю рыданию, которое не просило прощения и не искало ответов — оно было лишь отражением пустоты, которую оставил Шень Цзю.              

***

      Когда гроб на следующее утро засыпали, над могилой зажглись факелы и ладаны, их дым поднимался по ветру, танцуя с птицами. Монахи читали мантры, которые, по вере, помогали душам найти путь. На одно из этих чтений Юэ Цинъюань попросил произнести посмертное имя — знак уважения и признания заслуг, что даёт покой. Звуки палочек о деревянную доску эхом отдавались в ущелье, и голос старого монаха, словно мерный удар колокола, гас в дали. После основных обрядов наступил момент, когда каждый мог подойти и положить на крышку гроба что-то своё: один — кусочек полотна, другой — старую рукоять меча, третий — маленькую бумажную фигурку. Ученики складывали небольшие записки — обещания жить по заветам учителя, не гнаться за славой, хранить школу.              На третий и сорок девятый дни хребет Цанцюн собрался снова: вознесли молитвы, сожгли бумажных слуг и послали в небо бумажные лодочки с записками. Эти дни были больше посвящены тому, чтобы жить дальше — жить так, чтобы память о Шень Цзю не угасла. Юэ Цинъюань принёс публичное обещание: поклясться защищать пик и приумножить знания, выдвинуть достойных учеников и не дать забыть имена прошлого. В конце, когда голоса утихли и оставались лишь скрип шагов по каменным ступеням, на пике снова воцарилась привычная суровость. Ветер трепал белые ленты, привязанные к столбам, и где-то внизу еще слышался плеск воды в ущелье. Шень Цзю ушёл из мира живых так, как и жил: с достоинством, без излишних драм, оставив после себя не только пустоту, но и свод правил, которые теперь должны были стать опорой для тех, кто остался. И в этой пустоте, в полумраке и пламени ладана, в молчании мечей, которые больше не звенели в его руках, присутствовал едва уловимый, но твёрдый смысл: пока есть те, кто помнит и следует, повелитель пика Цинцзин не исчезнет полностью. Его имя будет жить в ученических клятвах, в резоном ударе меча, в ладах заклинаний, которые передают из уст в уста — как свет, преломлённый сквозь ветви вечнозелёной хвои.       

***

      Еле слышный ночной ветерок касался разбросанных домиков крошечного городка. На тёмной улице только окна маленькой чайной излучали тёплый свет, давая понять, что жизнь ещё не совсем ушла. Эти так называемые «пограничные земли» отделяли друг от друга не города и не государства, а целые Царства — людей и демонов. Они жили в разных мирах, разделённых Бесконечной бездной, но в ткани мироздания были слабые места, где время и пространство искривлялись, и тогда обитатели обоих царств могли пересечь Границу — иногда спасаясь, иногда с куда более злонамеренными целями.              Ни один нормальный человек не стал бы селиться там, где демоны появляются и исчезают, как тени: сегодня — таскают кур и собак, а завтра — предают всё огню и мечу. Поэтому население Границы таяло день ото дня. Когда-то здесь был процветающий город, но люди разом покинули свои дома, как только грани миров начали размываться — остались лишь несколько адептов разных школ, чтобы стеречь этот узел перехода.              Лу Лю налил новичку чашу горячего вина и обменялся приветствиями с ним и с другими посетителями, согревшимися у очага. — Откуда ты, брат? — спросил он.       — С юга, — коротко ответил тот.       — О, и как там? - переглянулись остальные. — Нынче там жарко, да?       — Откуда знаете? - нахмурился новоприбывший, глядя поверх чаши. — Правда, каждый день — бой. Это не для каждого.       — Одно не понимаю, - вставил ктото из угла, — хребет Цанцюн и дворец Хуаньхуа — крупнейшие школы заклинателей. Почему у них столько бед в последнее время? Ученики одной школы не могут пройти мимо адептов другой, не начав драки — почему главы школ не положат этому конец?       — Сколько лет ты провёл в этом, богами забытом, месте? — задумчиво спросил Лу Лю. — Очевидно, слишком много, иначе знал бы: адепты этих школ не дерутся без одобрения своих глав.       — Как так? Люгэ, разъясни!       — Это не просто, — прочистил горло Лу Лю. — Вы хоть в курсе, кто ныне во главе дворца Хуаньхуа?       — Слыхал, какойто выскочка.       — Если Ло Бинхэ — выскочка, - сухо откашлялся Лу Лю, — то нам с тобой и вовсе нет места. Его нельзя объяснить в двух словах. Ло Бинхэ — выходец из Цанцюна, некогда старший ученик главы пика Цинцзин, Шэнь Цинцю. На собрании Союза бессмертных он занял первое место, оставив всех позади — впечатляющее достижение.       — Как же он очутился во дворце Хуаньхуа? - с сомнением произнёс ктото. — После того собрания Ло Бинхэ бесследно исчез на три года. Никто не знал, где он был. Шэнь Цинцю объявил, будто ученик погиб, и никто не сомневался. А потом, через три года, он вдруг появляется во дворце Хуаньхуа — и не где-нибудь, а в роли правой руки старого главы. Именно тогда он и заставил Шэнь Цинцю уничтожить собственную душу в городе Хуаюэ.       — Никогда не понимал, - промурлыкал новоприбывший, — пересёк ли Шэнь Цинцю Ло Бинхэ дорогу, или того действительно стоило уничтожить?       — Кто знает, - ответил Лу Лю дипломатично. — Можно сказать лишь одно: заклинатели хребта Цанцюн жестко наказывают тех, кто слишком много говорит. Для них единая школа — превыше всего. Они не терпят обсуждения и тех же очевидных предательств, как у пика Аньдин — Шан Цинхуа, перешедшего к демонам. После событий в Хуаюэ власть во дворце Хуаньхуа перешла в другие руки: старый глава удалился, и ныне ты и тени его не найдёшь, а Ло Бинхэ взошёл на пост главы, и убивал всякого, кто противился.              

*В тоже время*

             Лю Цингэ покидал вершину Байчжань под ранним моросящим небом, будто сам склон горы выдыхал прощание. Его военные одеяния развевались за спиной, а меч Чэн Луань был прижат к бедру. Он спускался по старой тропе, знакомой с детства: камни помнили шаги, ветви шептали о прошедших сезонах, а воздух нёс острый запах сосен и странную, едва уловимую горечь, подсказавшую, что граница между мирами здесь тоньше обычного. Дорога вниз была спокойной, но решимость в груди Лю была твёрда, как лед — идти ему предстояло на пик Хуаньхуа, туда, где теперь властвовал Ло Бинхэ. Подходя к подножию, он увидел далёкий контур террас и куполов Хуаньхуа, вырезавшийся на фоне неба. Там, у самого храма, уже собирались ученики: кто с тревогой, кто с любопытством взглядал в сторону пути. Лю Цинге не стал задерживаться — его шаги были быстры и ровны. Он поднялся по мраморным ступеням, миновав веерообразные веранды, и на широком поле перед главным храмом встретил Ло Бинхэ. Ло стоял прямо, как высеченный из чёрного гранита; за прошедшие годы в нём чтото пожестчало: линия челюсти, взгляд, осанка. Его одежда была сдержана, но в ней чувствовалась новая металлическая выправка. Взгляд обоих пересёкся — без слов. Тут не требовалось ни обвинений, ни угроз; мир между ними решился клинком.              Первый выпад был стремителен: Ло бросил меч в руки, и сталь застыла в его ладони так органично, как будто была там всегда. Удар их обменялся вспышками — крошечные искры разлетались, когда клинки сшибались, посылая по воздуху тонкие волны энергии, которые чуть не сносили зазевавшихся учеников пика. На поле Хуаньхуа исчезли разговоры; дыхание учеников притихло.              Глава пика и Хозяин дворца парили над землёй, отталкиваясь короткими рывками, выскакивали в воздух, словно птицы, и вновь строили линии атаки, оставляя за собою серебристые следы лезвий. Лю двигался гибко и решительно: его техника была точной, как резьба по нефриту — каждый выпад содержал в себе долгие годы дисциплины. Он комбинировал серию обманных шагов и внезапных пробивов, отправлял мечи в полёт — тот вращался, словно стрелы, описывая дуги и стремясь рассечь посторонние ветра. Бинхэ же отвечал суровой мощью: его удары имели тягучую вязкость, будто внутри стали забурлила чёрная река. Он пускал в полёт клинки с необычным предсмертным свистом, и те летели точнее, чем ветер по узкому ущелью. В разгар схватки Цинге сумел сорвать у противника один небрежный выпад и нанести ряд точных уколов, которые показались победой — ответом среди учеников Хуаньхуа заронили робкие оскорбления в сторону Бога Войны.              Но Ло не замедлил: он как будто собрал горькую силу в груди и пустил её в один, тяжёлый шаг. Его движение не было многообразно — оно было немилосердно эффективным. Сила демонической энергии наполнилась в нём тёмной амфибией, и его клинок прорезал пространство, оставляя на нём шрамы. Ветер взвыл, когда меч Бинхэ признал все промахи Цинге и в ответ отрезал у того ритм.              Они парили над склоном — Лю пытался ускорить темп, ведя торопливую атаку, а Ло, словно камень под потоком, стоял на месте и принимал, и возвращал удары. Удар за ударом — и всё громче становилось ощущение, что фронт принадлежит не тому, кто хитрее, а тому, кто сильнее. Бинхэ вёл бой так, будто держал в кулаке цепь из ветров; его клинок не просто отражал — он ломал настроение противника, отрезая пути к нападению.              В какой-то момент их лезвия столкнулись так близко, что по небу прошёл визг металлического дыхания, и оба ощутили соприкосновение энергии такой силы, что могла бы переломить пик пополам. До того мгновения Цинге почти стоял, вся надежда сводилась к следующему броску, но этот бросок не пришёл. Они сделают паузу — не от усталости, а потому что смысл ударов стал ясен: повторение прежних попыток не изменит исхода. Оба опустились на землю, мягко касаясь плитки кирпича; круг учеников распался, как волны после камня. Небольшая грудка земли под их ногами была испачкана следами — но никто не считал это победой.              Лю остановился на противоположной стороне, побледнев, но не робея. Его глаза блестели одержимостью. Ло Бинхэ, тоже без слов, занял позицию у ступеней храма, взгляд холодный, будто каменное зеркало. Между ними стояла пустота — и в ней читалась истина: борьба окончена. Цинге понял это первым и, не скрывая смеха боли, оскалился, словно дикий зверь, и со всей силы вонзил кулак в древнюю башню храма. Камень треснул, затем разлетелся в прах — пыль поднялась столбом, осыпая мраморные ступени. Звук разрухи резанул воздух, и тишина стала тяжёлой.              Один из учеников Хуаньхуа, не в силах сдержаться, поднял голос в возмущении:       — Как ты смеешь! Это святыня!.. - Но Ло Бинхэ, не отрывая взгляда от рассыпавшейся башни, произнёс тихо, как приговор:       — Пусть идёт.               И ученик застыл, потому что голос главы был железен и окончателен. Лю Цинге, стоя напротив, сжатый в паутине собственных эмоций, не проронил ни слова. Они разошлись: по разным сторонам, но с одним и тем же знанием — ещё одна битва завершилась, и мир на пике Хуаньхуа так и не поменялся, кроме оставленных после себя трещин.              К вечеру Лю Цингэ вернулся на Байчжань.       Его домубежище, не больше простой горной избы с низкой крышей и широким порогом, встретил его запахом сандала и старой бумаги — привычным и одновременно горьким от тишины.              Путь по тропе был длинен; внизу, на полях Хуаньхуа, ещё тлели воспоминания о железном лязге, но в горах всё как будто впитывало шумы и возвращало только эхо.              Он снял с плеч плащ, молча повесил меч Чэн Луань на крюк у стены и, не спеша, вошёл в дом. Внутри его уже ждала младшая сестра, Лю Миньянь. Она принесла поднос с горячим зелёным чаем — простая трава в фарфоровой пиале. Глаза её были тусклы, в них плескалась печаль, которую она не умела скрыть без вуали.       — Как я понимаю, Гэ, ситуация не изменилась и Ло так и при власти? - тихо спросила она, протягивая чашу, пока он снимал верхнюю одежду.              Лю взял чашу одной рукой; в пальцах его не было привычной твёрдости. Он кивнул, ровно и холодно, не отводя взгляда от дыма, что поднимался над чаем. Слова получились короткими и отстранёнными:       — Да. И мне нужно уйти в уединение на вершине. Прости, Мянь-Мянь.              Миньянь опустила глаза. Она хотела ещё спросить, убедиться, предложить остаться, но знала: когда он говорит об уединении, это не просьба, а приговор собственному духу. То как он относился к Шеню в своё время, было очевидным романом, по мнению младшей. Её печалила душевная смерть брата, после гибели того учителя.              Они молчали, пока вечер заливал небо багровым цветом. Внутри дома свечи отбрасывали мягкие тени, и их молчание звучало громче всяких слов. Когда Миньянь ушла, оставив брата наедине с чашей и его мыслями, в комнате стало ещё холоднее.              В душе Лю Цингэ ворочались воспоминания о Шэнь Цзю — о его спокойной улыбке, которую тот вечно прятал за треклятым веером, о том, как он говорил о различных монстрах с восторгом в голосе. Его образ приходил к нему как ветер по ночным склонам: нежданно, неумолимо. Он винил себя за то, что не смог остановить Ло Бинхэ, что его клинок не нашёл сокрушительного удара, который мог бы прервать поток тьмы в противнике. Это обвинение было острым и постоянным — не просто сожаление о поражении, а чувство, будто он подкачал не комуто ещё, а самому себе и идеалам, за которые поклялся бороться. Он знал: Бинхэ за эти годы стал жёстче, его кровь демона пробудилась сильнее, и это изменило ход вещей. Но вместе с познанием пришло и самообвинение — та пронзительная мысль, что мог бы подготовиться лучше, пройти иное уединение, найти иные пути, быть быстрее, сильнее. Внутри копилось горькое сожаление, смешанное с тихой яростью на собственную немощь. Ночь наступила густой тканью. Лю сжал чашу, выпил чай до дна и встал. Ему предстояло взойти на вершину, где одиночество станет его тренажёром, где каждый удар по воздуху будет ответом на внутреннюю пытку. Он надеялся — или боялся — что там, в хижине на высоте, найдёт способ примириться с утратой, стать тем, кто не даст себе больше провалиться перед лицом зла. Но мысль о Шэнь Цинцю, его тихая решимость, не покидала разум заклинателя: он клялся, что не уйдёт, пока не станет тем, кем он бы его признал.....       .....       ....       ..       СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ!ДОРОГОЙ ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ, РАДЫ ВНОВЬ ВАС ВИДЕТЬ В ПОЛНОМ ЗДРАВИИ!       СООБЩАЕМ ВАМ О ВОЗМОЖНОСТИ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ООС НА ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КВЕСТ! ЖЕЛАЕТЕ ОЗНАКОМИТСЯ?       [ Посмотреть содержание ] ◄              ОТЛИЧНО! КВЕСТ НАЗЫВАЕТСЯ «ПОИСК СЕБЯ В ГЛУБИНАХ ДУШИ». ПОДНЯТИЕ ОТНОШЕНИЙ С ЛЮ ЦИНГЕ. ФИЛЛЕРНАЯ ЧАСТЬ. СОГЛАСНЫ ПОПРОБОВАТЬ?              [ Да ] ←              [ Нет ] ←