Осенняя Астер

POV Автор

1941 год, конец осени, Бруклин, Нью-Йорк. Воздух уже стоял влажный, сырой, с запахом мокрого асфальта, железа и поджаренного каштана от уличных торговцев. В окнах домов отражались серые небеса, и всё вокруг казалось затаившим дыхание, как будто в мире вот-вот должно было что-то измениться. И всё же внутри одного уютного дома на тихой улочке жизнь текла своим ритмом. Ритмом, который создали вместе Ольга, Джеймс и его младшая сестра Ребекка, теперь почти взрослая девушка, уверенная, с острым языком и глазами, в которых осталась благодарность за то, что её не оставили в темноте. Прошло пять лет с того, как Ольга и Джеймс начали жить вместе. За это время они выросли, не просто возрастом, а внутренне. Их любовь прошла сквозь быт, усталость, недосказанности, но выстояла. Стала крепкой, как канат, как сталь под давлением. Баки за эти годы стал трёхкратным чемпионом по боксу в полусреднем весе YMCA. Его знали, уважали, даже немного боялись. Он не стремился к славе, но она всё равно пришла. Он тренировал подростков в зале на Троубридж-стрит, строгий, но справедливый наставник. Парни слушали его с открытым ртом, а он учил их не только бить, но и думать: «Рука - это не первое, что идёт в бой. Сначала идёт голова. Потом совесть. Только потом кулак.» Ольга за это время окончила учёбу, не без труда, с бессонными ночами и зачетами, сдаваемыми почти на издыхании. Но она не сдалась. Получив диплом, она почти сразу устроилась в научную лабораторию при университете, где работала под руководством доктора Стейнбаума: сухого, но проницательного человека, который быстро понял, что в этой девушке куда больше, чем она показывает. Он доверял ей сложные задачи, не глядя на пол, не глядя на возраст. Она отвечала преданностью и точностью. Параллельно с основной работой, вечерами и иногда по выходным, она вместе с Говардом продолжала разработку идей, которые ещё тогда, в 1936-м, были только мечтой. Они изобретали устройства, которые граничили между медициной и военными технологиями: усилители импульсов, приборы для диагностики нервных расстройств, химические соединения, подавляющие инфекционные реакции. Иногда это было опасно. Иногда прорывно. Барнс поддерживал её, не всегда понимая детали, но всегда с уважением. Он приносил чай, когда она засыпала за чертежами, ругался, когда забывала поесть, и тихо смеялся, когда она, вся в чернилах и записях, вдруг шептала: «Я, кажется, нашла это…». Ребекка подросла, стала самостоятельной, ходила в вечернюю школу и интересовалась журналистикой. У неё был острый язык и стальной стержень, за что она стала своей и для Ольги, и для Говарда. Иногда вечерами она садилась с ними в мастерской, задавала вопросы, или просто слушала, как они спорят о формулах и электричестве. Стив оставался верным другом. Он часто приезжал к ним, иногда просто посидеть, выпить кофе, поговорить. Он стал спокойнее, серьёзнее. После смерти матери и бурного юношества он нашёл себя в рисовании. Руки у него были золотые. Несколько схем в лаборатории ребят были его работы. - Стив тот, кто умеет превращать слова в изображение, – однажды сказала Ольга, и Баки кивнул: «Как и ты, пустое пространство в возможность.» Эли… она приезжала редко, но когда появлялась, дом наполнялся чем-то особенным. Она стала совсем другой: собранной, умной, чуть строгой. Учёба в другом городе изменила её, но не стерла теплоту. Когда она бывала в Бруклине, то всегда оставалась на ночь у них, и они до позднего времени пили вино, обсуждали будущее и женщин в науке. Эти годы были непростыми. Но в их доме всегда было место для света: утренний кофе с жареными тостами, шумный смех по воскресеньям, споры до ночи и тёплые объятия перед сном. И хотя в мире всё стремительно менялось, одна вещь оставалась неизменной: Они выбрали друг друга. И каждый день, без громких слов, подтверждали этот выбор. Было холодное, промозглое утро. Сырой ветер тянулся сквозь улицы Бруклина, цепляясь за осенние пальто прохожих. В окна дома на углу улицы медленно стучал мелкий дождь, стекавший тонкими струйками по стеклу. В кухне пахло чаем и свежими сдобными булочками, которые Ребекка вытащила из духовки под строгим руководством Ольги, с утра та отчаянно пыталась отвлечься от напряжения последних дней. Всё изменилось в одночасье. Дверь хлопнула, в прихожей раздался быстрый шаг, и в кухню ввалился Барнс, уставший, в пропотевшей форме, но с лицом, в котором читалось что-то большее, чем просто усталость. Он был бледен, губы сжаты, глаза напряжённые, как стальная пружина. - Ольга, ты слышала? – выпалил он. - Что случилось? – она сразу поднялась со стула, чувствуя, как сердце начинает стучать громче. Баки провёл рукой по мокрым волосам, всё ещё дыша часто: - Я только что из зала. Нам сообщили… Чёрт. Перл-Харбор. Японцы разбомбили флот. Вчера. Почти всё уничтожено. Сегодня утром Рузвельт выступил, США вступают в войну. В комнате повисла глухая тишина. Даже Ребекка замерла, сжав полотенце в руках. - Это уже официально? – тихо спросила Ольга, почти не узнавая свой голос. - Да. Передавали по радио. Люди стоят у витрин с газетами. Везде флаги, тревога, очереди. Уже начали выдавать повестки. Он достал из кармана помятый конверт и бросил его на стол. Там, в центре, жирными буквами: Selective Service System. James Buchanan Barnes. Ольга села. Словно кто-то выдернул стул из-под её устойчивой жизни. - Ты пойдёшь? – спросила она, зная, что ответ уже есть. - Я не могу не пойти. Это не бойцовский клуб. Я пойду. Не за славу. Не за приказ. А потому что иначе нельзя. Он посмотрел на неё прямо, тяжело: - Я не хочу уходить родная. Бог знает, как мне страшно тебя оставить. Тебя и Ребекку. Но если я не пойду, кто пойдёт за меня? Через две недели нужно явиться в призывной центр. Там уже если окончательно призовут, то распределят на подготовку, а дальше…как решит судьба. Ольга встала и прижалась к Джеймсу, уткнулась в его грудь. Он обнял её крепко, медленно, как будто прощался уже, хотя ещё был рядом. Последующие две недели стали ожиданием с натянутыми нервами, как струна, которая вот-вот лопнет. Время вдруг стало вязким, как патока, медленно текло, оставляя после себя след из разговоров вполголоса, прикосновений дольше обычного, тревожных взглядов, которые никто не решался перевести в слова. Каждое утро Баки вставал до рассвета, надевал форму для тренировок и уходил в зал. Там, среди потных бинтов, резкого запаха кожи и звона ударов по груше, он делал последнее, что мог: готовил Стива. Они тренировались по два, иногда по три часа - бой, техника, дыхание, стойка. Но в глубине души оба понимали: дело в том, чтобы остаться целым, если придётся защищаться. Стив молчал больше обычного. Он принял решение добровольно, но тело не соглашалось с духом. Медосмотр не дал допуска. Он не пойдёт. Не с Баки. - Это несправедливо. – сказал он тихо, когда вернулись из призывного центра. – Меня отсеяли, как ненужного. - Ты не ненужный. Ты тот, кто останется. У нас тоже должен быть кто-то, кто остаётся. Кто держит здесь, пока мы будем там. – Баки крепко сжал его плечо. - Это не конец Баки, я буду ещё пытаться. А дома… Ольга жила между заботами и страхом. Она работала днём, почти без выходных, теряясь в формулах и записях, лишь бы не думать. Вечером возвращалась, варила ужин, гладила Баки рубашки. Вечерами они сидели вместе у окна, когда Ребекка уезжала в вечернюю школу, и долго молчали, просто держась за руки. Он шутил меньше. Потихоньку становился другим, внутренне собранным, точным. Готовым. Но в глазах всё равно оставалась нежность, та самая, с которой он когда-то впервые сказал: «Я хочу быть рядом. Каждый день.» Зима наступила резко, с ледяным ветром и серым небом. 107-й пехотный полк, к которому прикрепили Джеймса, выдвигался на север в Висконсин, на подготовку в форт Маккой. Там, среди снегов и строгих казарм, он должен был стать солдатом не на словах, а на деле. Он стоял на перроне в коричневом шерстяном пальто, уже в армейских сапогах. На плече мешок, в руке письмо от Ольги, за пазухой фотография. Она подошла, обняла его сильно, будто не верила, что держит последний раз до весны. - Ты напишешь сразу, как приедешь? - Сразу. Первой ночью. Обещаю родная. И ты пиши. Мне будет легче знать, что ты работаешь, что ты двигаешься вперёд. Не останавливайся. Всё, что ты строишь продолжай. Ради нас. Ради потом. Он поцеловал её не как в кино, а тихо, почти бережно. Как будто боялся разбить что-то внутри. Стив стоял рядом, молча. Он только кивнул, сжав ладонь друга. Ребекка держалась, но, когда поезд тронулся, разрывая воздух гудком, в её глазах заблестели слёзы. Ольга стояла на перроне, пока состав не исчез в белой пелене. Зима теперь была не только снаружи, но и внутри. Был уже поздний вечер, когда Ольга и Ребекка вернулись домой. Снег скрипел под ногами, воздух был холодным и прозрачным, как стекло. Над Бруклином нависла густая, немая зима, будто город замер, ожидая, когда начнётся нечто большое и страшное. И в этом ожидании всё казалось тише: улицы, дома, даже сердце. В коридоре Ребекка молча стянула шапку и повесила пальто, сдувая с плеч инеевые хлопья. Ольга вошла на кухню, на ходу закалывая выбившуюся прядь, и машинально включила свет. Лампа загорелась с лёгким потрескиванием. Тёплый круг света, старая деревянная мебель, запах вчерашнего кофе всё было до боли знакомым. И в этой обыденности вдруг почувствовалась пустота. Не потому, что дом был пуст. А потому, что внутри неё что-то менялось. Ребекка налила чай. Ольга села, не раздеваясь до конца, глядя в своё отражение в оконном стекле размытое, усталое, задумчивое. - Стив… – тихо сказала она, не поворачиваясь – Он подал второй запрос, но ответа нет. Его не берут. Говорит, будет пробовать снова. А я… я смотрю на него и понимаю, что он горит изнутри. Он хочет быть полезным. Хочет пойти, но пока не может. А я могу. Только всё ещё жду, как будто у меня есть роскошь ничего не решать. Ребекка села напротив, обняв ладонями кружку: - Ты много делаешь. Лаборатория, работа с Говардом… твои проекты важны. - Важны, да. Но этого стало недостаточно. Я больше не могу просто быть «в тылу». Хочу пройти подготовку. Сначала в женский резерв. Здесь, в Бруклине. Есть центры подготовки при армейской медицинской службе и в инженерном корпусе. У меня база есть: биология, физика, химия. Если повезёт, направят в научный сектор или даже к мобилизационной медицине. Но сначала общая подготовка. Форма. Дисциплина. Ребекка немного помолчала. Потом коротко кивнула: - Ты всё правильно чувствуешь. Это твой шаг. Не чтобы бежать от чего-то, а, чтобы идти вперёд. И знаешь, что? Я горжусь тобой. - Ты не пытаешься меня остановить? - Зачем? – пожала плечами Ребекка – Ты взрослая. Ты сильная. И ты не бежишь в панику, ты идёшь в дело. Всё правильно. Я не мой брат, вот он был бы против. Но он не здесь. Ольга чуть усмехнулась. Горько. Тихо. - Значит, с утра пойду. Заполню форму. Пусть хоть учат маршировать, раз уж всё равно стоим на пороге нового мира. Не боишься, если и я потом уеду? - Я давно уже не «младшая сестра под присмотром». Я держусь. А ты делай, что должна. На следующее утро Бруклин был хмур и ветрен. Снег уже не падал, но лежал тяжёлым слоем на тротуарах, грязно тая под шагами спешащих людей. Было тихо, особенно для утра, будто город сам притаился, прислушиваясь к новостям с фронта, к гулу поездов, уводящих новых солдат. Ольга шла быстро, уверенно, хотя в животе жила знакомая тяжесть, похожая на то, что она чувствовала в день защиты диплома. Военный пункт располагался в переоборудованном здании мэрии. На двери вывеска: «Женский подготовительный корпус.» Она прочитала название дважды, только потом вошла внутрь. Стены были выкрашены в бледно-серый цвет, пахло бумагой, горячим кофе и сталью, не агрессивно, но собранно, строго. В зале регистрации сидела высокая женщина в форме, с гладко зачёсанными каштановыми волосами и пронзительным взглядом. Она просматривала анкеты, делала пометки, общалась чётко и быстро. Ольга подошла, представилась, подала документы: образование, опыт работы в лаборатории, участие в инженерных проектах. Женщина мельком взглянула на бумаги, потом подняла глаза: - Ольга Амалия Астер - Старк? Знакомая фамилия. - Да, родилась в Штате Мэн, семья переехала в Бруклин, когда мне было восемнадцать. Образование Бруклинский колледж, биохимия, есть инженерная практика. Сейчас работаю в научной лаборатории. - Профиль отличный, вы нам подойдёте. – женщина сделала отметку, потом протянула руку – Пегги Картер. Агент. Представляю Стратегический научный резерв. Направлена сюда правительством Великобритании. - Извините, Стратегический... что? – Ольга на секунду замерла. - Научный резерв. Неофициально мы занимаемся координацией исследований, разработками, подготовкой технических специалистов для сложных задач. Иногда очень сложных. Вы можете пока называть это «вспомогательная служба», но если справитесь будете одной из нас. - Вы… британка? - Именно. И вам повезло я буду вести отбор. Картер окинула её быстрым, но не враждебным взглядом. - У вас есть ум. Осталось узнать, есть ли выдержка. Технические знания нужны, но характер важнее. Вы готовы к тому, что вас не будут воспринимать всерьёз? Что вам придётся доказывать всё вдвойне? Что, возможно, вы будете работать с людьми, которым доверить можно меньше, чем паяльнику? - Я не ищу лёгкой службы, – спокойно ответила Ольга – Я пришла, потому что хочу быть полезной. Не только в лаборатории. Где нужно там и буду. Пегги кивнула, на её лице мелькнула едва заметная улыбка: - Смелый ответ. Хорошо. Пойдёмте. Сегодня начнём с базовой подготовки и тестов. Ольга последовала за ней по коридору. Шли молча, только шаги отдавались эхом в пустом помещении. И вдруг, уже перед дверью в тренировочный класс, Пегги тихо добавила, не оборачиваясь: - У нас мало женщин. Ещё меньше тех, на кого можно положиться. Надеюсь, вы одна из них. Не подведите. – она открыла дверь, а Ольга не улыбнулась, не испугалась, только кивнула. Подготовка началась без пощады, и не к телу, а к духу. Каждый день занятия шли с рассвета: строевая, физическая выносливость, тактические задачи, кодировка, инженерные схемы, химические реакции, сборка оборудования вслепую. Всё с жёстким ритмом, как будто на проверку ставилось не только знание, но и способность мыслить под давлением. Ольга быстро поняла: здесь не выживают слабые, не в мышцах, а в мотивации. Каждый день заканчивался усталостью, настолько глубокой, что ночью не было ни тревог, ни снов. Только короткое забытьё, а утром свист, крики и снова шаг в неизвестное. Пегги стала её точкой опоры. Несмотря на свою дисциплину и британскую сдержанность, она держалась рядом не как наставник, а как человек, знающий цену одиночеству среди людей. Они делили перерывы, писали друг другу короткие записки, проверяли друг у друга чертежи. Иногда молча садились рядом в столовой, просто чтобы быть рядом. Их дружба росла не из слов, а из уважения, слаженности и понимания, что обе пришли не за славой, а за смыслом. Ольга отличалась точностью, логикой, холодным умом. Но Пегги учила её другому: вниманию к деталям, к людям, к нюансам, от которых зависит больше, чем результат эксперимента. Они дополняли друг друга, как сталь и стекло, как расчёт и интуиция. Однажды вечером, после занятия по топографии и радиосвязи, Ольга пришла домой и обнаружила письмо на тумбе. Бледный конверт, знакомый почерк. Джеймс. Его почерк крупный, немного торопливый, с привычными подчёркиваниями там, где эмоции явно вырывались наружу: Форт Маккой, Висконсин. 22 января 1942 «Родная, Я не знал, с чего начать, потому что всё, что я хочу сказать, не вмещается в строки. Но всё равно напишу, потому что молчать ещё труднее. Я получил твоё письмо, и сначала… я гордился. До дрожи. Я знаю, что ты не из тех, кто отсиживается. Я знаю, что ты сильная, умная и решительная. Ты всегда была. И именно поэтому я полюбил тебя. Но, Оля… Я не могу сказать, что рад тому, что ты туда пошла. Я не могу притворяться, что спокойно читаю о твоей подготовке, о Стратегическом резерве, о тренировках и маршах. Я с трудом сплю от мыслей, что ты всё ближе к этой войне. Понимаешь, я ушёл не для того, чтобы ты следом шла туда же. Я ушёл, потому что думал, что, может, своим уходом удержу тебя в безопасности. Что смогу быть тем, кто уходит, чтобы ты осталась в целости. Я знаю, ты не из тех, кто прячется. Но, чёрт побери, иногда мне хочется, чтобы ты просто осталась. Просто была дома. Просто писала письма. Чтобы я знал, где бы ни оказался, ты есть, и ты ждёшь. А теперь я не знаю. Ты идёшь туда, где риск. Где ты можешь столкнуться с тем же, с чем я сталкиваюсь каждый день. И я ненавижу то, что чувствую сейчас, гордость и страх одновременно. Я не имею права тебя останавливать. И не буду. Но знай: если бы я мог, я бы отвёл тебя в сторону и сказал, что этот путь слишком жестокий. Даже для тебя. Но если ты уже решила, не останавливайся. Тогда хотя бы иди уверенно. Но пообещай мне: береги себя. Не геройствуй. Не молчи, если страшно. Пиши чаще. И держи моё имя при себе, если станет темно. Здесь холодно. Но мысль о тебе греет больше любого огня. Я люблю тебя. Всей своей сутью, которой не отняли ни армия, ни форма, ни расстояние. Жду письма. Жду весны. Жду тебя. Твой Джеймс Бьюкенен Баки Барнс.» Она перечитала его несколько раз. Ни слёз, ни улыбки, только тихая, горячая твердость внутри. Словно всё стало на место: его путь, её путь, и где-то между общее будущее, которое ещё надо заслужить. В один из дней подготовки Ольга только закончила тренировку по радиосвязи и хотела начать собираться домой, когда её окликнул знакомый голос. - Астер - Старк! Со мной, быстро. Пегги стояла у входа в административное здание, строго, но с лёгкой полуулыбкой. В её взгляде читалась сдержанная решимость и… странный интерес. Ольга поднялась по ступеням. Без лишних слов Пегги жестом показала следовать за ней. Они прошли по длинному коридору, стены которого были обвешаны схемами, чертежами, фотографиями и секретными меморандумами, заклеенными печатями. Ольга не спрашивала, Пегги вела её целенаправленно, как будто уже знала, к чему всё это приведёт. Дверь в конец коридора была металлической, с охраной. Пегги коротко представилась, предъявила допуск. Люди в форме кивнули, и их пропустили. Комната за дверью была лабораторией просторной, светлой, с высоким потолком. В воздухе пахло спиртом, металлом и свежей бумагой. У стен генераторы, сложные приборы, чертежи на планшетах и пробирки с тёмными жидкостями. В центре, спиной к ним, стоял мужчина в лабораторном халате, склонённый над сложной конструкцией. Рядом ещё один человек, с папкой под мышкой. Ольга не сразу узнала его. Но когда он обернулся, сердце резко сжалось. Говард. Её брат. Он выглядел так, будто не спал двое суток, слегка растрёпанный, с напряжённым лицом и кругами под глазами, но взгляд остался прежним: живой, горящий, будто в нём горело внутреннее пламя. - Ты вовремя. – сказал он, подходя – Пегги сказала, что приведет «новую звезду из академического корпуса». Мысль, что под это описание подходишь ты пролетела у меня сразу, но я её откинул. А сейчас понимаю, что был прав. Пегги стояла рядом, сложив руки за спиной, и молча наблюдала. В её взгляде уже не было строгости, только лёгкое изумление. - Я не сразу сообразила тогда, почему фамилия показалась мне такой знакомой….Вы… родственики? - Близнецы, – коротко ответил Говард – Разные в выборе, но одинаковые в упрямстве. Он подошёл к столу, с которого взял папку и передал её Ольге. Внутри были наброски, графики, химические формулы, молекулярные схемы. В центре маркировка проекта: Project Rebirth. Сыворотка для усиления человека. - Мы ищем устойчивую формулу. – раздался голос мужчины за спиной брата – Разрешите представиться, Абрахам Эрскин. Нам нужен кто-то, кто не просто разбирается в биохимии, а кто умеет мыслить нестандартно. И по рассказам Пегги, и теперь зная, что ты сестра Говарда, я уверен ты нам подходишь. Ольга перевела взгляд с мужчины на брата, затем на Пегги, которая стояла чуть в стороне, но кивнула ей едва заметно, одобрительно. Она почувствовала, как внутри всё сдвинулось. Словно шестерёнки, которые всё это время крутились врозь, вдруг совпали. Страх и азарт. Ответственность и возможность. Они сомкнулись в одно простое чувство - ясность. Ольга подняла глаза на Абрахама и сказала: - Я в деле. И в этот момент она почувствовала, что её путь ощущается не просто подготовкой. Он как будто стал частью чего-то куда большего, того, что могло изменить саму природу человека.