Герои второго плана

      — На самом деле я давно хотел тебе это сказать, — бормочет Феликс куда-то в шею, и Хёнджин чувствует кое-что очень редкое — тёплое смущение.       Он лучше других знает, как трудно смутить Феликса. Но всё ещё плох в намёках.       — Что именно? — уточняет он, ласково перебирая светлые пряди.       — Что люблю тебя, — голос Феликса становится чуть тише: он и в самом деле смущается. — Очень много раз хотел сказать. Сначала — в тот день, когда пропал Девин. Нёсся по коридору и клялся себе, что, если только с тобой всё в порядке, — обязательно скажу. Но от нервов растерял все слова по пути.       Хёнджин сам не замечает, как расплывается в лёгкой улыбке. Белокурые мягкие волосы продолжают скользить сквозь пальцы, а искусственные звёзды на потолке всё ещё похожи на чьи-то веснушки, пока Феликс продолжает говорить:       — И когда тебе стало плохо в теплицах, тоже хотел сказать. Написал тебе длиннющее сообщение, но подумал, что такие вещи нужно говорить вслух. А ещё на Дне рождения хотел, но подумал, что не хочу делать это на глазах у Минхо и Джисона. И когда ты подскочил на два часа раньше, только чтобы принести мне кофе перед утренней тренировкой. Очень хотел, но растерялся от твоего взгляда.       Чужое смущение уже почти обжигает, и Феликс сильнее жмётся к нему, продолжая прятать лицо.       — Я уж и со счёта сбился. А сегодня… Наверное, просто больше не мог держать это в себе.       — Это даже немного странно, — улыбка Хёнджина расползается всё шире. — Обычно это я смущаюсь и молчу до последнего. Выходит, и беззастенчивый флиртун порой стесняется?       — Дурак, — беззлобно ворчит Феликс, совсем легко ударяя по плечу. — Флирт — это одно, а тут… совсем другое. Я никогда никому не говорил ничего подобного. Да и не испытывал тоже.       Хёнджину по-прежнему тяжело даются слова как средство проявления любви, поэтому он просто обхватывает Феликса двумя руками и жмёт к себе крепче — а тот с готовностью поддаётся, пытаясь напиться прикосновениями на дни или недели вперёд. Всё то тёмное и грызущее в нём, что заставляло прятаться, наконец исчезло — Хёнджин всё ещё не чувствует мятного покоя, но хоть что-то, отдалённо похожее на него.       Разомлевший от поглаживаний по голове и объятий, утомлённый ночным дежурством и спаррингом, Феликс вскоре ожидаемо засыпает: его дыхание замедляется, а эмоции угасают. Хёнджину же совсем не хочется спать: он просто рад, что наконец-то можно не волноваться, никуда не бежать, а просто… быть здесь. Чувствовать вес Феликса на своей груди и его щекочущие выдохи на шее.       Все тревоги ненадолго успокаиваются, но обмануть себя полностью не выходит. Хёнджина вдруг неприятно колет уже знакомое ощущение: происходящее сейчас — затишье перед чем-то очень, очень страшным. Что-то случится.

***

      Что-то сотрясает Алфею ближе к ночи.       Сначала — сообщение от Феликса:

      Феликс, 20:47:

      что-то случилось

старшие курсы на взводе

нам ничего не говорят

             Затем — уже ближе к отбою — стальной голос Розалинды на весь Главный Холл:       — Всем немедленно разойтись по комнатам!       Едва они с Джисоном добираются до своего общежития, как вслед за ними в комнату врывается Феликс: бледный, взбудораженный и источающий ледяной ужас. Дрожащими руками он суетливо пытается запереть дверь на замок, чтобы избежать лишних ушей, но пальцы его не слушаются. Джисон делает это за него: защёлкивает замок и с тревогой смотрит на друга. Он хоть и не эмпат, но хорошо знает парня и видит: что-то стряслось. Однако задавать вопросы не решается. Хёнджин же тонет в чужом страхе и хочет, безумно хочет спросить, но боится узнать ответ.       Феликс избавляет их от необходимости спрашивать:       — Андреас убит.       Его глухой голос эхом оседает в пространстве.       Хёнджин не понимает. Не верит. Не допускает и мысли, что такой отчаянный солдат, как Андреас, не знающий пощады и не боящийся ничего, может быть мёртв. Кем надо быть, чтобы убить Андреаса Эраклионского? Какой силой нужно обладать?       Феликс царапает собственные ладони и сбивчиво сыплет деталями:       — Та фея, пропавшая во время Банкета выпускников… нападение на которую ты ощутил… — он кидает взгляд на Хёнджина, — она родственница Андреаса, приёмная дочь. Кажется, он очень её любил — так Люк сказал, услышал от однокурсников. Сегодня её нашли в каком-то заброшенном доме. У старшекурсников была вылазка в Блэкбридж, они оттуда и подорвались её спасать. Не знаю подробностей, но… На фею разума, которая была с ними, напали скребки и высосали магию. А ту девушку спасли, но Андреас убит. Это была ловушка кровавых ведьм. Люк сказал, что Сильва везёт его тело, — Феликс затихает, опустив глаза в пол.       Леденящий ужас заполняет комнату: не только Феликс — теперь и Джисон излучает его, и в самом Хёнджине сводит мышцы от страха.       Выходит, ведьмы крови не просто опасны. Они умны и расчётливы: выцепили из Алфеи, наверное, единственную слабость Андреаса. Надавили на больное и уничтожили его.       — Люк думает, что в Алфее есть ведьма крови, — тихо добавляет Феликс. — Что кто-то передаёт им всю информацию прямиком отсюда.       Реагировать на произошедшее сложно, и в комнате на долгое время повисает гнетущая, вязкая тишина, в которой хочется задохнуться. Новость, принесённая Феликсом, пульсирует в сознании: Андреас убит, убит, убит. Страх и шок сливаются и давят на лёгкие, мешая дышать.       Это первая смерть в приближающейся войне, которую — пока ещё — никто не объявил, но призрак которой витает по Алфее уже несколько дней. Если какие-то иллюзии безопасности и оставались, то теперь они рушатся окончательно. Хёнджин почти слышит их грохот.       Андреас Эраклионский убит. С ума сойти можно.       — Можно я останусь у вас? — голос Феликса раздаётся почти незаметным шелестом. — У Люка ночное дежурство, а я… боюсь, — он мнёт края бездонной кофты и стыдливо жмурится. — Не хочу оставаться один в комнате.       — Разумеется, солнце, — горячо соглашается Джисон и тут же обхватывает Феликса руками. — Кто вообще захочет оставаться один при таких обстоятельствах…       Их страхи смешиваются и морозят всё сильнее. Хёнджин в молчаливой поддержке поглаживает Феликсу плечо, но сказать ничего не может: он всё ещё не до конца осознаёт произошедшее. Андреас убит — как они смогут защитить друг друга, если даже самый безжалостный воин не смог защитить дорогого ему человека и себя самого?

***

      Джисон не может отпустить ситуацию даже во сне: он то и дело тревожно ворочается и не находит себе покоя. К Феликсу сон не идёт вообще, и они с Хёнджином тихо переговариваются на диване, вздрагивая от каждого шороха. Комната освещается лишь тёплым светом от настольной лампы, и каждая тень вызывает дрожь. Откуда им знать, что в углу не притаился подосланный скребок, только и ждущий, как бы высосать из беззащитных Хёнджина и Джисона магию? Как быть уверенным, что за окном не стоит ведьма крови, готовая в любой момент подчинить Феликса себе и сотворить его руками зло?       Хёнджин не замечает, о чём они говорят: разговор не так важен. Куда важнее чьё-то живое присутствие, немного притупляющее страх. Он снова и снова думает о коварстве ведьм крови; о том, как они вычислили единственное, чем дорожил Андреас, чтобы уничтожить его. Сам Хван — неважная фея разума, но если вдруг загадочный жребий укажет на него… Ни для кого не секрет, как он дорожит Феликсом и Джисоном.       Идея варится в его голове около часа, прежде чем он решается заговорить о ней.       — Феликс, быть может… — Хёнджин поглаживает чужое предплечье, опустив взгляд. — Может, тебе вернуться в Академию сейчас? Дослушай, пожалуйста, — просит он, когда чужие эмоции взрываются негодованием. — Ты ведь не хочешь быть солдатом в солярийской армии. Ты сам говорил, что всегда мечтал танцевать. Уверен, твой отец не будет возражать. Навыки самообороны ты приобрёл, но ни одни навыки не стоят риска быть убитым. В Академии, вдали от фей, будет безопасно. И ты сможешь заниматься тем, чем всегда хотел. Поговори с отцом. Попробуй, — он почти умоляет.       Феликс от его слов всё больше хмурится и кипит внутри.       — Я разговаривал с ним. Пару недель назад папа позвонил и сам предложил вернуться в Академию, — он поджимает губы, а Хёнджин загорается надеждой.       — Так, значит, ты можешь…       — Не могу, Хёнджин, — безапелляционно перебивает Феликс. — Я отказался.       Надежда так же стремительно рушится.       — Почему…? — Хёнджин, как всегда, ничего не понимает. — Тебе ведь с самого начала не нравилось в Алфее, я знаю. А теперь здесь смертельно опасно. Почему ты не хочешь использовать эту возможность?       — А разве не понятно? — Феликс поднимает взгляд, и Хёнджин чувствует каждой клеткой тела, как врезается в бетонную стену из решимости и упрямства. — Думаешь, я в самом деле могу оставить вас, — он кидает беглый взгляд на мечущегося во сне Джисона, — и танцевать в Академии, как ни в чём не бывало? Ты бы смог? Можешь не отвечать, я и так знаю, что не смог бы. Вот и я не могу.       Феликс делает несколько глубоких вздохов, чтобы остудить вспыхнувшее негодование, и продолжает уже спокойнее, перехватив руку Хёнджина.       — Я знаю, что в Алфее опасно, — говорит он. — Но впервые за время обучения я чувствую, что мне это нужно, понимаешь? — взгляд карих омутов пробирает до костей. — Впервые я тренируюсь не через силу, а потому, что у меня есть цель. Я неважный солдат, но… — он невесело усмехается. — Я хочу научиться сражаться. Когда придёт война, я буду готов защищать тебя и Джисона. Перебью столько скребков, сколько смогу.       Хёнджин в ответ тоже усмехается — так же невесело. Он слишком хорошо понимает эти чувства Феликса. Он тоже впервые ощущает цель — заниматься усерднее не потому, что привык быть отличником, а потому, что нужно — нужно защитить разум Феликса от магии ведьм крови.       — Понимаю, Феликс, — кивает он. Чужое негодование окончательно успокаивается.       — Я знаю, что ты волнуешься за меня, — говорит Феликс. — Я тоже за тебя волнуюсь. Именно поэтому не смогу стоять в стороне. И ты не осудишь меня, потому что ты точно такой же, — он едва заметно улыбается и тянется вперёд, чтобы укутать Хёнджина в мягкие объятия.       Им всё ещё страшно, но Хёнджин рад, что они есть друг у друга. В постоянной опасности, в ледяном страхе, при жутких порядках Розалинды… Не будь у него Феликса или Джисона, он бы сошёл с ума.

***

      Вся Алфея просыпается в напряжённом ожидании. Все ждут от Розалинды действий по поводу смерти Андреаса — общего собрания в Главном Холле, объявления траура, ужесточения правил… Чего-нибудь. Однако именно в этот раз ничего не происходит. Меняется лишь расписание специалистов — с утра оно уже висит обновлённое: имя Андреса из него исчезло, а количество тренировок сократилось: отделением специалистов теперь снова заведует Сильва.       День так и движется — в нервном ожидании. Розалинда и Андреас — старые сослуживцы, вроде как даже… приятели? Однако ни одна эмоция на лице директрисы не намекает на боль утраты: она ведёт занятия холодно и властно, как и всегда. Эмпатия тоже молчит: женщина — каменный истукан, закрывший чувства от посторонних. Ничего необычного.       — Думаешь, ей на самом деле всё равно? — спрашивает Хёнджин, пока они движутся в сторону общежития.       — А почему должно быть по-другому? — Джисон пожимает плечами. — Она изначально не производила впечатления человека, способного на эмоциональные привязанности. Думаю, в её глазах просто погиб ещё один солдат, только и всего.       — Если Андреас был для неё просто солдатом, то кто тогда мы? — мрачно уточняет Хван.       — Расходный материал, очевидно, — Джисон морщится. — Или подопытные кролики. У этой женщины какие-то свои цели и, уж поверь, нам о них не расскажут.       Несколько последующих дней — ничуть не лучше. Все студенты вокруг гудят, как электрические провода — Хёнджин хорошо ощущает их мрачные настроения и предчувствия. Сам он не может избавиться от противного чувства дежавю: ровно такой же треск стоял по всей Алфее, когда вокруг Барьера сновали сожжённые.       О гибели Андреаса знают все, но будто намеренно этот факт игнорируют. Никаких публичных похорон, как положено герою войны — а Андреас Эраклионский был героем как минимум первой войны с сожжёнными. Один из лучших солдатов Её Величества будто забыт. Никто не знает, где, когда и как его хоронили. Никто об этом не говорит и не обсуждает.       Это кажется аномальным. Алфея, по которой слухи расползаются быстрее ветра, мучительно молчит. Будто замирает в предвкушении чего-то страшного — Хёнджин пытается выскоблить из себя эти мрачные мысли, но не может. В груди снова колет мерзкое предчувствие беды. Именно оно кололо перед началом учебного года, перед нападениями на фей и перед убийством Андреаса.              Хёнджина бесит собственная интуиция.       — Держи, — Джисон плюхается рядом на кровать и протягивает Хёнджину наушник. Тот отводит взгляд от потолка, берёт наушник и вопросительно смотрит на соседа. — Я вижу, что тебе паршиво, приятель, — с пониманием говорит Джисон. — Знаю, что вылазка на Озеро Дриад помогла бы тебе больше, но теперь это точно не лучшая идея, так? — он мрачно усмехается. — Двигайся.       Хёнджин немного отодвигается в сторону, давая Джисону пространство, и он тут же укладывается рядом. Пока Хёнджин надевает наушник и возвращает взгляд в потолок, Джисон что-то настраивает в телефоне.       — Подумал, это немного тебе поможет. Раньше помогало.       В ухе раздаётся тихий плеск воды, а на фоне — пение каких-то незнакомых Хёнджину птиц. Он закрывает глаза и погружается. Если включить воображение, то вот оно — Озеро Дриад. Прямо перед ним. А сопение Джисона поблизости навевает мысли о том утре, когда они последний раз предприняли вылазку за территорию Алфеи.       Джисон прав: это немного помогает. Тревожные мысли самую малость притупляются, а фантазия лишь играет на руку. Он как наявку видит перед собой зеркальную гладь воды, почти ощущает лёгкий ветерок, представляет себе игру солнечных лучей в пожелтевшей листве и чувствует траву под пальцами. Хёнджин делает глубокий вдох и почти улавливает свежий водный запах. Хаос в голове немного сдаёт позиции.       Время замедляется. Они лежат так непозволительно долго, закрыв глаза и погрузившись в иллюзию умиротворения. У них гора домашней работы, куча поводов для паники, но… Как же хорошо иногда поставить всё на паузу.       Одна беда — Джисон, в отличие от Хёнджина, не любит выключать звук. Через полчаса их своебразной медитации телефон Хана взрывается уведомлениями — они отдают прямо в ухо. Джисон подпрыгивает от неожиданности, едва не падая с кровати, но с готовностью хватается за устройство.       — Что-то стряслось, — обеспокоенно бормочет он, пролистывая шквал сообщений.       Нет. Пожалуйста, нет. Хёнджин почти молится, чтобы в Алфее не случилось ещё чего-нибудь. Лишь бы никаких смертей, скребков и ведьм крови. Хотя бы в этот вечер.       — Королева Луна выступит с заявлением, — Джисон отрывает взгляд от экрана. — Через полчаса. Наверное, нам лучше спуститься в Главный Холл.                    Едва появившееся хрупкое успокоение разбивается вдребезги. Если Королева Луна собирается выступить с заявлением — значит, его увидит весь Магикс. Значит, случилось что-то настолько серьёзное, что требуется оповестить всё население Иного мира в кратчайшие сроки. Или же озвучить решение, которое повлияет на всех без исключения.       — Вряд ли она скажет, что ведьмы крови бежали, а Даулинг возвращается на пост директора, да? — мрачно шутит Хан.       — Вряд ли, — соглашается Хёнджин.

      Феликс, 20:37:

      нас сгоняют в Главный Холл к девяти

      смотреть обращение Королевы Луны

      вы будете там?

      

      Единственный на всю Алфею голографический кристалл стоит именно в Главном Холле — выбора у них нет. Хёнджин бы многое отдал, чтобы туда не идти: ему всё ещё не по себе от Королевы Луны и всё ещё плохо среди толпы. А сегодня, после заявления Её Величества, толпа может оказаться очень негативно настроенной. Хёнджин боится, что его просто захлестнёт.       — Если станет плохо, мы с Феликсом утащим тебя оттуда, не переживай, — пытается ободрить его Джисон, пока они идут к Главному Холлу в общем потоке фей.       — Жаль, что от правды не утащить, — угрюмо говорит Хёнджин. — Меня всё равно настигнет. Пусть уж сразу. Заодно посмотрим, хорошо ли натренировала меня Розалинда. Может, мои магические блоки стали хоть немного крепче.       Он не хотел бы проверять, но выбора нет.       Белокурая макушка обнаруживается быстро: до заявления Королевы около десяти минут, и в Холле ещё есть свободные места. Стоит Хёнджину опуститься на скамью рядом с Феликсом, как тот встревоженно вцепляется в его руку.       — Сильвы нигде нет, — шёпотом сообщает он. — Розалинды тоже. Они ведь не могут пропустить обращение, так?       — Ты ведь не думаешь, что они тоже… — страшное предположение сковывает Хёнджину язык, и он не решается договорить.       — Надеюсь, нет, — бормочет Феликс. — Иначе это будет означать, что нам всем конец.              — Даулинг на месте, — нарочито бодро замечает Джисон, окидывая взглядом первый ряд. — Что она чувствует? — спрашивает он у Хёнджина.       — Напряжена, — отвечает он, кинув взгляд на бывшую директрису. — Как и мы все. Но никакой боли или страха. Если бы Сильва погиб, она бы выдала это.       Феликс тихо выдыхает — с облегчением.       Постепенно в Главный Холл стекаются все — или почти все — студенты. Хёнджина немного мутит от всеобщего ожидания и напряжения, но, кажется, дополнительные занятия действительно помогли: блоки помогают ему перенести это легче, чем раньше. После агрессивных атак Розалинды закрыться от толпы эмоций — посильная задача.       Голографический кристалл вспыхивает ровно в 21:00 и являет студентам Королеву Луну во всём её величии: в бордовом платье, с забранными волосами и непроницаемым выражением лица. Хёнджин знает, что сейчас на неё обращены взгляды почти всех жителей Иного мира — она говорит не только для Алфеи. Королева возвышается над Холлом, студенты тревожно замирают — и её голос эхом отражается от каменных стен:       — Жители Солярии, у меня трагические новости.       Нет, нет, нет. Феликс рядом вспыхивает страхом и сжимает ладонь Хёнджина изо всех сил: боится за Сильву. Внутри Хвана тоже всё тревожно скручивает: слово трагические означает беду. Очередную беду.       — Розалинда Хейл, директор Алфеи, мертва.       Шок парализует так, что Хёнджин совсем перестаёт контролировать магию — и его захлёстывает. Чужие эмоции взрываются вокруг без остановки: страх, страх, страх, сплошной страх, всепоглощающий, почти животный. Феи и специалисты сидят, оцепенев от шока, у кого-то открывается рот, у кого-то широко распахнуты глаза, и все они, все до единого, в ужасе.       — Да быть не может… — бормочет Джисон неверяще. — Да кто мог её…       Голос Королевы Луны перебивает:       — Это тяжкая утрата — не только для учеников Алфеи, но и для всего королевства. Розалинда была одной из храбрейших фей, которых знал Магикс. Её уважали товарищи и боялись враги. Но нашу реакцию продиктует не страх, — стальной интонацией произносит она. Перед ними всего лишь магическая голограмма, но даже в ней чувствуется злость, которой кипит Королева Луна, чувствуется её решимость и готовность воевать. — В случившемся есть виновные, и они предстанут перед судом.       Ни один мускул на её лице не дёргается — она держится с поистине королевской статью. Студенты, отойдя от первого шока, начинают тихо перешёптываться.       — Ведьмы крови и их ненависть к нашему роду общеизвестны, — продолжает Её Величество. — Но это — беспрецедентная гнусность, которую совершил их вождь, Себастьян Валтор. Каждая ведьма крови под его началом будет считаться врагом короны. Мы используем всю мощь нашей армии против них. И будьте уверены — это объявление войны.       Страшное слово, всё-таки произнесённое, повисает в воздухе, и голограмма гаснет.