Герои второго плана

      — Джисон, просыпайся, — Хёнджин осторожно трясёт друга за плечо. Тот хмурится сквозь сон, мычит что-то невразумительное и переворачивается на другой бок, сильнее укутываясь в одеяло.       Хёнджин вздыхает, но терпеливо обходит кровать с другой стороны и предпринимает ещё одну попытку. Растолкать Джисона рано утром — та ещё задача: сложная и, главное, опасная. Реакцию не предсказать: можно просто в очередной раз лишиться душа, если друг вспылит, а можно остаться в насквозь промоченной одежде, если его боевые рефлексы сработают раньше сознания. Поэтому важно быть аккуратным.             — Джисон, проснись, — повторяет он чуть громче, наклонившись вперёд. До Джисона, кажется, немного доходит: звучит бормотание, подозрительно похожее на «отстань». — Ну давай же, — Хёнджин снова трясёт его за плечо. — Просыпайся. Иначе я применю магию, чтобы залезть в твою голову и разбудить тебя, — угрожающе усмехается он.       — Хёнджин, не пошёл бы ты… — начинает ворчать Джисон, но его приходится перебить:       — И тебе доброе утро, приятель, — на губах застывает победная улыбка. — Вставай. У тебя полчаса на сборы.       Джисон морщится и, сонно прищурившись, принимает сидячее положение. Он оглядывается. В комнате всё ещё темно, мрак разрушает лишь настольная лампа Хёнджина, а за окном, судя по звукам, жуткий ливень. Утро мрачное и промозглое — эмпат и сам еле отодрался от кровати, сомневаясь, так ли уж им нужно куда-то тащиться.       Беспокойство за друга всё же взяло верх.       — Погоди-ка, — Джисон протирает глаза, внимательно осматривает комнату и хмурится. — Сколько времени?       — Шестой час, — отвечает Хёнджин, на всякий случай отступая на шаг.       Праведный гнев взметается в Джисоне с такой скоростью, будто извергается лава из жерла вулкана, но Хёнджин давно знает друга — он это предвидел. Сам Хан, впрочем, тоже о чём-то догадывается и усилием воли подавляет своё желание взорваться:       — У тебя должна быть очень уважительная причина, Хван Хёнджин! — с нажимом произносит он.       — Я же не самоубийца, чтобы будить тебя в такую рань без причины, — Хёнджин снова позволяет себе усмешку. — Собирайся, и пойдём.       — Куда? — сонные глаза округляются удивлением.              — Увидишь.

***

      — Иногда ты несносен, знаешь? — ворчит Джисон. Умывшийся, окончательно проснувшийся, агрессивно замотавшийся в худи, он раздражённо топает рядом и периодически прожигает Хёнджина гневным взглядом.       — Держи, — вместо ответа Хёнджин протягивает ему припрятанную заранее молочную шоколадку. — Для настроения.       Гнев Джисона тут же немного притупляется. Он хватает шоколадку и, нетерпеливо шурша обёрткой, произносит:       — Ладно, ты всё ещё несносен, но у тебя есть достоинства. Куда ты меня всё-таки тащишь? Не припомню, чтобы нам ставили занятия в такую рань.       — Идём нервы твои успокаивать, — отвечает Хёнджин.       — Чего…? — Джисон, открывший было рот для укуса, так и замирает с шоколадкой у рта.       Хёнджин набирает в грудь побольше воздуха, гадая, как лучше подать Джисону информацию, чтобы не обидеть.       — За последние две недели ты выводил наш душ из строя шесть раз, — говорит он в итоге. — Ты постоянно на взводе. Тебе нужно выпустить гнев, иначе это плохо кончится.       — Кто бы говорил про нервы, — парирует Джисон, злобно пережёвывая шоколад. — Боишься, что я брякну какую-то грубость Розалинде в глаза, и она меня выпрет из Алфеи?       — Не без этого, — признаётся Хёнджин, кидая взгляд на чужое перемазанное лицо. — Ты тот ещё вредитель, но мне бы не хотелось лишиться такого соседа, — понимая, что друг не обижен, Хёнджин улыбается и треплет его по спутанным волосам: причёсываться Джисон так и не стал.       — Я тронут, — усмехается Хан. — Так куда мы идём?       — К Озеру Дриад.       — Разве нас выпустят за территорию Алфеи так рано? — с сомнением уточняет Джисон.       — Дежурные уходят в шесть утра. Не думаю, что будут проблемы.       Дежурных в коридорах и в самом деле уже нет: кругом пусто, холодно и мрачно. Все студенты ещё спят — каждая минута сна давно уже стала на вес золота, а преподаватели… Хёнджин не говорит об этом Джисону, но тихо надеется, что Розалинда и Андреас — не роботы и что им тоже иногда требуется сон. Выходить за территорию колледжа не запрещено, если прогулка в границах Защитного Барьера, но… Кто знает.       Хёнджин выуживает из рюкзака свой гигантский зонт и раскрывает, прежде чем выйти из-под навеса. Ливень хлещет с прежней силой, и Джисон — любитель запаха дождя — впервые за всё утро расслабляет нахмуренное лицо и вдыхает полной грудью.       Они выходят под дождь и двигаются в сторону ворот.       — Зачем ты взял зонт? Я же фея воды, — замечает Джисон. — Без проблем огражу нас от дождя, — он уже готовится махнуть рукой и сотворить вокруг них барьер, но Хёнджин его останавливает:       — Розалинда сказала поменьше применять магию, забыл?       — Почему на занятиях можно, а просто так нельзя? — дуется Джисон.       — Потому что вероятность, что скребки нападут посреди лекции на толпу фей, гораздо ниже, чем вероятность атаки на одиночку, — напоминает Хёнджин.       — Мы же не одиночки, мы вдвоём, — усмехается Джисон.       — Не притворяйся, — просит Хёнджин. — Я чувствую, что тебе не по себе. Мне тоже, — добавляет он, чтобы не смущать друга. — Я вообще не уверен, что это хорошая идея — выходить в лес. Мы можем вернуться, если хочешь, — предлагает Хван. — Там ведь действительно опасно.       — Да пошли уж, — Джисон продолжает храбриться и бодро шагать рядом. — Сейчас везде опасно, так? — он пожимает плечами. — Ты растолкал меня в такую рань, так будь любезен — неси за это ответственность, — он фыркает. — Надеюсь, ты сообщил Феликсу, что мы уходим? Чтобы он знал, где нас искать в случае… чего-нибудь.       При мысли о Феликсе желание вернуться скребётся внутри сильнее. Хёнджин уже дважды испытал на себе укусы скребков, пусть и фантомно — вряд ли вживую будет больнее. Но Феликс, и так еле держащийся, окончательно сломается, если с ними что-то случится, и эта мысль разбивает Хёнджина на куски.       Только Джисон, шагающий рядом, помогает не передумать. Джисону тоже нужна помощь. И он прав: опасность одинакова везде — и в Алфее, и за её пределами.       — Я написал ему сообщение, — говорит Хёнджин. — Надеюсь, мы вернёмся и я успею удалить его до того, как Феликс прочитает и убьёт нас за безрассудство.       Территорию Алфеи они покидают со смешанными чувствами: и хотя безопасности больше не существует, в стенах Алфеи всё равно есть какая-то иллюзия защищённости. За воротами она тут же рушится: теперь они один на один с миром.

***

      Ливень утихомиривается, и Озеро Дриад перед ними покрыто только тревожной рябью от ветра. Они так и усаживаются прямо на сырую землю и долго молча смотрят на воду. Хёнджин чувствует, что внутренняя перманентная злость Джисона немного сглаживается: близость большого водоёма, последождевой запах и свежий воздух в целом благотворно на него влияют. Лишь одно природа починить не в силах — бесконечную тревожность и страх.       Дыхание Джисона становится ровнее и глубже, а через минут двадцать молчаливого наблюдения он даже улыбается.       — Ты по-прежнему несносен, но я рад, что ты вытащил меня, правда, — признаётся он.       — Хорошо, если так, — улыбается Хёнджин в ответ, играясь рукой в сырой траве. — Надеюсь, наш душ продержится в рабочем состоянии ещё пару недель.       — Розалинда такая стерва, что не факт, — фыркает Джисон. — Но я постараюсь контролировать себя. В знак благодарности.       — Какая щедрость.       Они снова замолкают. Сырая трава и промозглость воздуха сводят конечности холодом. Хёнджин вытаскивает из рюкзака припасённый термос с какао — ещё одним средством оживить Джисона. Тот совсем смягчается, лишь страх перед опасностью всё ещё сквозит — но к этому Хёнджин привык.       — Неужели тебе совсем не страшно так далеко от Алфеи? — недоверчиво интересуется Джисон, протерев губы рукавом.       — Страшно, конечно. И в Алфее тоже страшно.       — Выглядишь спокойным, — замечает Хан. — После Банкета у меня ощущение, что все эмоции из тебя высосали.       Его телефон начинает нетерпеливо вибрировать — пока Джисон роется в уведомлениях, Хёнджин фыркает:       — Прошёл только день, Джисон. Дай моей нервной системе восстановиться. Да и в целом… Я уже знаю, как ощущается нападение скребков. Мне больше за тебя и Феликса страшно, чем за себя.       — Кстати о Феликсе, — Хан поднимает взгляд, — он уже проснулся и — как ты там говорил? — убьёт нас за безрассудство. Ты опять выключил звук?       Хёнджин чертыхается и тянется за телефоном: звук действительно отключен, а экран пестрит количеством сообщений и пропущенных звонков. Хёнджин пролистывает их и представляет, как перенервничал Феликс, не получая ответа мучительных полчаса. Ни одной идеи, как загладить перед ним вину, в голове нет: Хёнджин совсем не рассчитывал, что Феликс проснётся так рано. Наверное, у него утренняя тренировка или дежурство — поэтому подскочил.       Хёнджин набирает номер и, как только гудки обрываются, начинает тараторить:       — Феликс, не волнуйся, с нами всё хорошо, мы не используем магию и скоро вернёмся. Извини, что заставил переживать, но нужно было…       — Сильва вернулся, — тихо звучит из трубки.       — Что…?       Хёнджин запинается и растерянно смотрит перед собой. В голосе Феликса нет уже ни гнева, ни волнения, ни страха — только странный, недоверчивый шок.       — Я подошёл к расписанию посмотреть, в каком зале у меня тренировка, — бормочет Феликс. — А расписание поменяли. Где-то всё ещё Андреас, но на каких-то тренировках преподавателем указан Сильва. Я ничего не понимаю, Хёнджин.       Хёнджин тоже ничего не понимает и переводит растерянный взгляд на Джисона. Сухое, как пыль на руках, чужое удивление тоже подвисает в воздухе.

***

      К началу занятий весть о помиловании Сильвы разносится по школе быстрее сквозняка. Слухи противоречивы: кто-то уверяет, что за бывшего друга всё-таки вступился Андреас, кто-то — что на этом настаивал Скай, кто-то — что помилование для лучшего тренера и солдата вытребовала Розалинда. Достоверно одно — Сильва действительно вернулся в школу и теперь делит занятия с Андреасом.       После обеда приходит подтверждение и от Феликса:

      Феликс, 13:57:

      Сильва здесь

      у меня сейчас по расписанию занятие с ним

      он уже отчитывает кого-то в зале, слышно из раздевалки

будто и не уходил

      Хёнджин, 13:57:       напиши, как всё пройдёт       я волнуюсь

      Феликс, 13:59:

      я предпочту отключить звук

      Феликс всё-таки злится: недостаточно сильно, чтобы устроить полноценный игнор, но достаточно, чтобы язвить в адрес провинившегося Хвана. Хёнджину хватает ума не обижаться: он в самом деле виноват. Если бы он проснулся утром и узнал, что Феликс покинул Алфею, тоже разозлился бы. А уж если бы Феликс ещё и на звонки не отвечал… Вероятно, взорвался бы ещё раз.       Нужно как-то выкроить время, когда они оба свободны, и крепко-крепко обнять юношу. Они не виделись день, но Хёнджину всё равно очень его не хватает. А что-то тёмное, разъедающее Феликса изнутри, всё ещё его беспокоит: даже через экран телефона чувствуется, что с Ли не всё в порядке.       Позже выясняется, что расписание изменилось не только у специалистов. Группка фей толпится у стенда с расписанием и взволнованно перешёптывается. Как только взгляд Хёнджина падает на него, всеобщее недоумение пробирается и по его костям.       — Это что такое?       — Чего? — Джисон подстраивается рядом, протиснувшись через толпу, и впивается взглядом в стенд. — Совместные занятия со специалистами? — его глаза округляются. — И только у фей разума? — он переводит глаза на Хёнджина. — Это чего вдруг?       — Не знаю. Не нравится мне это, — Хёнджин поджимает губы. — Будто нас готовят к… чему-то.       Он усиленно избегает слова война. Да и какой от феи разума толк в бою?       Ответ на вопросы фей даёт Розалинда, когда приходит вести занятие:       — Нет сомнений, что кровавые ведьмы готовятся воевать с нами. Мы должны быть во всеоружии, — с привычной сталью в голосе говорит она, возвышаясь над студентами. — Мы в непростой ситуации. На фей не действует магия кровавых ведьм, но она очень хорошо действует на специалистов. При этом феи подвергаются атакам скребков, а эти твари беспомощны перед обычным оружием. Вот почему нам нужно улучшить навыки совместного боя. У нас есть способ защитить специалистов от магии кровавых ведьм — магия эмпатов. А уж специалисты, сохраняя трезвый разум, защитят фей от скребков.       У Хёнджина смешанные ощущения от происходящего. Предстоящая война с ведьмами крови пугает, пугает до холодного пота на спине и сжатой грудной клетки, но… кажется, у него впервые есть возможность действительно быть полезным. Помочь кому-то, кого-то защитить.       Если он справится на тренировках, то сможет оградить Феликса от магии кровавых ведьм. Ради этого стоит постараться.       Хёнджин надеется лишь на то, что подготовкой будет заниматься не Розалинда. Даулинг подошла бы на эту кандидатуру куда лучше. Однако надежда смешная, и Хёнджин прекрасно это понимает.

***

      — В бою нужно будет не просто поразить одну цель. Ведьмы крови и скребки нападут вместе, — инструктирует Сильва.       Хёнджин угрюмо сидит на скамье рядом с другими феями и слушает, избегая смотреть на преподавателей. От Сильвы веет решительностью — солдат включился в работу, будто и в самом деле не пропадал. От Розалинды не веет ничем — она, как всегда, заблокировала себя для других. Выстроившиеся в шеренгу специалисты разят кто чем, но большинство — раздражением: у них теперь ещё больше физической нагрузки, а присутствие ненавистной почти всем Розалинды лишь подливает масла в огонь: того и гляди кто-то взорвётся. Сидящие рядом феи разума ситуацию не спасают: все их эмоции и магия смешиваются, они чувствуют других и друг друга, магическая эмпатия плотно концентрируется в воздухе, и от этого у Хёнджина уже через пару минут начинает болеть голова.       Пока специалисты тренируются поражать быстрые мелкие цели, Розалинда по одной вызывает фей разума и заставляет применять магию. Она — проникает в сознание любого из специалистов, задача феи — противостоять ей и помешать подчинить себе жертву. Картина откровенно безрадостная: Розалинда размазывает одну фею за другой, кидаясь оскорблениями, а специалисты, на которых рушится удар, с трудом держатся на трясущихся ногах.       Чем ближе к Хёнджину подбирается очередь, тем больше он холодеет внутри. Столкнуться с Розалиндой магией в чьём-то разуме — это он уже проходил, когда директриса залезла в его же сознание. Пожалуй, он даже знает, чего ожидать.       Другое дело, что цена вопроса — не его разум, а чей-то чужой. Сможет ли Хёнджин справиться на чужом поле?       Сможет. Ради Феликса.       — Хван Хёнджин, — властно вызывает стальной голос.       Хёнджин всё ещё не машина для чтения мыслей, а Розалинда по-прежнему суха на эмоции, будто камень. Помнит ли она ту сцену в кабинете? Хёнджин не знает, но ухмылка на тонких губах подсказывает, что Розалинда чего-то ожидает: грандиозной битвы или позора?       Хёнджин давит в себе волнение и поднимается со скамьи.       — Эрика Холли.       Он чувствует рядом лёгкую вспышку страха — почти тут же она гаснет, но Хёнджин успевает понять, кому она принадлежит — девушке-специалисту поблизости. Она высокая, с крепкими мышцами, и внешне даже не вздрагивает, когда звучит её имя, продолжая стрелять по бешено носящимся мишеням.       Ждать особого приглашения не следует. Хёнджин поднимает всю свою эмпатию изнутри и окутывает чужое сознание невесомыми, но крепкими магическими блоками, чтобы девушка даже не почувствовала его защиты.       Розалинда приглашения тоже не ждёт. Внешне и она сохраняет хладнокровие, но её глаза подсвечиваются магией, а через секунду по блокам Хёнджина наносится удар такой силы, что он шипит — но не отступает.       Он будто снова в том проклятом кабинете. Щупальца чужой магии, гадкой, злобной, коварной, со всей силы давят на его барьеры, обрушиваются на них снова и снова, а у Хёнджина масса сил уходит на то, чтобы не отступить под таким напором. Он избегает смотреть на Розалинду, его цель — защита Эрики. Хёнджин изо всех сил хочет быть полезным, хочет защитить, хочет иметь возможность помочь другим.       Он снова думает о Феликсе и вкладывает в магический блок столько сил, сколько может. Розалинда не отступает. У Эрики начинают подрагивать руки, и она впервые промахивается — Хёнджин может лишь представлять, как это мешает, когда в твоей голове сражаются два чужих сознания. Это настолько инородно и аномально, что…       Щупальца чужой магии пропадают так же внезапно, как появились.       — Всё ещё неплохо, — констатирует Розалинда, сверля его взглядом. — Но никакого прогресса за два месяца занятий.       Эрика опускает руки и оборачивается на Хёнджина, одними губами шепча «спасибо». А внутри Хёнджина пульсируют лишь две мысли: его магия не так безнадёжна и у него есть реальный шанс защитить Феликса от ведьм крови.

***

      Неделя, загруженная дополнительной учёбой, пролетает мимо почти незамеченной. Постоянные занятия со специалистами, где Хёнджин выкручивает свою магию на всю силу, ужасно выматывают, и все эти дни он держится лишь на мысли, что тренируется с конкретной целью — стать сильнее и дать отпор если не ведьмам крови, то хотя бы Розалинде с её замашками палача.       — Надо ещё подумать, кто хуже, — ухмыляется Джисон, когда Хёнджин приползает с очередного занятия выжатый. — Может, и ведьмы крови не так плохи по сравнению с ней.       Хёнджин слабо улыбается, благодаря друга за попытку разрядить обстановку. Джисон всё ещё храбрится: страх перед неведомой опасностью из него никуда не делся. И всё же та вылазка на Озеро Дриад определённо повлияла на него: душ с тех пор не ломался, а в самом Джисоне нет постоянного очага гнева. Он иногда раздражается, язвит, ворчит — но теперь это не грозит вспышкой, за которую могут отчислить.       Хёнджин не знает, помогла ли Хану вода, пропитанная магической энергией, прогулка под ливнем или двадцать минут вдали от Алфеи и Розалинды — но другу полегчало. Откуда бы в его голове ни взялась тогда идея притащить его на Озеро — она сработала, и это радует.       Теперь Хёнджин с чистой совестью окунается с головой в другой повод для беспокойства — это Феликс и его странное состояние. Увидеться не получается с того самого собрания после Банкета выпускников: у Хёнджина новые выматывающие занятия, у Феликса — по-прежнему бешеный режим тренировок и дежурств. Даже возвращение Сильвы не сглаживает углы: главный по отделению специалистов по-прежнему Андреас, ставленник Розалинды. А сам Феликс… будто избегает его.       Хёнджин не может рационально объяснить свою тревогу. У них с начала учебного года не так много возможностей видеться, особенно в будние дни, но урвать минуту или две перед дежурством или после него, пересечься где-то в коридоре, а в крайнем случае… он же ночевал у Феликса, пока Люк был на дежурстве — почему нельзя сделать так снова?              Хёнджин не хочет казаться навязчивым, а Феликс не даёт ему ни шанса. Когда Хван предлагает просто проводить Феликса до нужного Крыла перед ночным дежурством, выясняется, что Феликс уже там: Андреас велел прийти раньше. Когда Хёнджин предлагает выпить кофе перед занятиями, Феликс отсутствует в сети и отвечает только утром: так устал накануне, что уснул прямо в форме. Когда Хёнджин спрашивает, всё ли в порядке у Феликса со спиной, тот говорит, что с приходом Сильвы стало лучше: теперь хотя бы часть тренировок проходит не в таком агрессивном режиме.              И вроде бы всё как всегда — как до его эмоционального взрыва, до известия о ведьмах крови и скребках, но… Феликса что-то разъедало тогда — и Хёнджин знает, что разъедает и сейчас.       Он делится переживаниями с Джисоном, но у того на всё один совет:       — Поговори с ним.       — Он избегает меня, — говорит Хёнджин. — Я чувствую, что он боится встречи.       — Что, твоя эмпатия даже через экран телефона работает? — уточняет Джисон.       — Нет, просто… Наверное, это какая-то особая связь, — Хёнджин раздражённо роняет голову на подушку. — Не могу объяснить. Я просто знаю.       — Тебе в любом случае нужно с ним поговорить. В сообщениях спросить пробовал?       — Пишет в ответ, что с ним всё в порядке.       — Зайди с другой стороны, — предлагает Джисон. — Попробуй через соседа. Он наверняка знает график Феликса и подскажет, когда он свободен.       Хёнджин задумчиво кусает губу. Кажется, в словах Джисона снова есть здравое зерно.

***

      Люка — или кого-то очень похожего — он видит на площадке для спарринга у пруда. Хёнджин смутно помнит, как выглядит сосед Феликса: вживую они не виделись, он лишь мельком замечал аватарку Люка, когда Феликс показывал его сообщения. Хёнджин до последнего надеется, что увидит на спарринге знакомую светлую макушку и ловить Люка не придётся, но Феликса, очевидно, здесь нет, а парень, отдалённо похожий на его соседа, есть.       Специалистов не так много: время близится к отбою, и все ушли либо на дежурство, либо спать. Но даже эти пятнадцать-двадцать человек сбивают с ног своим сочащимся наружу негативом и наэлектризованной агрессией. Лишь желание помочь Феликсу толкает Хёнджина вперёд и помогает заговорить.       — Люк! — наудачу окликает он, не рискуя подходить ближе чем на три метра.       Один из специалистов — тот самый — на секунду оборачивается, за что тут же платится, получая удар под дых. От соперника не исходит торжества победы или злорадства — он со смешком треплет Люка по плечу и что-то говорит. Видимо, они решают сделать перерыв? Во всяком случае, Люк покидает площадку и подходит к Хёнджину. Лёгкий оттенок заинтересованности и усталость в кричащих мышцах — вот что он излучает. Отсутствие агрессии не может не радовать.       — Мы знакомы? — спрашивает он. У него спутанные русые волосы и голубые глаза — действительно похож на аватарку. Даже если Хёнджин ошибся, кости ему за это не отобьют.       — Я Хёнджин, — представляется он, неловко отводя взгляд. — Парень Феликса.       — А, Хёнджин, — Люк с пониманием улыбается. — Да, Феликс рассказывал.       Судя по мелькнувшему в его эмоциях щекочущему лукавству, ничего плохого Феликс не говорил — это придаёт немного уверенности.       — Можешь подсказать мне его расписание? — Хёнджин тут же переходит к делу. — Феликс меня избегает. Пишет, что всё в порядке, но использует любой предлог, чтобы не видеть меня. Я знаю, что его что-то беспокоит.       Люк несколько секунд молчит, о чём-то раздумывая, а потом говорит:       — Вряд ли дело в тебе. Он в принципе сам не свой в последние несколько недель. Как и мы все, в общем-то, — он окидывает взглядом агрессивно дерущихся студентов.       — Мне всё равно нужно с ним встретиться. Глупо вести отношения на расстоянии, обучаясь в одном колледже, — Хёнджин нервно поджимает губы. — Да и его состояние… Я переживаю.       — У него сегодня дежурство, а завтра сразу же после него спарринг, — говорит Люк. — Он должен закончить к обеду. Думаю, около полудня будет в комнате. Я в это время буду на тренировке, так что сможете поговорить без лишних глаз и ушей, — в чужих эмоциях снова проскакивает лукавость, но Хёнджин думает совсем не об этом.       — Спасибо, — благодарно кивает он и не может сдержать ещё один волнующий вопрос. — У него всё в порядке со спиной?       Внутри всё напрягается в ожидании ответа. Так хочется знать, что Феликс не врёт ему намеренно, избегая встреч и превозмогая боль в позвоночнике.       — С тех пор, как вернулся Сильва, стало легче. Сильва знает, что ему нельзя перегружать спину. Феликс не жаловался.       Ещё какой-то вопрос готовится сорваться, но с площадки раздаётся оклик: Люк машет рукой напарнику и снова оборачивается к Хёнджину:       — Мне пора. Рад был познакомиться. У Феликса лицо трещит от улыбки, когда рассказывает про тебя, — Люк добродушно усмехается и возвращается обратно на площадку, оставив обеспокоенного Хёнджина с небольшим ростком надежды в груди.       Если всё правда — значит, они обязательно всё обсудят и наладят.

***

      Хёнджину очень неловко и даже стыдно, но впервые в жизни он позволяет себе ворваться к кому-то без стука: ему страшно, что в противном случае Феликс просто притворится, что его нет в комнате, и не откроет.       Юноша от неожиданности подскакивает на месте и оборачивается. Хёнджин чувствует всплеск всего: паники, шока, неловкости и того самого разъедающего изнутри ощущения.       — Хёнджин? — Феликс судорожно хватается ладонью за шею. А Хёнджин не может остановиться и сканирует. Что-то во всём этом не так: не так в баночке, стоящей у зеркала, не так в чужой панике, не так в этом отчаянном жесте, с которым Феликс схватился за шею, не так в острой щиплющей боли, пробирающей его собственную кожу от взгляда на блондина.       — Что у тебя с шеей? — Хёнджин делает шаг вперёд, а Феликс рефлекторно отшатывается на шаг назад. Сердце неприятно колет, но Хёнджин не останавливается.       — Ничего, — продолжает бормотать Феликс, нервно бегая глазами по комнате. — Зачем ты пришёл? Почему не предупредил?       — Феликс, ты же помнишь, что мне бесполезно врать? — спрашивает Хёнджин. Он подходит совсем близко, сырая паника Феликса окутывает его с головы до ног, а в голове роятся сотни вопросов. И он обязательно задаст их, как только выяснит, что стряслось.       Феликс поджимает губы и упрямо молчит, продолжая прятать шею под своей маленькой ладонью и прядями светлых волос. Что-то сродни отчаянию овладевает им: тяжёлая и давящая безнадёжность смешивается с паникой, и Хёнджин с трудом перебарывает желание просто укутать Феликса в объятия и держать, не отпуская.       Он протягивает руку и осторожно убирает ладонь Феликса — блондин не сопротивляется и обречённо опускает лицо. На коже кровавый порез.       — На спарринге задели, — тихо объясняет он. — Ничего страшного. Собирался обработать, а тут… ты.       Хёнджин цепенеет при мысли о том, что могло случиться, пройдись удар чуть в стороне — по артерии. На каком-то шокированном автопилоте он берёт средство и забирает из руки Феликса вату, смачивает её и осторожно ведёт по ранке. Рана действительно не очень серьёзная, но это рана, и она получена в учебном заведении во время тренировочного боя.       Феликс вздрагивает и шипит, но не сопротивляется.       — Я думал, на спарринге вы не используете настоящее оружие, — наконец произносит Хёнджин, отложив вату к зеркалу. Он пытается посмотреть в родные карие омуты, но Феликс всё ещё держит взгляд опущенным куда-то в пол.       — Так и было, пока главным был Сильва, — отвечает он. — Но Андреас велел сражаться на настоящем. Сожжённый не будет нас щадить — так, кажется, он это объяснил.       — Почему ты не говорил?              — А что бы это изменило? Правила устанавливаем не мы. Ты бы только лишний раз беспокоился за меня, а у тебя и так поводов хватает.       Тишина, повисшая между ними, давит похлеще любого заклинания Розалинды. Феликс нервно чешет ладони и всё боится поднять взгляд, а его горчащее чувство вины и сырой страх заполняют комнату, не оставляя ни капли пространства.       Хёнджин понимает, что Феликс не облегчит ему задачу. Его грызёт что-то такое, чем он боится поделиться добровольно. Ему нужна помощь. Хван осторожно тянет Феликса к кровати — тот покорно усаживается в изголовье, сложив ноги, и так же покорно ждёт, пока Хёнджин сядет напротив.       — Феликс, я знаю, что тебя что-то беспокоит, — осторожно говорит он. — Поделись, тебе станет легче.       — Разве кровавые ведьмы и скребки — не достаточный повод? — Феликс неправдоподобно усмехается, но даже эта усмешка тут же пропадает.       — Ты прекрасно понимаешь, что я не об этом, — Хёнджин аккуратно берёт чужую горячую ладонь и всё ещё надеется, что карие омуты обратятся к нему. — Расскажи честно, в чём дело. Я хочу помочь. А ты как будто… избегаешь меня.       — Не как будто, — Феликс виновато опускает голову. — Ты прав. Я избегаю тебя.       Знать — одно, услышать — совсем другое: признание блондина пускает трещину где-то в груди.       — Почему? — спрашивает Хёнджин неторопливо. — Я что-то не так сделал? Скажи, и мы всё обсудим и найдём выход. Я переживаю за тебя. И я не хочу, чтобы ты закрывался. Расскажи, в чём дело. Тебя что-то гложет ещё с Банкета выпускников, я ведь знаю.       Феликс нервно облизывает губы, и Хёнджин чувствует, как парень пропитывается чувством вины всё больше.       — Это началось ещё до Банкета, — признаётся Феликс. Он аккуратно освобождает свою руку и снова начинает нервно почёсывать ладони. — Но после Банкета усилилось. Когда я вышел на улицу и увидел тебя… Ты выглядел таким сломанным, так метался и рыдал — я ужасно перепугался. И ты сказал, что если я не приглушу свой страх, то тебя разорвёт.       — Феликс, я был на эмоциях и придавлен магией, — напоминает Хёнджин. — Ты ведь не подумал, что я тебя обвиняю в этом?       — Нет, конечно, нет, — Феликс немного мотает головой для убедительности, но глаз так и не поднимает. — Просто… Мне было так плохо от того, что я ничем не могу тебе помочь, — он опускает горящее лицо в ладони. — В последние дни я часто думал об этом — о том, что стал совершенно беспомощным.       — Феликс…       — Ты мне говорил, что я тебе понравился с первого ощущения, помнишь? Говорил, что я ощущаюсь как отсутствие хаоса, — произносит Феликс. — Но в этом году… С тех пор, как пришла Розалинда, внутри меня нет ничего подобного. Только хаос. Я постоянно боюсь, нервничаю, переживаю, дёргаюсь. Всё время на взводе. Я всегда прятался от внешнего хаоса внутри себя, но то, что стало с Алфеей… Я не могу от этого скрыться. Я не справляюсь. И хуже всего то, что не могу и тебе в этом помочь, — Феликс делает дрожащий вдох и продолжает. — Мне так нравилось заботиться о тебе, помогать тебе найти покой среди толпы. А теперь тебя съедает чужой негатив из-за магии, а я не могу помочь — только добавляю ещё больше отрицательных эмоций. И тогда, в день Банкета… Я бы очень хотел дать тебе внутреннюю тишину, но не мог. И я так боюсь загрузить тебя своим негативом, так боюсь, что тебе будет тяжело находиться рядом со мной, что…       —…начал избегать меня из-за этого? — неверяще спрашивает Хёнджин. Феликс обречённо кивает.       — Тебе ведь понравился совсем не такой Феликс, — говорит юноша. — Беззастенчивый флиртун с мятной тишиной в голове, — он печально усмехается. — А сейчас я вечно взвинченный комок нервов и усталости — такой же, как и все. Не такой уж особенный и не способный дать тебе ни капли покоя, только лишние поводы для беспокойства.       Хёнджину по-прежнему не верится, что Феликс действительно говорит ему это и сгорает от чувства вины за… собственные эмоции?       — Ну что ты говоришь такое… — бормочет он. — Феликс, ты ведь живой человек с живыми эмоциями, и это нормально. Да кто бы смог сохранять внутренний покой в таких условиях? Я ведь… — он запинается, настолько эмоции вдруг захлёстывают его самого. — Боже, Феликс, неужели ты в самом деле думал, что будешь в тягость?       Слова кажутся слишком пустыми и бесполезными: Хёнджин знает, что Феликса всё ещё разъедает изнутри — эмпатия никогда не обманывает. Хочется как-то показать Феликсу, насколько он для него важен в любом состоянии: мятно спокойный или горчаще расстроенный, промозгло напуганный или игристо флиртующий… Это же всё Феликс — живой, чувствующий и бесконечно…       — Позволь мне сделать кое-что, — просит Хёнджин, снова взяв Феликса за руку. — Можно?       Идея пугающая, однако Хёнджин так горит внутри, что уверен: он справится. Он никогда не делал ничего подобного, но магия впервые ощущается союзником, а не врагом. Эмпатия поможет ему передать то, что он сам выразить не в силах.       Феликс всё же поднимает глаза и несколько секунд просто смотрит, пока его ладонь мелко подрагивает в руке Хёнджина. Он зрительного контакта Хвана накрывает чужими чувствами окончательно, и он лишь больше уверяется в том, что действует правильно. Феликс слишком сильно закопался сам в себе.       Кивок неуверенный и почти незаметный, но Хёнджин всё же видит — и тут же пускает свою магию по венам. Однако впервые в жизни он не затягивает чужие эмоции — он отдаёт свои.       Изо всех сил Хёнджин воспроизводит в памяти самые яркие моменты их отношений: первую встречу, когда он провалился в карие омуты и мятное спокойствие; порывистые объятия благодарности, когда он впервые перетянул боль Феликса на себя; их неуверенные и неловкие признания в симпатии на подоконнике в ненавистном Восточном крыле; каждую нелепую флиртующую шутку со стороны Феликса; каждую зацелованную веснушку; каждую разделённую на двоих эмоцию.       Феликс вздрагивает, но Хёнджин крепко держит его ладонь, передавая все свои чувства через прикосновение. Магия струится лёгким ненавязчивым потоком, вытягивая чувства прямо из грудной клетки, отправляя их через предплечье и кисть — в грудную клетку напротив.       — Что ты чувствуешь? — тихо спрашивает Хёнджин.       — Я… не знаю, — неуверенно шепчет Феликс в ответ. — Очень много всего сразу. Разные эмоции.       — Опиши их, — просит Хёнджин. — Попробуй.       — Это так странно, — бормочет Феликс, теряясь. — Вроде бы эмоции внутри меня, но при этом идут откуда-то снаружи. Так… — он запинается и замолкает, опустив глаза.       — Где ты их ощущаешь? — подсказывает Хёнджин. — И как именно? — а сам отправляет ему навстречу ещё больше. Феликс шумно вдыхает.       — В груди копится, — говорит он. — Что-то горячее и огромное, как будто… Костёр или вроде того, — Феликс неуверенно бегает взглядом по покрывалу. — Очень горячо.       — Обжигает?       — Нет, скорее… Просто очень сильно греет. И так тесно, что давит на рёбра, — добавляет он. — Как будто огонь за каминной решёткой, но хочет разгореться и вырваться. Это нелепо, да? — он нервно улыбается и неловко поджимает губы.       — Вовсе нет. Продолжай. Что ещё?       — Что-то мягкое, — Феликс всё ещё смущается своих слов, и веснушчатые щёки покрываются лёгким румянцем, будто где-то рядом и в самом деле костёр. — Как будто плед, но не снаружи, а внутри меня. Мягкий, тёплый. Я будто укутан в него, знаешь?       — Знаю.       Они молчат около минуты. Горячая ладонь Феликса всё ещё дрожит в его руке, а сам он продолжает растерянно скользить взглядом вокруг, будто изучает сам себя. Хёнджин не останавливает поток ни на мгновение. Он смотрит на Феликса, на все эти безумно любимые детали — на рассыпанные по лицу звёзды, на аккуратный вздёрнутый нос, на нервно прикушенные губы и на смущённые карие глаза — а поток всё струится и струится, лишь нарастая.       — Больно немного, — наконец, добавляет Феликс. — Очень давит на рёбра…       — Неприятно?       — Нет, но… Очень сильно.       Хёнджин не сдерживается, и уголки губ немного дёргаются вверх: Феликс понял. Или поймёт через пару секунд. Он останавливает поток, но, кажется, слишком внезапно — Феликс дёргается и поднимает ошарашенные глаза, будто вынырнул из сна.       — Что ты… — бормочет он почти испуганно. — Как я… Что это было?       — Мои эмоции, когда я просто думаю о тебе.              Феликс продолжает шокированно на него смотреть, осознавая, и Хёнджин добавляет:       — Мне понравился беззастенчивый флиртун с мятным покоем в голове — ты прав. Но мне нравится и уставший тактильный комок тоже. И взвинченный нервный цыплёнок. И любой другой. Дело не в твоих эмоциях. Эмоции изменчивы, и я знаю это лучше других. Дело в том, что ты — это ты. Всё, что ты только что почувствовал, — именно это чувствую я, когда ты рядом.       — Хёнджин…       В Феликсе происходит невероятный эмоциональный всплеск — хаос в чистом виде. В нём взметается так много всего, что Хёнджин на миг даже пугается, не его ли магия в этом виновата, но потом Феликс двигается ближе, привстаёт на колени и, робко положив ладони Хёнджину на шею, смотрит на него самым пронзающим в мире взглядом. В карих глазах уже знакомые звёзды — такие же, которые искрятся там всегда, когда Феликс думает о чём-то особенно дорогом: об Академии, о семье или о Хёнджине.       Кажется, что он вот-вот заплачет. Что-то очень горячее и большое давит Хёнджину на рёбра, пока Феликс смущённо шепчет:       — Я люблю тебя. Я тоже люблю тебя, Джинни, — и целует так, как не целовал никогда: с порывистостью и почти отчаянием.       Феликс действительно понял.