Герои второго плана

      Хёнджин не замечает, как начинает применять на себя собственную же магию регулярно.       Первый раз он сделал это почти непроизвольно. Они с Джисоном несколько ночей толком не спали: пытались освоить очередное универсальное заклятие, как велела Розалинда; потом проспали завтрак и чудом не опоздали на занятие; затем Феликс написал, что встретиться не получится: ему поставили дополнительное дежурство на вечер, потому что очередной сокурсник угодил в лазарет; после обеда Хёнджина всё занятие топило в тоске бывшей директрисы, а на последнем лютовала директриса новая — всё это так надавило на психику, что Хёнджин не заметил, как положил ладонь на лоб и отмахнул весь свой негатив будто назойливую мошку.       Привычка сформировалась стремительно.       — Что ты только что сделал?! — настороженно спрашивает Джисон через несколько дней, когда Хёнджин снова использует на себя магию. Розалинда покинула класс, и Хёнджин начинает скидывать вещи в сумку, пытаясь убежать от ответа.       — Ничего.       — У тебя глаза подсветились магией, я видел, — настаивает Джисон, прожигая друга взглядом. — Что ты сделал?       Студенты шагают мимо, собираясь на занятие в теплицы, но они с Ханом будто приклеились к местам. Хёнджина сковывает что-то подозрительно похожее на панику: лишь бы друг не догадался. Пока пульс отбивает в ушах бешеный ритм, приходится напасть в ответ:       — В твоей голове не копался, не нервничай.       — Плевать на мою голову, — отмахивается Джисон раздражённо. — Я чувствую, что что-то не так.       — Тебе показалось, Джисон, — упрямо возражает Хёнджин.       — Ты ведь знаешь, что я тебе не верю.       О да, он знает: чужое недоверие висит в воздухе горячим паром и обжигает лицо. Проницательность Джисона и так нередко пугает, но сейчас страхом просто захлестывает. Хёнджин ощущает себя как мелкий вор, пойманный на месте преступления.       — Не верь, — безапелляционно говорит он. — Я ничего не сделал. Тебе показалось, — повторяет Хёнджин ещё раз.       Подозрительность Джисона играет против него. Друг знает его не один год, они несколько лет делят комнату в общежитии — мало кто разбирается в его характере так, как Хан. Хёнджин поклялся себе быть осторожнее и больше не колдовать у друга на виду.       И вот довёл себя — колдовать требуется всё чаще. Хёнджин всегда знал, что это опасно — глушить эмоции с помощью магии: подавленные, они потом возвращаются в тройном размере. Он проклинает тот день, когда сделал это впервые. Его зависимость развивается со страшной скоростью: уже через пару недель ему приходится гасить себя дважды в день — ужасно часто. Очень опасно. Остановиться Хёнджин не может: негатив накапливается всё больше, поглощает и грозит взорваться.       Взрыв становится неизбежен.

***

      Вся школа кипит в предвкушении Банкета выпускников, но Хёнджин впервые отказывается помогать с украшениями: вдохновения нет, сил тоже, желания хоть в чём-то помогать Розалинде — и подавно. Он бросает феям-организаторам какую-то нелепую отмазку про головную боль и запирается в комнате. Джисон тоже развалился на своей кровати — без всяких отмазок. Просто не пошёл.       В комнате тихо. Не хорошо, не спокойно, не безопасно. Но тихо. Можно расслабиться и выдохнуть, отпустить магию. Жизнь в кои-то веки ставится на паузу: Хёнджин просто лежит и устало пялится в потолок. Два часа назад он снова глушил свои эмоции: раздражение на всё вокруг кипело. И это ещё одна причина, по которой он решил не помогать в организации вечера: толпа вокруг — верный способ сорваться. В комнате же нет никого, кроме них двоих — шансы срыва почти на нуле.       Наверное, всё не так уж и плохо, пытается утешить он себя. Они ведь уже пережили два месяца. Осталось ещё два — и мучительно длинный семестр подойдёт к концу. Можно будет уехать и выдохнуть. Дома не будет Розалинды, занятий на износ и армейских порядков.       А ещё дома не будет Феликса и Джисона — на эту простую мысль нервная система, пропитанная магией, начинает закипать. Подавленные отрицательные эмоции рвутся на свободу, им тесно у Хёнджина в грудной клетке, им нужно вырваться.       Он закрывает глаза и делает глубокий вдох. Всё в порядке. Дома будет хорошо. Дома семья. Тишина. Покой. Никакой Розалинды, занятий на износ и армейских порядков — снова и снова твердит он себе. Никакой Розалинды… Никаких Феликса и Джисона…       Нервы горят.       Сколько же раз в день он будет давить свои эмоции через два месяца?!       — Всего два месяца, — бормочет Хёнджин, пытаясь убедить сам себя, что это небольшой срок. Смешной почти. Ничего страшного не случится. Он продержится. — Всего лишь два месяца.       — Целых два месяца, — хмуро поправляет Джисон.       Целых два месяца. В отчаянии хочется захлебнуться. Он не выдержит столько под напором эмоций. Он не выдержит столько под напором Розалинды и её порядков. Он не выдержит, его спасёт только… чудо?       — Какова вероятность, что выпускники не выберут её? — Хёнджин с надеждой косит глазами на соседа. — Как думаешь?       — Никакой, — бурчит он. — Розалинда позаботится об этом. Она уже прошлась по головам. Голосование выпускников — единственное, что отделяет её от официального утверждения в должности. Думаешь, она позволит им всё испортить? — Джисон мрачно ухмыляется, и его безнадёжность тисками сжимает Хёнджину шею, перекрывая кислород.       — Не позволит, — эхом соглашается он.       Какая ирония, что место, забитое магией до потолка, утратило веру в чудеса. Побег Сильвы определённо был дурным предзнаменованием.       Хёнджин закрывает глаза и делает глубокий вздох. Он не имеет права сорваться.

***

      В честь Банкета выпускников комендантский час немного сдвигают: студентам разрешается вернуться в комнаты на целых два часа позже — неслыханная щедрость. Некоторые из них отправляются на Банкет: вход туда не запрещён, и кому не захочется пообщаться с влиятельными выпускниками, правителями мира сего? Однако часть таких же уставших, как Хёнджин, рассредоточенно бродят по территории колледжа: в коридоре общежития он натыкается на двух замученных фей света, на выходе из Крыла Фей — на компанию курящих тревожников, в парке — на несколько скрывающихся парочек.       Хёнджину нужно быть как можно дальше от любого скопления людей. И, возможно, пара таблеток успокоительного. И Феликс.       Хёнджин, 22:13:       ты уже закончил?       я буду ждать тебя у ворот

Феликс, 22:15:

закончил

сейчас сбегаю в душ и приду

      Губы дёргаются в неуверенной улыбке: как удачно, что на сегодня Феликсу выпало вечернее дежурство. У них будет около полутора часов побыть вдвоём, пока основная часть Алфеи занята нудным Банкетом. В глубине души Хёнджин надеется, что Феликс подзарядит его спокойствием и немного сбавит зависимость от магии. Он старается не думать о том, что может сорваться на юношу.       Всё будет хорошо.       Хёнджин прячет телефон в карман и неторопливо бредёт по гравию. Из Алфеи доносится шум: приглушённая каменными стенами музыка, гомон сотни голосов и звон посуды. К счастью, чужих эмоций он почти не слышит: толпа достаточно далеко. Вот только…       Поблизости определённо кто-то есть — это ощущение неприятно колет под кожей. Хёнджин нервно оглядывается, но так никого и не замечает — ни глазами, ни магией. Кому вообще придёт в голову торчать у ворот в день Банкета? Не лучшее место: присесть негде, освещение никакое, машины ездят туда-сюда. Тут точно никого нет.       Зато отлично видно звёзды. Хёнджин поднимает голову к небу и рассматривает его, думая о чужих веснушках. Вот бы пробраться в Восточное крыло, залезть на крышу, лежать там и смотреть, смотреть, смотреть в бесконечное небо. Однако Восточное крыло с момента воцарения Розалинды под запретом: все лазейки тщательно охраняются. Туда не пробраться.       В груди подозрительно закручивается что-то горячее и злое. Не срываться. Не думать о Розалинде. Думать о каникулах и о Феликсе. Хёнджин сверлит небо глазами, представляет перед глазами любимые веснушчатые щёки — и спотыкается, чертыхнувшись. Гравий под ногами любезно оповещает всю округу о его присутствии.       — Кто бы ты ни был, сдохни нахрен и оставь девочку в покое!       От неожиданности Хёнджин вздрагивает. Глаза по-прежнему не замечают, но магия вдруг отчётливо улавливает: где-то неподалёку притаилась агрессия. Колючая, наэлектризованная агрессия, пропитанная чем-то… отчаянным. Электрический ток колет сознание: он вспоминает ощущение. Такая же агрессия исходила от феи, которая вызвала его к Розалинде. И голос вроде бы её.       Она или нет, но девушка страшно зла и хочет побыть одна. Хёнджин совсем не против дать ей такую возможность: не ему судить людей за грубость и желание от всех сбежать. Её наэлектризованная злость с горькой примесью разочарования и обиды до боли напоминает собственные чувства, зарытые в подсознании. Магия чувствует что-то знакомое и тянется к этому, магия хочет пропитать его этим негативом насквозь, хочет высвободить его. Нужно уйти. Как можно скорее. Хёнджин делает пару шагов к воротам, как вдруг…       Адская боль.       Хёнджин почти срывается на крик. Сгибается пополам.       Мелкие клыки. Разрывает. Рвёт. Укусы в грудной клетке. Укусы в правой ноге. Боль.       Женский крик ножом режет по ушам. Боль нарастает так стремительно, что темнеет в глазах. Где-то в глубине сознания бьётся человеческая мысль: помочь, ей нужно помочь, с ней происходит что-то страшное.       Звериный страх душит её в зародыше. Магия цепляется за подвернувшийся шанс: невыносимая боль во всём теле служит спусковым крючком — Хёнджин не успевает вернуть себе контроль над эмоциями, и весь накопленный негатив срывается. Всё, что он давил в себе несколько недель, обрушивается и пришибает к земле. Каждая мысль — смазанная ядом стрела, убивающая его нервную систему.       Он — фея разума. Он бесполезен. Он не может помочь. От него опять никакого толку. Он слаб. Безнадёжен. Фею поблизости рвут на куски, а он корчится от её боли — и всё.       Сознание плывёт. Хёнджин захлёбывается адской болью девушки и собственным отчаянием, когда в кармане коротко вибрирует.       Хёнджин задыхается от страха. Нервы жжёт огнём, а очередная ядовитая стрела бьёт по разуму: Феликс идёт сюда, и Хёнджин не сможет ему помочь. Феликса будут терзать сотни мелких клыков, пока бессильного Хёнджина не разорвёт на куски от боли любимого человека.       Страшная, эгоистичная мысль мелькает в голове: девушку уже не вытащить, но Феликса ещё можно остановить.       Стиснув зубы, Хёнджин заставляет себя подняться. Фантомная боль вызывает крик, но эмпат старается давить его в горле: кто бы ни были эти твари, напавшие на фею, нельзя становиться для них целью. Он рычит, пока слёзы катятся по щекам, но упрямо движется в сторону Крыла Специалистов. Игнорировать ядовитые стрелы в голове и атаку фантомных кровопийц невыносимо, но каждый сантиметр, отдаляющий от жертвы, приближает к облегчению.       Хёнджин знает, что движется непростительно медленно. Фантомные клыки могут в любой момент стать реальными. Ему безумно страшно. Холодный пот стекает по спине. Руки трясутся, губы жадно хватают воздух. Слёзы жгут лицо.       Что, если он следующий?       В сознание бьёт очередная ядовитая мысль и приносит воспоминание — промозглый страх Феликса, когда тот наглотался слухов о пропавшей фее разума и прибежал убедиться, что Хван в порядке. Его блестящие глаза, горячие ладони и щемящая тоска. Сердце рвётся на куски при мысли, что в этот раз страхи Феликса могут оправдаться.       Ощущение чужого разума резко пропадает, остаётся только рвущая на части боль от сотни агрессивных клыков. Девушка потеряла сознание. Новый всплеск собственного животного страха подталкивает вперёд: Хёнджин ускоряет нетвёрдый шаг, как может.       До Крыла Специалистов остаётся совсем немного, когда физическая боль наконец-то идёт на спад, но долгожданного облегчения нет: вместо боли тут же накатывает другое — истерика. Срыв. Магия завоёвывает его тело и выплёскивает всё то, что Хёнджин так одержимо подавлял.       — Боже, Хёнджин!       Рядом вспыхивает паника, и Хван не выдерживает — оседает на землю под тяжестью собственных и чужих эмоций. Рыдания рвутся из грудной клетки и мешают дышать, голова пульсирует, гравий режет ладони — Хёнджин хватается за него, чтобы удержать связь с реальностью. Чужая сырая паника топит, Хёнджин пытается выставить хоть какой-то магический блок, но не может сконцентрироваться на магии: она поглотила его.       — Хёнджин, что случилось? — обеспокоенный голос Феликса прорывается сквозь собственные рыдания. — Почему ты так… Тебе нужен врач? Или кто-нибудь? Что нужно, скажи, я сделаю. Только скажи, Хёнджин, пожалуйста, — он взволнованно тараторит и пытается поднять ему голову, чтобы посмотреть в глаза, но Хёнджин из последних сил сопротивляется: от зрительного контакта его захлестнёт окончательно.       — Феликс… — выдавливает он, сжимая гравий в кулаках. — Пожалуйста…       — Что? Скажи только — что?       — Меня разорвёт… Твой страх… — Хёнджин не понимает, в каком порядке ставить слова. — Сдержать… Попробуй… — он почти умоляет.       Феликс понимает — или нет, Хёнджин не уверен. В его сторону страшно даже смотреть: магия вышла из-под контроля. Чужие ладони пропадают, а через пару секунд немного сдаёт и внешний страх. Хёнджин чувствует, как Феликс сопротивляется панике, но не может долго на этом концентрироваться: тонет в своей.       Эмоций так много и они так хаотичны, что Хёнджин натурально захлёбывается в рыданиях.       Какие-то твари напали на фею — те самые, что искалечили Девина: эти фантомные клыки невозможно забыть. На её месте легко мог оказаться он сам. Он был рядом, слышал её крик и ничем не мог ей помочь. Он бросил фею в опасности. Позорно сбежал. Возможно, она уже мертва. Из-за него. Он абсолютно, безнадёжно бесполезен. От его магии — один только вред. Из-за магии он сейчас сложен пополам и даже не может подпустить кого-то к себе, потому что восприятие обострилось из-за утраты контроля.       Они все здесь в опасности. Они все беззащитны, как дети.       А он — слабее всех.       Сырой страх — не его, внешний — снова начинает прокрадываться в сознание, но Хёнджин не успевает отреагировать. Что-то прикасается к ушам. Звучит музыка. Медленная мелодия, почти на минимальной громкости — первые несколько секунд он почти не слышит её из-за своего рваного дыхания.       А потом это немного помогает: музыки хватает, чтобы приглушить внешние раздражители — страх Феликса он больше не чувствует. Зато ощущает, как Феликс садится рядом и притягивает к себе, крепко и утешающе. Его жесты спокойны: в них нет нервозности и дёрганности — Феликс сдерживает себя.       Хёнджин поддаётся объятиям — теперь рыдания сотрясают в них. Феликс осторожно гладит по спине, а Хван жмётся к его футболке. Пахнет мятой — его гелем для душа — и это немного отрезвляет. Мята прохладная, успокаивающая, знакомая. Она не заглушает мерзкие голоса в голове, не создаёт тишины, но напоминает о ней — о том, что тишина существует.

***

      Трезвое сознание приходит только утром. Хёнджин обнаруживает себя, обессиленного и выжатого, на родной кровати, а напротив видит сопящего Джисона: друг, видимо, накануне просто отключился — даже не переоделся в пижаму.       На полу у кровати Феликс — уснувший прямо вот так, сидя рядом. Хёнджин давит ком в горле: светлая макушка опущена на краешек постели, в ладони зажато небольшое сырое полотенце, на лице — следы смертельной усталости. Сколько он так просидел, протирая ему лоб, прежде чем его выключило? И, главное, как вообще умудрился притащить его в комнату?       В памяти лишь жалкие обрывки. Хёнджин помнит, как рыдал в объятиях Феликса. Вспыхивает картина, как они с Джисоном обеспокоенно мечутся над ним, пытаясь уложить на кровать. Врезалось в память, как Джисон помогал ему пить воду, а Феликс протирал полотенцем лоб и что-то бормотал.       В груди горечь разочарования в себе самом — но это ему не в новинку. Проклятая эмпатская магия снова испортила ему жизнь и заставила двух близких людей мучиться. Ни Джисон, ни Феликс не заслужили такого вечера. Будто у них нет других проблем, кроме как быть нянькой излишне чувствительной фее.       Не заслужила своей жуткой участи и та девушка. Хёнджин понятия не имеет, что с ней стало, но больше чем уверен — вот-вот Алфея наполнится свежими слухами о пропавшей студентке.       Он оттягивает ворот — ран на груди нет.       Конечно, их нет. Они остались на другом человеке. Ему безумно повезло: на месте той несчастной легко мог оказаться он сам.       С какими же тварями они имеют дело, что Защитный Барьер им не помеха? Как Розалинда объяснит исчезновение очередной феи — прямо в тот вечер, когда вся Алфея была напичкана армией Солярии, охранявшей выпускников на Банкете? Может, выпускники и вовсе её не выбрали, прознав о других исчезновениях? Вопросы, снова вопросы.       От шевелений поблизости Феликс вздрагивает и сонно щурится в его сторону.       — Хёнджин… — бормочет он обеспокоенно и хочет вскочить, но Хван останавливает его, опустив ладонь на плечо. Вспышка волнения пронзает воздух вокруг, но Хёнджин не хочет, чтобы Феликс снова в нём тонул. Он должен отдохнуть.       — Я в порядке, — тихо говорит он, чтобы не разбудить Джисона. — Ляг, поспи.       Феликс пытается вяло сопротивляться, пока Хёнджин слезает с кровати, но сил у него почти нет: Хван легко подтягивает его с пола и укладывает на кровать. Маленькая горячая ладонь хватает его за руку, и юноша говорит:       — Я очень испугался за тебя, — карие омуты темнеют от воспоминаний. — Что с тобой было? Ты точно в порядке?       — Со мной всё хорошо, — успокаивающе заверяет Хёнджин. — Пожалуйста, поспи немного. Я потом всё объясню.       — В десять собрание, — шепчет Феликс, но всё же облегчённо выдыхает и закрывает глаза. — Разбуди меня. За прогул нас…       — Разбужу, — обещает Хёнджин. Он мягко ведёт рукой по светлым спутанным волосам и чувствует, что Феликс всё больше проваливается в сон. — Спи.       В комнате снова воцаряется тишина, и даже назойливые мысли её не заглушают. Хёнджин чувствует себя опустошённым: он так долго давил отрицательные эмоции, что теперь, после всплеска, будто скинул несколько килограммов и даже стал немного… безэмоциональным.       Он пока не понимает, хорошо это или плохо.

***

      Времени до собрания у них мало: объяснять произошедшее приходится во время завтрака.       — Так и знал, что с тобой что-то творилось, — ругается Джисон, агрессивно выдавливая соус на яичницу. — В следующий раз не отвертишься. Всё выпытаю.       — Следующего раза не будет, — обещает Хёнджин, без аппетита перемешивая салат. — Я на своей шкуре испытал, к чему это может привести. Повезло, что никто не увидел, как меня взорвало.       — Повезло, что ты вообще здесь, — понуро говорит Феликс. Его еда стоит нетронутая, а сам он пугающе бледен. Поначалу Хёнджин думает, что дело в недосыпе, но теперь чувствует — Феликс в ужасе. — Ты ведь чудом разминулся… — он опускает лицо в ладони. — Как подумаю, что мог прийти и найти тебя там… В крови, укусах… Или не найти совсем… — голос Феликса срывается, а от его страха леденеет всё тело.       Джисон, сидящий рядом, тут же заключает Феликса в объятия и выжидающе смотрит на Хёнджина. Блондин не плачет, но сжимается в крохотный комок и теряется у Хана в руках.       — Именно об этом я и думал вчера, — признаётся Хёнджин. Он тянет руку через стол и осторожно гладит Феликса по предплечью. — Смог сдвинуться с места только когда понял, что тебе грозит опасность. Ты прав, мне очень повезло. Не знаю, какие силы за это благодарить…       Феликс не успокаивается. До конца завтрака он так и не притрагивается к еде, почти не участвует в разговоре и постоянно теряет связь с реальностью, погружаясь в свои невесёлые мысли. Когда до собрания остаётся десять минут, они поднимаются, и Хёнджин не выдерживает тяжести чужой тоски.       — Феликс, всё в порядке? — спрашивает он осторожно.       Блондин знает, что врать Хёнджину бесполезно, и даже не пытается это делать. Однако уходить от ответа — в его силах, и он просто бросает размытое:       — Разве что-то может быть в порядке? — и невесело усмехается. — Пойдёмте.       Состояние Феликса Хёнджина напрягает. Он не может объяснить, что не так: к негативу все уже давно привыкли, и страх после вчерашнего нападения оправдан, но… Дело в чём-то другом, проблема гораздо глубже. Что-то разъедает Феликса изнутри.

***

      Голос Розалинды, знаменуя начало собрания, раскатисто проносится по помещению:       — Уверена, вы уже знаете о произошедшем.       Магические рецепторы Хёнджина улавливают ответ: знают. Все студенты если не в ужасе, то в напряжении — и Розалинда не может это не чувствовать. Сидящий рядом Феликс тоже потрескивает, и Хёнджин крепко сжимает его ладонь в своей.       — Знаю, что слухи о загадочных исчезновениях давно ползут по Алфее, — холодно проговаривает она. — Как и слухи о моей к ним причастности. Вчера на Банкете выпускников имел место один эксцесс, поэтому пришло время объяснить вам происходящее, чтобы избежать случайных жертв в будущем.       Военное прошлое — и настоящее — Розалинды даёт о себе знать. Приказной тон приковывает взгляды, а твёрдая выправка словно намекает — она не врёт. Хёнджин не может уловить ни проблеска её эмоций — она снова скрыла их за маской каменного изваяния — но не сомневается, что Розалинда торжествует. Ей удаётся пробудить некоторое любопытство: хороших новостей никто давно не ждёт, но конец неизвестности, возможность знать, что за опасность нависла, — это точно не плохо.       — Около месяца назад мне позвонил мэр Куин, — говорит она так безэмоционально, словно читает прогноз погоды. — В Блэкбридже пропали две феи, недавно освобождённые от учёбы в Алфее.       — Близнецы Уинокер, — шепчет Феликс, заглушая голос ладонью на губах.       — Их нашли несколько дней спустя в состоянии кататонии. И в укусах.       Зловещий холод пробегается по спине. Хёнджин готов поспорить: он знает, какие именно укусы были на близнецах. Кровавые, с вырванными кусками мяса. Такие же укусы, какие он почувствовал на Девине. Такие же, которые получила та девушка вчера.       — Я предложила помочь, — продолжает Розалинда. — Но на время расследования он попросил держать всё в тайне, чтобы не сеять панику.       Рядом раздаётся недоверчивое фырканье Джисона.       — Не сеять панику… — ворчит он тихо. — Будто она не знала, в каком ужасе мы тут все…       Розалинда, словно намеренно, перебивает, усиливая голос:       — Из королевских архивов я узнала о древних тварях. Так называемые скребки, обитатели Тёмного мира. Они питаются магией.       Питаются магией?       Память воскрешает в теле фантомную боль. Тогда, сидя в лазарете, Хёнджин живо ощутил, как что-то важное вытекает из него, как эти клыки вытягивают что-то жизненно необходимое… Тогда он думал — вытягивают жизнь, но теперь понимает — это была магия. Девин мучился не только физической болью — из него высосали всю магическую силу. Опустошили. Вырвали часть его сути. То же самое сделали вчера с девушкой. То же самое могли легко сделать с ним. С Джисоном. С любой феей в этом помещении.       — Это и случилось с феями, — подтверждает Розалинда. — Одного скребка нам удалось поймать. Я изучала его и поняла важную вещь: скребки были призваны ведьмой крови.       По залу разносится ропот — в единый фоновый шум смешиваются недоверие и ужас.       Хёнджин любит историю — он хорошо знает, кто такие ведьмы крови. Враги фей ещё со времён Державных войн, способные подчинять себе чужую кровь, мышцы и кости; приносящие в жертву людей, чтобы черпать из смертей свои магические силы. Если скребков призвали они — это открытое объявление войны. На мирную жизнь можно не рассчитывать.       А Розалинда подводит итог своим словам и делает ещё более мрачный прогноз:              — Старые неприятели научились красть нашу магию. Если это продолжится, магия фей и сами феи исчезнут с лица земли.

***

      Нервы у всех расшатаны — и они с Феликсом впервые на грани того, чтобы поссориться.       Моральное состояние юноши после собрания только ухудшилось. Он нервно поправляет свои игрушки в изголовье кровати, и Хёнджин видит, как у него подрагивают руки, и чувствует, что внутри Феликса всё тоже дрожит.       Блондин тараторит себе под нос что-то про смертельную опасность: он будто и не видит Хвана поблизости, полностью зарывшись в свои страхи. Имена Джисона и Хёнджина срываются с его губ снова и снова, перемежаясь с бормотанием о ведьмах крови и несправедливости.       Феликс бесконечно прав, и Хёнджин это осознаёт. Накануне его затопило страхом и отчаянием именно по этой причине — он прочувствовал реальность и близость опасности. От слов Розалинды эта опасность лишь обрела конкретные черты. Но прямо перед ним сейчас взвинченный, переживающий юноша, и Хёнджин не может позволить себе снова нырнуть в панику. Феликс всю ночь был для него поддержкой — теперь его очередь.       Он предпринимает неуверенную попытку успокоить:       — Феликс, магия ведьм крови не действует на фей. Они не смогут подчинить нас с Джисоном, даже если захотят.       Ли словно просыпается: он весь вздёргивается, взъерошивается и перескакивает с бормотания почти на крик:       — На вас охотятся скребки! — он вцепляется руками в гигантского цыплёнка и стискивает зубы. Он весь — натянутая дрожащая струна. — Тварь из Тёмного мира, которую тысячу лет никто не видел. Эта тварь ползает по территории школы, ей не помеха даже Защитный Барьер! Они в любой момент могут… — Феликс отчаянно поднимает глаза, но запинается, пугаясь своей мысли. — Ночью. За обедом. Прямо сейчас! Почему ты такой спокойный?! — всё-таки срывается он.       Феликс не эмпат. Он не знает, насколько Хёнджин не спокоен внутри. Хёнджину страшно, безусловно страшно, но сейчас, глядя перед собой, он может думать лишь о том, в какой опасности Феликс. Человек, не обладающий магией, цепенеющий в критических ситуациях — он станет лёгкой жертвой для ведьм крови, если наткнётся на них.       Феликса нужно обезопасить. Но прежде — успокоить.       — Я не думаю, что они охотятся на фей хаотично, — говорит Хёнджин, поглядывая на смятого в чужих руках цыплёнка. — Если бы им было нужно просто вытянуть побольше магии, вся школа уже лежала бы в укусах. Пока лежит только четверо. Они действуют целенаправленно. Ими руководят.       — И где гарантия, что ты — не следующая цель? — Феликс плещет жуткой смесью: нервная раздражённость обжигает грудную клетку, но леденящий страх сковывает конечности. От контраста хочется сбежать.       — Нигде. Но дело не только в феях. Мы все тут в опасности. Ты — не фея, магия не защитит тебя, — собственное беспокойство прорывается наружу, как бы сильно Хёнджин ни хотел его скрыть. — Если кровавые ведьмы решат тебя использовать, то легко подчинят себе.       Маленькие трясущиеся ладони стискивают игрушку с такой силой, что Хёнджин не выдерживает: он делает шаг, освобождает зверя из чужих рук и перехватывает ладони Феликса в свои. Его необычный светлый юноша напуган… Всегда такой спокойный и умиротворённый, Феликс дрожит от страха за себя и за других, с трудом пытается не сорваться в истерику, и вся его нервная система зудит, непрестанно и невозможно зудит. Это ужасно неправильно и несправедливо.       — Зачем им я? — Феликс горько усмехается, но рук не вырывает. — Маленький специалист, далеко не самый лучший на курсе. Я не представляю опасности изначально.       — А я им зачем? — Хёнджин зеркалит чужую усмешку. — Всего лишь посредственная фея разума.       — Феи разума — одни из самых сильных! — Феликс резко поднимает взгляд и обжигает им. — Не спорь со мной, — требует он, когда Хёнджин нервно дёргает головой. — Ты лучше меня знаешь, что это правда. Одной из первых жертв был Девин, помнишь? И Розалинда — воплощение силы — тоже фея разума! Если ведьмам крови нужна сильная магия, то…       — То пусть и насылают скребков на Розалинду, — перебивает Хёнджин. — Феликс, мы с Джисоном сможем за себя постоять, — уверяет он, хотя в глубине души знает, что это не так. — Прошу, не беспокойся. Будь осторожен сам. Это ты говорил, что если на тебя нападут, то не сможешь дать отпор, — Хёнджин стискивает горячие ладони крепче, вцепляясь в Феликса так, будто не намерен отпустить никогда.       Липкий страх за парня клокочет в груди: он снова думает о том, что может произойти, если Феликс окажется в опасности — перед кровавой ведьмой, скребком или проклятыми остатками сожжённых. Парализованный страхом Феликс, его полные испуга карие омуты, оцепеневшие конечности — Хёнджин слишком хорошо это представляет.       — О, так мы опасностью меряемся? — язвит тем временем Феликс. — Не ты ли постоянно твердишь, что твоя магия бесполезна в бою, Хван Хёнджин?! Как ты планируешь защитить себя с помощью эмпатии от твари, которая эту магию ест?!       Хёнджин поджимает губы: он не сможет себя защитить. И Джисона не сможет. И Феликса. При встрече с ведьмой крови или скребком он будет обречён так же, как и любой специалист, лишённый магии. Что толку от эмпатии? Почувствовать чужую ненависть перед тем, как магию высосут? Это точно его не спасёт.       Отреагировать на выпад Хёнджин не успевает: чужое чувство вины горчит на языке быстрее — Феликс загорается им тут же, едва слова срываются с губ. Он широко распахивает глаза, смотрит провинившимся котёнком и отчаянно хватается за его руки.       — Боже, Хёнджин, прости, — сыплет он словами. — Прости, я не хотел. Я знаю, что это больная тема, я не имел права… Я сам не свой, прости меня, — он порывисто прижимается к Хёнджину всем телом и привычно тычется вздёрнутым носом в плечо. — Нервы ни к чёрту, — продолжает он судорожно оправдываться. — Я не хотел обидеть тебя. Извини, пожалуйста.       — Тебе не за что извиняться, — Хёнджин кладёт руки ему на спину. — Ты прав. Глупо меряться опасностью, когда мы оба одинаково незащищённые.       Феликс продолжает лепетать извинения, и Хёнджин крепко-крепко прижимает его к себе. Чужое чувство вины постепенно растворяется, но их общий страх остаётся. К миллиону вопросов без ответа добавляется ещё один: как им защитить друг друга?       — Почему ты не сказал? — вдруг спрашивает Феликс приглушённо. — Почему молча давил свои эмоции магией? Если тебе было плохо, ты мог прийти ко мне, — маленькие ладони комкают ткань кофты на спине, сжимаясь.       — И что бы ты сделал? Тебе ведь не лучше. Ты всё время уставший, взвинченный и напуганный, я же чувствую. Не хотел грузить тебя и своим негативом.       Феликс немного отстраняется и смотрит на него с упрёком.       — Тащить весь негатив на себе — тоже не выход, — говорит он. А в его эмоциях что-то горькое, тяжёлое и холодное. Что-то, что по-прежнему продолжает разъедать изнутри.