Герои второго плана

      Что-то изменилось.       На очередном занятии у профессора Харви Хёнджин никак не может сосредоточиться на задании: безумная боль в районе грудной клетки мешает думать. Кажется, Харви что-то говорит о пересадке… отделение корней… специальный раствор… защитные перчатки… Хёнджин не замечает, как упирается руками в стол и морщится, вкладывая все силы в магические блоки. Грудную клетку скребёт. Царапает. Разрывает на куски. Кто-то впивается и вырывает из него…       — Хёнджин, ты в порядке? — из тумана прорывается голос Харви. — Хёнджин!       Глаза приходится открыть. Хёнджин видит собственные руки с побледневшими пальцами — так сильно он вцепился в несчастный стол, лишь бы устоять на ногах. Он поднимает голову и чувствует, как по виску медленно стекает пот. Во рту пересохло. Мир вокруг немного покачивается, пространство размывается, но хуже всего это — непрекращающиеся фантомные клыки в груди. Будто сотни ножей, режущих без остановки.       — Да, — врёт Хёнджин, тяжело дыша. — Да, я в порядке. Сейчас пройдёт.       Не пройдёт. Кто бы ни лежал сейчас в лазарете через стенку — ему смертельно больно. От этого невозможно укрыться.       Джисон — и все однокурсники — смотрят на него с беспокойством — Хёнджин это больше чувствует, чем видит. Харви тоже — он не зря местный медицинский работник. И Хван готов поспорить, что профессор прекрасно понимает, в чём дело.       — Пойдём-ка, — говорит он. Подхватив Хёнджина под локоть, он бросает студентам какое-то задание, а сам выводит эмпата из теплицы. Как только лазарет оказывается на расстоянии пары метров, дышать становится немного легче. Наверное, врать больше нет смысла.       — Это из-за магии, — устало поясняет Хёнджин, протирая глаза пальцами, чтобы помочь глазам сфокусироваться. И хотя боль в груди осталась, теперь она царапает — не разрывает. — Не знаю, что за больной у вас лежит, но ему очень паршиво.       От его слов Харви натягивается подобно струне, на него обрушивается холодящий душу страх, а воздух от напряжения трещит. Хёнджина это не удивляет — профессор в постоянном состоянии ужаса с того момента, как сместили Даулинг и назначили Розалинду. Он ощущал этот мороз кожей на каждом занятии.       — Мы его вытащим, — не слишком уверенно говорит Харви, отводя взгляд. — Зайди в лазарет, моя дочь даст тебе что-нибудь, чтобы немного приглушить ощущения. Потом возвращайся на занятие.       Он разворачивается и идёт — сбегает! — обратно в теплицу, пока Хёнджин пытается отдышаться. Пойти в лазарет? Харви, должно быть, шутит. Да его там разорвёт от боли!       Он тратит несколько минут, угрюмо глядя в землю. Джисон всегда дразнит его, называя самым послушным студентом в мире, и не зря: прогулять занятие Хёнджину не позволяют моральные устои, а находиться в теплице ещё час он будет не в состоянии, если не заблокировать чужие поступающие в его сознание крики.       Раздражённо дёрнув головой, Хёнджин плетётся в лазарет, стиснув зубы. Перетерпеть. Всего несколько минут.       Фантомные клыки с удвоенной силой впиваются в грудную клетку — а сдавленный стон срывается с губ. Он толкает дверь почти наугад — она с силой ударяется о стену — и вваливается в лазарет, пытаясь отыскать помутневшим взглядом хоть кого-то, кто прекратит эту пытку. Откуда-то слева раздаются суетливые звуки, рядом вспыхивает чужое волнение — Хёнджин чувствует его теми остатками разума, которые не поглощены болью.       — Что случилось?! — раздаётся нервный женский голос поблизости. — Сядь, — его тянут в сторону — Хёнджин уже мало что видит от боли и слепо подчиняется — и давят на плечи, опуская на какую-то поверхность. — Говорить можешь? Что произошло? Поранили на занятии или…       — Это из-за магии, — выдавливает он то же самое, что сказал профессору Харви. — У вас тут лежит кто-то, кого мучает боль, и я… — несуществующие клыки вгрызаются в грудь, и Хёнджин рычит от бессильной злобы на свою стихию. — Я чувствую её.       — Фея разума?       Сил хватает лишь на кивок. Суета рядом усиливается. Хёнджин роняет голову на руки и пытается выставить магические барьеры заново, пока девушка бегает по помещению, звенит какими-то склянками и двигает ящики. Он теряется во времени, не понимает, сколько прошло минут или часов… Клыки рвут, терзают, и что-то важное утекает, ускользает из него… В руки пихают какой-то стакан.       — Пей.              Он опустошает его залпом: что-то травяное бежит по пищеводу, и мятные оттенки напоминают о Феликсе — светлом, мягком и умиротворённом. То ли мысли о специалисте, то ли отвар — но что-то ему помогает: через несколько секунд боль в груди медленно идёт на спад. Сначала у него получается сделать глубокий вдох, потом — поднять голову и открыть глаза. Руки перестают трястись, и в жар уже не бросает. В кармане сходит с ума телефон, снова и снова вибрируя от уведомлений. Хёнджин откидывает прилипшие ко лбу пряди и наконец-то смотрит на фею перед собой.       Прямо перед ним взволнованные глаза профессора Харви. В трезвом уме Хёнджин узнаёт девушку без труда: фея земли со второго курса, Терра Харви. Он часто видит её тут: она постоянно работает в теплицах. Полненькая, доброжелательная, суетливая. Хорошая. И каким-то чудом облегчившая его страдания.       — Спасибо, — выдыхает он. — Не продашь бутылочку этого чая?       — Рада, что ты пришёл в себя, — Терра улыбается, и Хёнджин действительно чувствует её облегчение. — Но этот отвар не совершенен. Работает через раз и недолго. Тебе повезло, — тараторит она со свойственной ей суетливостью. — Моя подруга — тоже фея разума. Постоянно мучается. Я пытаюсь его доработать в свободное от учёбы и работы время, но в последние дни времени очень мало, так что…       — Понимаю, — кивает Хёнджин. — Кто тут лежит? — он не может не спросить. — Думал, меня на части разорвёт. Такая сильная боль… Я его даже не видел, а меня сложило, — рука невольно тянется к груди: проверить, нет ли там крови и следов от клыков. Там всё ещё немного скребёт, но благодаря несовершенному отвару Терры это гораздо легче вытерпеть.       — Из-за Девина, наверное, — Терра пожимает плечами и забирает у него пустой стакан.              — Девин? — имя всплывает в сознании сразу же. Телефон снова вибрирует, но Хёнджин не обращает внимания. — Пропавшая фея разума?       — Да, — девушка кивает и принимается суетливо намывать стакан в небольшой раковине. Хёнджин чувствует горечь, которая прокрадывается в её настроение. Какую-то обиду, злость, недовольство.       — Где его нашли? Что с ним?       — Сам пришёл. Моя соседка наткнулась на него вчера вечером в Главном Холле. Ввалился окровавленный и… — Терра вдруг резко замолкает и напрягается. — И я слишком много болтаю, — стакан отправляется на полку. — Если тебе больше ничего не нужно, то можешь идти.       Хёнджину очень нужно: ему нужны ответы на сотню вопросов. Однако он понимает, что у Терры этих ответов, скорее всего, нет, а она и так нервничает от того, что сболтнула лишнего.       — Спасибо ещё раз, — благодарно улыбается он. — Надеюсь, вы сможете помочь Девину.       Терра натягивается подобно струне — как и её отец. Злость и обида горчат в её чувствах всё сильнее, и Хёнджин понимает, что девушку лучше оставить одну. Он выходит на улицу — там неприятные ощущения в груди окончательно отступают — глубоко вдыхает и всё же достаёт сошедший с ума телефон.

      Феликс, 9:27:

Хёнджин, ты как?

что случилось?

Джисон написал, что тебе стало плохо на занятии

это из-за магии или плохо именно тебе?

напиши, как сможешь

я приду к тебе вечером

ты долго молчишь, я волнуюсь

Джисон пишет, что ты ещё не вернулся

      Хёнджин, 9:43:       я в порядке, это было из-за магии       Девин нашёлся       он лежит в лазарете у Харви, меня скрутило из-за него       со мной всё хорошо, не переживай       во сколько придёшь?       

      Феликс, 9:44:

      ночное дежурство начинается в восемь

      мои занятия кончатся около семи, минут на сорок забегу

      Феликс ещё долго что-то печатает, но никаких сообщений от него так и не приходит. Наверное, вечером выскажет всё, что хотел. Хёнджин пихает телефон обратно в карман и плетётся в теплицу, мысленно анализируя те крохи информации, которые ему дали магия и Терра.

***

      Настроения в комнате более чем подавленные.              Джисон измотан практикой — днём Розалинда заставила его сражаться с другой феей воды и настаивала на том, что нужно подпитывать магию сильными эмоциями. Хан разозлился на неё так, что все студенты ушли с занятия сырыми, а Розалинда, кажется, впечатлилась его силой — что, впрочем, Джисону не польстило, а разозлило ещё сильнее. К вечеру он остыл, но силы у него остались лишь на то, чтобы прилипнуть к кровати и свесить руку на пол.       Феликс тоже уставший. Заползая в комнату, он вскользь упомянул, что опять не успел поесть. Джисон лениво указал ему пальцем на ящик, где лежат сладости, и теперь блондин сидит и с молчаливой благодарностью жуёт батончик, чтобы наскрести силы на ночное дежурство и последующий учебный день.       Хёнджин тоже чувствует себя так, словно его весь день колотили палкой по спине. Утреннее происшествие его порядком потрепало, а потом слух о Девине расползся среди студентов, и ему весь день пришлось таскать наушники на полной громкости: эмоции окружающих взрывались.       — Думаешь, это могла быть Розалинда? — уточняет Джисон, когда он заканчивает рассказ о диалоге с Террой. Хёнджин поднимает глаза на друга и чувствует, что в нём снова начинает закипать усталая тупая злость. Он не хочет, чтобы последние силы Хан тратил так.       — Не знаю, — честно признаётся он. — Вряд ли она лично пыталась сожрать его сердце, так? Ощущение было такое, будто много мелких клыков впивается и вытягивает кровь…       — Может, у неё есть стайка подручных крохотных вампиров? — пытается шутить Феликс, но его усмешка вялая и неправдоподобная. — Если это её рук дело, то она не позволит Харви поставить Девина на ноги. Зачем, в таком случае, разрешила держать его в лазарете?       — Для отвода глаз, — угрюмо бурчит Хан. — Она та ещё ведьма. И отнюдь не дура.       Повисает тяжёлое молчание. Феликс держит недоеденный батончик в руке и смотрит на него так, будто у него отшибло аппетит. Джисон сверлит взглядом окно. Хёнджин чувствует их напряжение и своё собственное. Говорить никому не хочется.       Тишину разрезает звук уведомления. Феликс копошится и пытается выудить телефон из кармана, бормоча под нос:       — Наверное, опять Минхо шлёт котов. Хоть что-то милое в этом дне, — он смотрит на экран и широко распахивает глаза. В секунду его охватывает и душит почти животный ужас: он нервно бегает глазами по экрану, а лицо бледнеет так стремительно, что даже Джисон настороженно приподнимается:       — Феликс, всё хорошо?       Блондин поднимает взгляд, и карие омуты предстают тёмным болотом. В них — безнадёжность.       — Сильва, — только и шепчет он в ответ.       — Что с Сильвой?       Вместо слов Феликс разворачивает к ним экран. Хёнджин и Джисон тянутся ближе.

      Люк, 19:48:

      Сильву сегодня судили за покушение

на убийство Андреаса, приговорили

к ссылке в Полярис. Ривен рассказал.

Они с Дейном будут сопровождать его

к Длинному берегу.

      — Полярис — это же верная смерть, — бормочет Джисон шокированно. — Да и суд… Сильва, конечно, бывал тем ещё придурком, но покушение на убийство… У вас нет ощущения, что это подстава? — он пытливо смотрит на друзей.       Феликс сжимает телефон в руке до побелевших пальцев и поджимает губы.       — Сильва — боец, — наконец, говорит он. — И кого-то убить ему по силам. Он мог бы. Но Андреас… — Феликс смотрит в окно, будто там есть ответы. — Зачем Сильве покушаться на лучшего друга? Преданность и верность — не пустые слова для него. Был бы кто другой на месте жертвы, я бы поверил. А так… Не верю, — он качает головой. — Я согласен с тобой, Джисон. Это очень похоже на подставу.       Хёнджин чувствует и видит, как сжимается Феликс под гнётом пришедшей новости. В душе юноши — болезненная тоска и праведное негодование.       — Отвратительно, что мы ничего не можем сделать, — бормочет он, и его глаза жутко блестят от боли. — Я пойду, наверное. Дежурство через десять минут, — он поднимается, и Хёнджину кажется, что — с трудом. Новость о Девине пугала, но известия о Сильве — такие долгожданные, положившие конец этой проклятой неизвестности! — как будто его добили. Мятный островок тишины тонет в чёрном болоте печали и страха.       Джисон тоже это видит.       — Возьми ещё что-нибудь, — он кивает на нужный ящик. — Перекусишь, — он взволнованно смотрит на друга и пытается помочь так, как может — угощениями.       — Нет аппетита.       — Феликс, — окликает Хёнджин. Юноша, уже схватившийся за ручку двери, оборачивается. Его тоска давит на Хёнджина бетонной плитой, но он не знает, что с этим сделать и как помочь. — Рано или поздно всё наладится, — осторожно произносит он, хотя сам не верит в то, что говорит.       Даулинг смещена, Сильву отправляют в Полярис, Розалинда и Андреас заставляют ранить друг друга, студенты пропадают, а один из них лежит, изгрызанный, в лазарете… Наладится ли?       — Да, наверное, — невнятно кивает Феликс. И уходит. Хёнджин понимает, что блондин хочет побыть наедине со своими мыслями: осознать случившееся, переварить. Смириться. Ему это знакомо: невозможность что-либо сделать и его доводит.       Неприятная горечь всё больше расползается по организму. Хочется догнать, обнять, утешить, а потом пойти и отомстить всем, кто виноват в таком состоянии Феликса — обычно умиротворённого и улыбчивого.       Но Хёнжин не знает, кто виноват, а его стихия — пустое место.

***

      — Хван Хёнджин? — какая-то фея резко тормозит его посреди коридора.       Хёнджин и Джисон машинально останавливаются: что-то в её приказном тоне вынуждает это сделать. Мимо скользят другие студенты, кося в их сторону глазами, Хан окидывает незнакомку заинтересованным взглядом, а Хёнджин невольно напрягается: от неё исходит агрессии больше, чем от некоторых специалистов в нетрезвом виде. Он чувствует подсознательно, что сердить эту фею опасно: вся её натура вопит о том, что она испепелит — и не поморщится.       — Да. А ты…? — уточняет Хёнджин неуверенно. Лицо кажется знакомым, но никаких цепких воспоминаний найти не удаётся. Только ярко-красные губы навевают мрачные мысли о крови.       — Розалинда вызывает тебя к себе, — она игнорирует вопрос. — Быть у неё в четыре часа, — она так же резко поворачивается спиной и решительным шагом удаляется по коридору.       Розалинда вызывает к себе?       По спине пробегается холодок. Хёнджин за секунду вспоминает все свои огрехи за скудное директорство Розалинды. Занятия посещает исправно, не хамит, не устраивает диверсии, даже не выцарапывает матерные слова о новой директрисе на парте. Один раз переночевал в чужой комнате, а ещё случайно узнал о ранении Девина — но ведь это ерунда.       Ерунда же?       — Самый послушный в мире студент что-то натворил…? — осторожно спрашивает Джисон. — Почему она вызывает тебя к себе?       — Без понятия, — озадаченно бормочет Хёнджин. — Вроде ничего такого… Если только она не подслушивала наши с тобой разговоры и не читала мысли.       — Тогда я был бы первым в очереди на ковёр, — Хан ухмыляется. — Но завещание я бы на твоём месте оставил. На всякий случай.       Хёнджин мрачно усмехается на шутку, но понимает, что Джисон храбрится: волнение друга зудит слишком явно. Да и внутри него самого всё звенит от нервов. Хёнджин не врёт себе: он напуган. Розалинда — взбалмошная тиранша, отчисление — самый лучший исход, на который можно надеяться. А худший исход Хёнджин пару дней назад испытал на себе, пока чужая боль разрывала ему грудную клетку в лазарете.       Может, мысль о завещании не так и плоха…?       Хёнджин, 13:47:       Розалинда вызывает меня к себе

Феликс, 13:47:

зачем? что случилось?

      Хёнджин, 13:47:       не знаю       понятия не имею, чего ожидать       если честно, мне страшно к ней идти

Феликс, 13:48:

напиши мне сразу, как отпустит

я буду волноваться

не думаю, что там что-то серьёзное

правда

ты самый мирный студент в Алфее

      с отличной успеваемостью

не отчислит же она тебя?

      Юноши рядом нет, но Хёнджин даже по его сообщениям видит: Феликс, как и Джисон, храбрится. Они оба за него переживают. Хёнджин на миг представляет, что было бы, если бы Розалинда вызвала к себе одного из них — кажется, седина в волосы прокрадывается от одной только мысли.       Когда уже это всё закончится?

***

      В кабинете директора Хёнджин был лишь однажды — на первом году обучения, когда Даулинг вызвала его к себе, чтобы обсудить их с Джисоном попытки друг друга выселить. Сейчас он окидывает небольшое пространство взглядом и с удивлением отмечает, что почти ничего не изменилось, только вместо добродушной мисс Даулинг перед ним сидит расчётливо-холодная Розалинда.       Хёнджин честно пытается смотреть ей в глаза, но не выдерживает и секунды — отводит взгляд. А хуже всего то, что он ничего не чувствует: словно перед ним каменное изваяние, а не живой человек. Ни на лице, ни в душе у Розалинды нет ни одной эмоции. Сухая пустота. Как это возможно?              — Дважды замечен за прослушиванием музыки во время учебных занятий у профессора Харви, — холодно озвучивает она его прегрешение. — Объясни.       Хёнджину необходимо несколько секунд паузы: он не верит, что директриса вызвала его из-за этого. Розалинде пауза явно не по вкусу:       — Ты настолько хорошо знаешь предмет, что можешь себе позволить игнорировать преподавателя? Может, тебе сразу провести годовую аттестацию по ботанике?       Дело начинает поворачиваться очень плохо, и Хёнджин наконец-то произносит:       — Музыка помогает мне заглушить чужие эмоции.       — Ну конечно, — Розалинда улыбается, будто что-то вспомнила. Хищно. Пугающе. — Ты ведь фея разума?       — Да.       Хёнджин прикусывает щёку и с трудом перебарывает в себе желание сбежать. Почему он здесь? Что ей нужно на самом деле?       — И тебе мешают чужие эмоции? — уточняет она.       — Рядом с теплицами лазарет. Я улавливаю чужую боль и не могу сосредоточиться на заданиях. А музыка помогает мне сконцентрироваться.       — Это лишь значит, что ты слабая фея, — констатирует Розалинда. — Для хорошей феи разума не составит труда заблокировать поступление чужих эмоций. Как и контролировать свои, — она ухмыляется. — Я тоже фея разума. И живой человек. Но ты ведь не чувствуешь моих эмоций, не так ли?       Прищуренные глаза женщины недобро блестят, а её ухмылка напрягает всё больше. Хёнджин не решается ответить, и она продолжает:       — Всё потому, что я держу их под контролем. А ещё я очень хорошо чувствую твои. От тебя разит страхом и напряжением. Я могу это ощутить, а могу закрыть своё сознание, чтобы вопли твоих эмоций не мешали мне сосредоточиться. Если ты не справляешься с контролем своей магии, стоит ли мне держать в Алфее такого слабого студента? Как ты думаешь, Хёнджин?       Ответить Хёнджину нечего: мозг заполняет сырая паника. Мысли о возможном отчислении слишком ярко рисуют картины будущего: без Феликса, без Джисона, без любимой когда-то Алфеи, с необходимостью обучаться где-то в другом, чужом месте, позор перед могущественными феями-родственниками и…       Он не успевает накрутить себя бесповоротно, потому что вдруг чувствует что-то у себя в голове. Кто-то прорывается в его разум. Настойчиво и грубо. Одного взгляда на Розалинду хватает, чтобы понять, кто. Её глаза из-за магии подсвечены белым.       Ну нет. В свой разум он её не пустит.       Хёнджин вспыхивает — но уже не паникой, а злостью. Это Розалинда превратила Алфею в армию. Это из-за Розалинды Джисон бурлит бесконечным гневом. Это из-за Розалинды и её прихвостня Андреаса Феликс вечно измотан и опустошён. А теперь Розалинда нагло лезет ему в голову!       Злоба придаёт сил: Хёнджин ставит магические блоки и отчаянно сопротивляется проникновению в сознание. Он хватается за подлокотники, каждая мышца в теле напрягается, и Хёнджин с вызовом наклоняется вперёд — упрямо, агрессивно, безапелляционно. Сопротивляться очень тяжело — Розалинда действительно сильна — и в какой-то момент он понимает, что ему даже дышать трудно. Магия вытягивает всё до капли, блоки идут трещинами, и именно тогда, когда он уже готов сдаться и рухнуть без сил, чужие щупальца из головы пропадают — так же резко, как возникли.       Розалинда усмехается, пока Хёнджин судорожно глотает воздух.       — Что ж, может, не так всё и плохо. Потенциал есть. Дам тебе ещё шанс. Не забывай, что я говорила на занятиях: эмоции — вот источник твоей силы. Ты разозлился — и сразу же смог поставить блок в разуме. Тебе надо подчинить себе магию, а не самому прогибаться под неё, — чеканит она. — Тебе нужно не бояться чужих эмоций, а агрессивно отторгать их — от силы твоего желания будет зависеть и прочность блоков. А если ты трусишь своей магии и бежишь, поджав хвост, — конечно, чужие эмоции будут тебя донимать.       Хёнджин слушает её и пытается отдышаться. Всё это безумно противоречит тому, чему учила их Даулинг. Контроль, трезвый разум — вот чему обучали с первого года в Алфее. Эмоции — опасны, и постоянно выходящий из строя душ не даст соврать.       Розалинда стирает лживую усмешку с губ и сухо требует:       — Никаких наушников на занятиях. Ещё один раз — исключение. Свободен, — она взглядом указывает ему на дверь.       Хёнджин не прощается — Розалинда этого не ждёт. Он выходит из кабинета и ускоренным шагом несётся к своей комнате. Подальше. Как можно дальше от этой ведьмы.

***

      На следующий день Хёнджин снова улавливает это — изменение: в Алфее опять! что-то стряслось. Подозрения возникают сразу, как только Розалинда отвечает на телефонный звонок посреди занятия: она злобно сверкает глазами и резко велит всем разойтись — занятия на сегодня окончены.       Но Хёнджин — по-прежнему фея разума. Вспышка гнева, охватившая директрису, была такой сильной, что он сдавленно зашипел от неожиданности — грудную клетку прожгло раскалённым железом. Что бы ни стряслось — Розалинда в ярости. В ярости неподконтрольной — эмоция была такая сильная, что она не смогла её скрыть, хотя ещё вчера была для эмпата каменным безэмоциональным истуканом.       Ничего хорошего студентам это определённо не сулит.       — Усилит охрану, увеличит количество занятий и заставит нас убивать друг друга, — хмуро предсказывает Джисон, топая рядом по коридору. — Ведьма.       Пользуясь случаем, Хан бежит в столовую пополнить запасы шоколада — от нервов он опустошил свой конфетный ящик быстрее обычного — а Хёнджин, натянув наушники, пробирается сквозь толпу к комнате.       Феи гудят, их удивление вибрацией пробивается даже сквозь наушники, но удивление — лучше чем страх и ненависть, в которых Хёнджин варился последние две недели. Неприятная мысль о том, что это затишье перед бурей, упрямо клюёт сознание, и у Хвана никак не получается выкинуть её из головы.       Что должно было случиться, чтобы вывести из себя хладнокровную тираншу? И как им, феям, к этому относиться? Радоваться, что планы директрисы нарушены, или опасаться, что это отразится на них?       Вопросов, как всегда, миллион. Ответов нет. В груди разрастается чёрная тревога.       Белокурая макушка мелькает где-то сбоку в тот момент, когда он копошится в сумке в поисках ключей от комнаты. Хёнджин замечает её боковым зрением и тут же оборачивается: мало кто в Алфее может похвастаться настолько светлыми волосами. Он узнает эту голову где угодно. Сердце дёргается — от радости и испуга сразу.       — Феликс? — он обеспокоенно снимает наушник, пока к нему сквозь скопление фей протискивается специалист.       Хёнджин теряет дар речи, когда сталкивается взглядом с карими омутами и чувствует. Не сырой страх. Не смертельная усталость. Не пульсирующая боль в спине. Не крики мышц об отдыхе. Не опустошение.       Бурлящая мятная радость. Он так давно её не чувствовал, что стягивает второй наушник и не замечает, как рушит все магические блоки. Они падают сами под волной облегчения, затопившей его при виде улыбки на любимых губах.       — У тебя разве нет тренировки? — спрашивает Хёнджин рефлекторно, но и его губы против воли растягиваются в широкой улыбке, которую невозможно удержать.       — Отменили, — Феликс продолжает улыбаться и едва заметно подрагивает от перевозбуждения. — У вас ведь тоже?       — Да. Розалинде позвонили, она вспыхнула от ярости и выставила нас из учебного крыла.       — Я знаю, в чём дело, — улыбка Феликса становится такой широкой, какой Хёнджин, кажется, никогда не видел.       — В чём?       Феликс воровато оглядывается и, хитро сверкнув глазами, шепчет:       — Не здесь. Слишком много людей. Открывай уже комнату, чего застрял? — юноша усмехается, а Хёнджину хочется… сделать от радости хоть что-нибудь. В нём самом начинает бурлить что-то забытое, лёгкое и светлое. Как же он счастлив снова видеть Феликса таким — восторженным, лукавым, живым. Хёнджин готов сделать что угодно, чтобы страхи больше никогда не проникали в это золотое создание.       — Извини, — он неловко улыбается. — Мне так нравится чувствовать твою радость. Она очень тебе идёт.       — Ты кто, энергетический вампир, а? — Феликс смеётся и шлёпает его ладонью по плечу — и в этом прикосновении столько игривости, что Хёнджин вот-вот не сдержится и зацелует его прямо в коридоре. — Ищи ключи, ненасытный эмпат.       Феликс шустро ныряет в комнату, едва открывается дверь. Хёнджин поворачивает замок на случай, если кто-то решит вломиться, и оборачивается:       — Так что…       — Сильва сбежал, — одновременно с ним выпаливает Феликс, продолжая немного трястись от наполняющих его эмоций.       Хёнджин, по правде говоря, ожидал чего угодно, но не этого. Даже новость о том, что Королева Луна пересмотрела своё мнение и вернула Даулинг на пост директрисы, удивила бы его меньше, чем тот факт, что кто-то умудрился избежать ссылки в Полярис. Слова Феликса звучат в голове эхом — Сильва сбежал. Сбежал. Сбежал!       Шокированный, он, как и всегда в таких случаях, молчит слишком долго.       — Ты не радуешься? — Феликс притворно хмурится. — Ты почему молчишь?       — Я… — Хёнджин запинается, а потом нервно смеётся. — Честно говоря, не ожидал этого. Как ему удалось? Ты знаешь что-нибудь?       Феликс плюхается на диван — Хёнджин пристраивается рядом — и восторженно тараторит:       — Его сопровождали однокурсники Люка, помнишь? Ривен и Дейн, ну и Андреас, конечно. Они уехали сегодня днём, и Сильва сбежал ещё до границы Защитного Барьера — не знаю деталей, но восхищаюсь им. Подумать только! — восторженно восклицает он. — Обдурить Андреаса Эраклионского! Я в восторге от Сильвы.       — Понятно, почему Розалинда пришла в такую ярость, — усмехается Хёнджин.       — Да, — кивает Феликс. — Андреас тоже в ярости. Мне бы бояться, но… Знаешь, что самое прекрасное во всём этом? — блондин придвигается ближе и произносит с детской радостью: — У нас отменили тренировки на все выходные. Остались только дежурства, но сейчас не моя очередь. Понимаешь? Мы действительно можем отпраздновать наши с Джисоном дни рождения. Я знал, что у меня не будет ни сил, ни настроения, да и Джисон писал, что в гробу он видал праздники в таких условиях, но теперь… Очень хочется праздника. И бегство Сильвы — неплохой подарок. Я даже не рассчитывал на такое чудо. Может, это добрый знак, как думаешь? — он кладёт ладони Хёнджину на щёки и смотрит с мягким светом в карих омутах.       В груди неприятно колет — чёрная тревога напоминает о себе. Бегство Сильвы — это хорошо, но добрый ли это знак… Хёнджин снова думает о том, что ничего хорошего студентам это не сулит. Но Хёнджин не может об этом сказать такому по-детски счастливому Феликсу.       — Может, — он заставляет себя улыбнуться и переводит тему. — Когда это ты переписывался с Джисоном? Давно вы такие приятели?       — Ты же не будешь ревновать меня к нему, правда? — усмехается Феликс. — Мы с ним как ментальные близнецы. Ты знал, что он старше меня всего на две минуты?       Хёнджин ухмыляется:       — Надеюсь, ты используешь каждую возможность назвать его дедом?       — А как, по-твоему, я записал его номер? — Феликс хихикает. — Устроим ему тайный праздник?       Иногда Хёнджину кажется, что Феликс знает: знает, что его лукавому взгляду невозможно отказать. Но Хван и не собирался. Оброненные блондином слова очень в нём отзываются: ещё утром мысль о том, что можно праздновать дни рождения, когда вокруг происходит такое, казалась нелепой до смешного, но теперь… Судьба словно дала им шанс немного насладиться жизнью среди мрака и тоски.       — Давай устроим, — он кивает. — Сегодня ночью могу украсить комнату. Хан спит так, что из пушки не разбудишь.       — А я приду с утра с тортиком! — восторженно дополняет Феликс.       — Откуда он у тебя?       — Заказал в той милой кофейне. Как думаешь, его порадует огромный чизкейк?       — Джисон будет счастлив, — заверяет его Хёнджин и ласково поглаживает Феликса за ухом. Бурлящая мятная радость, смешанная с игристым вином, ощущается так правильно и приятно, что Хёнджин хочет остановить время и остаться в этом ощущении навечно. — Ну а ты? Как хочешь праздновать?       — Минхо обещал приехать, — улыбается Феликс. — Я боялся, что нас не отпустят из Алфеи, но, думаю, сейчас всем будет плевать. Сходим в Блэкбридж, поедим что-нибудь вкусное. Они с Джисоном переписываются, ты знал? — юноша хитро усмехается.       Хёнджин добавляет в мысленный список дел долгожданный пункт: «Пошутить над Джисоном». В качестве мести за все его глупые шутки, которыми он стрелял, пока Хёнджин стеснялся предложить Феликсу встречаться.       Неприятное ощущение всё ещё горчит в груди — он осознаёт, что это, скорее всего, последние спокойные выходные, которые им предстоят. Но они будут — и Хёнджин хочет взять положенную им долю радости сполна. Все они — и мрачный Джисон, и измотанный физически Феликс, и утопленный в чужих эмоциях эмпат — заслужили немного праздника.