Герои второго плана

      К исходу второй недели наушники становятся единственным, что помогает Хёнджину выживать.       Выживание — иначе происходящее не назвать.       Вся Алфея ежесекундно взрывается: злость фей, агрессия специалистов, страх преподавателей и собственная усталость сбивают с ног. Попытки ставить в разуме хоть какие-то блоки бесполезны: чужие эмоции слишком сильны и неконтролируемы, они прорываются сразу же, стоит выстроить новый магический барьер. Студенты уже испытали на своей шкуре, что любое неповиновение, даже словесное, карается жестоко — именно поэтому все держат язык за зубами, и оттого чувства клокочут вдвойне сильнее.       Хёнджину до тошноты плохо находиться где-либо, кроме их с Джисоном комнаты. От наушников он избавляется лишь на время занятий и перед сном — всё остальное время музыка хоть как-то глушит хаос. Как-то — но всё равно недостаточно. Уши теперь непрестанно болят, но отказаться от музыки не получается: Хёнджин натурально сходит без неё с ума.       Джисон, как и все вокруг, бурлит и еле сдерживается. На занятиях у Розалинды он остервенело вертит в руках ручку, а в комнате постоянно швыряет свой бесполезный мяч-антистресс об стену. Ни то, ни другое не помогает. Хёнджин советует ему послушать аудиозаписи дождя — и это немного усыпляет внутренние кипения Хана, но эффект, безусловно, временный. Хёнджин боится, что однажды приятель всё-таки взорвётся.       В их комнате по вечерам теперь оглушающая тишина: ни смеха, ни дружеских склок. Оба находят в себе силы лишь прийти, упасть на кровать и подключить наушники, чтобы немного выдохнуть. Измотанные утроенными занятиями и эмоциональным кипением, они засыпают раньше, чем у них появляются силы поговорить. Их взаимодействие сводится к разговорам между занятиями, совместным приёмам пищи, иногда — к совместному прослушиванию записей дождя. Молчаливая поддержка и безусловное понимание быстро становятся новой основой их дружбы. Слова лишние — всё понятно и без них.       Взаимодействие же с Феликсом исчезает почти полностью, и за специалиста Хёнджин переживает больше всего. С того злосчастного собрания они виделись лишь один раз — мельком, когда замученный Феликс прибежал в столовую, чтобы схватить что-то на перекус. И дело не только в Феликсе — специалистов вообще почти не видно; складывается ощущение, будто со дня на день приедет королева Луна на очередной смотр. Вот только смотра нет, и Андреас гоняет несчастных без всякой на то причины.       Андреас Эраклионский свирепствует. Те спецы, что доползают до столовой, выглядят измотанными и осунувшимися. Сообщения от Феликса говорят об этом же. Хёнджин переживает, что из-за такого режима тренировок у Феликса обострятся проблемы со спиной, но юноша уверяет его, что пока всё в порядке. Ключевое слово, разумеется, пока. А о том, чем Феликс питается и питается ли он вообще, Хёнджину страшно даже подумать.       С Феликсом безумно хочется встретиться — ощутить хоть что-то хорошее среди происходящего — но новые порядки словно нарочно этому препятствуют. У Феликса постоянные дополнительные тренировки и дежурства, у Хёнджина — забитое практическими занятиями расписание. Увидеться вечером не выходит из-за комендантского часа, а на выходных Феликса отправляют в очередное дежурство. Звонки и сообщения — всё, что им остаётся.

***

      Очередной учебный день швыряет Хёнджина из стороны в сторону. Розалинда задерживает их в Каменном кругу, заставляя фей драться друг с другом в полную силу, и они с Ханом едва успевают в столовую на обед. Джисон стремительно закидывает в себя пищу, почти не пережёвывая, и бежит в комнату, чтобы успеть до занятия схватить немного шоколада — ещё один способ успокоиться, а Хёнджин, без аппетита уничтожая свою порцию он-даже-не-помнит-чего, вяло плетётся к теплицам.       По крайней мере, занятия Розалинды на сегодня закончились. Профессор Харви не будет их пытать. Пытать его, Хёнджина, будет разрушающая боль раненных, лежащих в павильончике рядом. Розалинда и Андреас — любители подвергать студентов риску, а профессор Харви — по совместительству штатный медик: все искалеченные лежат в его лазарете. И всю их боль Хёнджин прочувствует сполна. Наполнится ей до макушки — болью пострадавших студентов и ненавистью к Розалинде.       Всё, что он так любит в Алфее, Розалинда разрушила до основания за пару дней. От этой несправедливости хочется закричать, но Хёнджин может лишь снова вытащить наушники из сумки, чтобы заткнуть сознание агрессивной музыкой.       Он бредёт по коридору и суетливо пытается распутать провода: быстрее, быстрее, быстрее. Спастись, закрыться, оградить сознание, сохранить остатки разума. Студенты вокруг словно сговорились, ощущение чужой ненависти и страха усилено в десять раз. Раньше Хёнджин подумал бы, что что-то случилось, но теперь… обычный четверг. И это тоже злит.       — Да давай же! — рычит он сквозь зубы на несчастный провод, который от его манипуляций всё больше переплетается. Хёнджин, концентрируясь на наушниках, нечаянно задевает кого-то плечом, бросает неискреннее извинение и идёт дальше. Когда он, предвкушая облегчение, оборачивает провод вокруг шеи и хочет уже натянуть спасение на уши, где-то сзади раздаётся отчаянное:       — Хёнджин!       Знакомый глубокий голос звучит будто из другого мира: он так давно не слышал его вживую. Хёнджин поспешно разворачивается на месте, и его тут же сносит маленький светлый вихрь — запыхавшийся Феликс врезается в него и сжимает в объятиях, судорожно дыша ему в ключицы.       Что-то действительно случилось.       Хван понимает это сразу. Где-то на самых задворках сознания он ощущает остатки собственной злости, там же чувствует и недоумение студентов, ставших свидетелями сцены, но ярче всего магия кричит о другом: страх. Феликс сквозит сырым, промозглым, леденящим страхом.       — Феликс, что случилось? — Хёнджин пытается немного отстранить юношу от себя и посмотреть ему в глаза, но Феликс мотает головой и вцепляется в него сильнее.       — Ты здесь, — только и бормочет он в ответ, и Хёнджин слышит нечеловеческое облегчение в этих словах.       — Я здесь, — повторяет он успокаивающе и прижимает Феликса к себе в ответном объятии. Он прикасается губами к светлой макушке и осторожно гладит парня по волосам — это должно помочь ему успокоиться. — Всё хорошо. Конечно, я здесь, — повторяет Хёнджин, ничего не понимая.       Видимо, Феликс постепенно осознает — в какой-то момент он обмякает в его руках и всё же немного отстраняется, поднимая нервный взгляд.       — Я так испугался, — лепечет юноша виноватым тоном. — Боялся, что ты… Что это ты… — он всё никак не может договорить, жмурится от собственной беспомощности и едва заметно дрожит. — Извини, пожалуйста. Я должен был убедиться… Я опять забыл телефон в комнате, а Андреас ни минуты свободной нам… Только вот сейчас перерыв перед спаррингом… — Феликс бормочет, сбивается, теряется, а его эмоции переливаются через край.       Беспокойство нарастает в геометрической прогрессии.       — Во сколько у тебя спарринг? — спрашивает Хёнджин, хотя и так понимает: надеяться не на что. Феликс кидает взгляд на часы и сдавленно произносит:       — Через четыре минуты, — он обречённо опускает голову. — Мне надо бежать, иначе Андреас опять поставит меня драться с каким-нибудь ненормальным. Прости, — Феликс смотрит своими огромными карими глазами и, кажется, изо всех сил старается сдержать в них влагу. — Я очень скучаю.       Вопросы взрываются в голове фейерверками, и Хёнджин не может отпустить Феликса вот так. Что стряслось? что заставило Феликса примчаться в Крыло Фей и потратить на это свой маленький перерыв? чего он так испугался? и что значит опять поставит с каким-нибудь ненормальным?       Хёнджин знает, что за опоздание даже на минуту у Феликса будут большие проблемы. Розалинда дала им понять, что не терпит задержек, и вряд ли Андреас лояльнее. Но тоска по Феликсу, страх за него и собственные вопросы давят не меньше.       — Я приду к тебе вечером, — обещает Хёнджин, пока Феликс тревожно косит глазами на часы. Плевать на эту усталость. — Во сколько ты заканчиваешь?       — В одиннадцать, — юноша нервно поджимает губы.       — Комендантский час в десять, — настороженно напоминает Хёнджин.       — Только если студент не задействован в чём-то, помнишь? Андреас часто держит нас дольше положенного и даёт дежурным указание нас не трогать. А нам даёт целых десять минут на то, чтобы добраться до комнат, — Феликс криво и неестественно усмехается.       — Плевать, — Хёнджин нервно дёргает головой. — Я всё равно приду. Расскажешь мне всё.       — Хёнджин, нет, — Феликс снова косит глазами на часы и говорит чуть быстрее. — У тебя будут проблемы, если тебя поймают. Я не хочу, чтобы… Я не могу допустить… — он делает глубокий вдох.       — Феликс, я приду. Я фея разума, и приближение любого дежурного учую раньше, чем он выйдет из-за угла. Успею скрыться.       Феликс несколько драгоценных секунд молчит, лишь сверлит немигающим взглядом стену поблизости. Хёнджин чувствует в нём новую волну страха, чувствует напряжение и тоску, от которой щемит в груди.       Блондин снова делает глубокий вдох, расцепляет объятия и зачем-то роется в карманах, а потом берёт Хёнджина за руки: маленькие горячие ладони, как всегда, обжигают, но вместе с ними обжигает что-то ещё — что-то более маленькое и холодное. Похожее на…       — Это ключ, — смущённо бормочет Феликс. — У Люка сегодня ночное дежурство, его не будет до завтра. Приди заранее, до комендантского часа. Я вернусь в начале двенадцатого. Переночуешь у меня. Уж если рисковать головой, так вдвоём.       Хёнджин теряется от неожиданного решения, а Феликс подскакивает на месте, торопливо клюёт его в щёку и говорит:       — Я побегу. Увидимся, — и стремительно растворяется в толпе.

***

      Хёнджин над словами Феликса не раздумывает ни минуты. Мысль о том, что у них наконец-то будет время побыть вдвоём, воодушевляет так, что оставшиеся занятия переносятся легче, чем он опасался, а скопившиеся вопросы только подогревают нетерпение. Джисон с готовностью вызывается его прикрыть.       — Если придёт патруль с проверкой, врублю воду в душе, — он самодовольно улыбается. — Сделаем вид, что ты у нас любитель принимать ванну по ночам.       — Как будто с таким графиком у нас есть время принимать ванну в другое время суток, — Хёнджин не сдерживается и фыркает.       Ситуация, честно говоря, отвратительная, и от нервов жутко хочется рассмеяться. Он понимает, что и у Джисона реакция такая же: нервы щекочут и вызывают что-то истерическое внутри.       — Меня будет греть мысль о том, что мой дотошный разумный приятель обвёл побегушек Розалинды вокруг пальца, — говорит Хан. — Самого послушного в мире человека она умудрилась довести до скрытого бунта. Ну и ведьма, — резюмирует он. — Чмокни Феликса от меня. Я соскучился по нашему спокойному солнышку.       Около восьми вечера Хёнджин, прихватив пару шоколадок от Джисона в подарок, идёт к общежитию специалистов. Нервная щекотка нарастает с каждым шагом, и рассмеяться хочется уже просто нестерпимо. Никаких дежурных в коридорах ещё нет — до комендантского часа есть запас времени — но страх, что кто-то схватит за плечо, рявкнет «Это не твоё общежитие!» и отведёт на ковёр к новой директрисе, не отпускает до тех пор, пока он не захлопывает дверь.       Как Алфея превратилась в это? Почему, чтобы просто поговорить с парнем, он должен, как вор, проникать в чужую комнату и скрываться там под покровом ночи?       Хёнджин окидывает знакомое помещение беглым взглядом и силится найти что-то, что расскажет ему о теперешнем положении вещей. Вывод только один: здесь почти не бывают. Постели по-армейски заправлены, тумбочки в армейском порядке, на столах всё разложено идеально, шторы — задёрнуты, все шкафы закрыты, а игрушки Феликса безукоризненно ровно сидят на отведённом им месте в изголовье кровати. Как будто жильцы покинули комнату несколько месяцев назад. Или как номер в отеле, куда ещё не заселились.       Или как будто жители приходят сюда только спать.       Хёнджин испытывает тёплую благодарность к Джисону за то, что он своим беспорядком вносит в их комнату ощущение жизни. Запинаться об его разбросанные тапки — раздражает, но по тапкам хотя бы видно, что в комнате кто-то живёт.       Время нужно как-то убить, и самый очевидный способ — домашнее задание, но… Впервые за полторы недели Хёнджин позволяет себе отключиться от учёбы. Можно было бы потратить эти три часа в ожидании Феликса более полезно: открыть учебник или поупражняться, но от занятий откровенно воротит. Пожалуй, он заслужил маленький ленивый вечер.       Поначалу Хёнджин рисует: страницы небольшого скетчбука покрываются небрежными набросками. Он сохраняет на листах угол комнаты, по памяти воспроизводит образ Сильвы, а ещё с трёх страниц на него смотрят знакомые карие омуты в окружении маленьких звёзд.       Усталость, однако, берёт своё. Через пару часов Хёнджин сдаётся: спина от сидячего положения нестерпимо ноет, руки устали, а сознание, измотанное ежедневной пыткой, откровенно плывёт. Линии получаются всё более смазанными и неопрятными — с рисованием приходится покончить.       Плюшевый медведь с изголовья кровати перемещается на тумбочку — Хёнджин просит прощения за то, что занимает его место. А вот гигантского мягкого цыплёнка кладёт рядом. Цыплёнок до смешного похож на своего хозяина: светлый, мягкий, с хорошенькими ресницами, и Хёнджин готов поклясться, что точечки на его щеках — это не совпадение. Усмехнувшись, он треплет игрушку по плюшевой голове и сам не замечает, как проваливается в бессознательность.       Первый раз он выныривает из дрёмы от звуков — где-то совсем недалеко слышится плеск воды, приглушённо, но отчётливо. Кто-то тихий и заботливый прокрался в комнату, пока он спал, укрыл его тёплым пледом и погасил холодный верхний свет, оставив лишь ночник на тумбочке: искусственное звёздное небо на потолке до жути похоже на чьи-то веснушки — с этой мыслью он проваливается обратно в сон.       Второй раз Хёнджина будят копошения поблизости: кто-то — всё ещё тихий и заботливый — осторожно устраивается под боком. Кто-то очень тёплый и вкусно пахнущий мятным гелем для душа. Хёнджин что-то мычит и тянется вперёд, чтобы наконец-то уткнуться носом в любимую белокурую макушку. Макушка в ответ оборачивается, и карие омуты смотрят на него со странной смесью радости и сожаления.       — Ты всё-таки проснулся. Прости, не хотел тебя будить, — тихо говорит Феликс, растягивая губы в виноватую улыбку.                    — Не извиняйся, — Хёнджин трёт глаза. — Я бы всё равно проснулся. У нас так мало возможностей видеться, что было бы глупо проспать твоё присутствие.       — Ты устал, — Феликс протягивает руку и ласково гладит его по щеке. — Тебе действительно следует поспать.       — И тебе, — напоминает Хёнджин.       Странная смесь закручивается и в нём: радость, волнение и тревога переплетаются в единый узор, и что-то, видимо, отражается на лице, потому что Феликс обеспокоенно хмурится:       — Что тебя тревожит?       — У меня к тебе миллион вопросов, — признаётся Хёнджин. — Но я чувствую, что ты устал. Не хочу отбирать у тебя драгоценные часы сна.       Юноша, как и все специалисты, измотан: каждая мышца ноет и кричит, умоляя не двигаться больше никогда в жизни. Пусть выбор будет за Феликсом: найдёт в себе силы поговорить — хорошо, не найдёт — даже поспать рядом будет за радость.       — Я готов пожертвовать сном ради тебя, — Феликс расплывается в своей широкой улыбке и принимает сидячее положение. — Душ меня немного оживил. А ещё я прихватил нам в автомате кофе, — он кивает в сторону стола, где в самом деле дымятся два стаканчика.       Хёнджин тоже садится и послушно ждёт: Феликс поднимается, берёт кофе и, передав один стакан ему, садится обратно на кровать, прямо напротив. Эмпат про себя с облегчением отмечает, что спина у блондина действительно не болит. Надолго ли?       — Подумал: если ты уже спишь, то это будет наш завтрак.       — Холодный мерзкий кофе на завтрак? — со смешливым сомнением уточняет Хёнджин.       — Каждое утро холодное и мерзкое. Кофе не сделал бы его хуже.       Некоторое время они молча сидят напротив и просто смотрят — даже эту простую радость Розалинда у них отобрала. И без эмпатии, даже в полумраке, в скудном свете от ночника — и то в глаза бросается, насколько Ли уставший: плечи опущены, спина сгорблена, пальцы держат стаканчик с кофе едва-едва, под глазами — оттенки серого. И всё же он находит в себе силы улыбаться и тоже медленным пытливым взглядом скользит по Хёнджину, будто пытается насмотреться на недели вперёд.       — Спрашивай, — нарушает он тишину, вздохнув, и делает нервный глоток кофе. От темноты, скользнувшей в чужие светлые эмоции, Хёнджину становится не по себе: реальный мир вновь врывается в их отношения и не даёт потеряться в радости от встречи. Воспоминания о дневном происшествии воскрешают неприятные ощущения. Он тоже делает один глоток, чтобы собраться с мыслями.       Мысли собираются тяжёлые и неприятные.       — Что так испугало тебя днём? — задаёт он самый главный вопрос. — Почему ты примчался ко мне, рискуя опоздать на спарринг?       — Ты не слышал о пропавших студентах? — Феликс смотрит озадаченно.       Пропавшие студенты? По спине Хёнджина пробегается неприятный озноб.       — Кто-то пропал? — неверяще переспрашивает он.       — Двое, — отвечает Феликс и поджимает губы. — С утра слухи поползли. Ты правда не знал? К обеду вся Алфея шепталась.       Хёнджин вспоминает свой обед: тупая злость на Розалинду, постоянная тошнота от чужих эмоций и запутавшиеся наушники… Выходит, ему не показалось: сегодня студенты действительно были ещё более взбудоражены, чем обычно.       — Наверное, из-за наушников, — предполагает он неуверенно. — Я постоянно в музыке. Видимо, поэтому и не услышал. Я почувствовал днём, что вокруг бурлит негативом, но не придал значения: это уже стало… почти обычным состоянием, если честно.       — Может быть, — Феликс кивает. — Я перед утренними занятиями случайно услышал от однокурсника, что пропали двое: специалист и фея разума. Ночью была какая-то вечеринка или вроде того. У Озера Дриад. Они тоже пошли туда, но единственные не вернулись. На связь не выходят.       В голове мелькает мысль, что нужно быть ненормальными, чтобы сбегать из Алфеи ночью на вечеринки в текущей ситуации. А потом Хёнджин понимает, что их с Феликсом поведение сейчас немногим лучше, и чувствует почти зависть к тем, кому хватает смелости проворачивать подобное прямо под носом у Розалинды. Она сломила все устои Алфеи, но не смогла сломить бунтарский дух некоторых студентов. Хёнджин надеется, что слухи о подобной вечеринке доведут Розалинду до такого же кипения, до какого она доводит их ежедневно.       Феликс, меж тем, снова постепенно наполняется дневным ужасом и продолжает:       — Телефон валялся тут, а у меня не было времени вернуться, — говорит он. — Я пытался выяснить что-нибудь, имена хотя бы, но никто толком ничего не знал. Специалисты в последнее время немного отстали от новостей, — он смеётся, но веселья в этом искусственном смехе нет ни капли. — Мы почти не вылезаем из Учебного Крыла и Зала. Я не мог тебе написать, не смог ничего узнать и к обеду накрутил себя так, что чуть с ума не сошёл от беспокойства. Поэтому прибежал в Крыло Фей: найти тебя и убедиться, что ты в порядке.       Феликс поднимает на него взгляд, полный уже знакомого облегчения: он будто снова пережил свой дневной кошмар. Хёнджин протягивает свободную от кофе руку и успокаивающе поглаживает Феликса по предплечью.       — Ты ведь знаешь, я не люблю вечеринки, — напоминает он. — Мне и так тяжело от эпидемии ненависти, а сунуться в пьяную толпу… Я бы точно свихнулся, — он едва заметно усмехается.       — Я просто должен был убедиться, — смущённо бормочет Феликс. — Я знаю, что тебе сейчас очень плохо из-за твоей магии, а тут — Озеро Дриад… К тому же я был сонный и уставший. Не мог трезво соображать.              — Я понимаю, — Хёнджин кивает. Лёгкое облегчение быстро проходит: в сознании всё ещё гудит, а в собственной груди тоже нарастает страх. — Что-то ещё известно них? О пропавших?       — Люк смог немного выяснить. Пропала Айви — учится у нас на втором курсе. А фею разума зовут Девин. Ты знаешь его?              — Не припомню, — честно говорит Хёнджин. — Мы наверняка виделись на смотрах, но, если честно, все мои силы всегда уходят на магические блоки. Я не особо кого-то разглядываю.       — А ещё говорят, что пропали близняшки Уинокер, феи земли, — напрягшись ещё больше, проговорил Феликс.       — Разве их не исключили за дисциплину? — историю близнецов Хёнджин ещё успел расслышать: она приключилась на первой же неделе, пока он не погряз в наушниках окончательно. По слухам, Розалинда требовала от них сражаться в полную силу и чуть ли не душить противника лозой, но близняшки в ответ отказались и повысили на неё голос…       — Да, но… Они пропали без вести. Не отвечают на звонки и сообщения, и дома их тоже никто не видел. Если честно, Хёнджин, мне страшно, — Феликс допивает кофе, ставит стаканчик на пол и нервно чешет ладони. — А если ещё честнее, я просто в ужасе. У меня сейчас мало сил на эмоции, но каждое утро начинается с панической атаки. Четыре пропавших студента за две недели… Это не выглядит случайностью, понимаешь?       Хёнджин в силах лишь кивнуть. Он понимает. Происходящее в колледже напрягало его с первого дня, но теперь… Четверо пропавших без вести. Даже один — это было бы много. С Алфеей определённо происходит что-то очень, очень плохое. И в этом совершенно очевидно замешана Розалинда.       — Будь осторожен, — просит Хёнджин, снова поглаживая чужое предплечье. — И постарайся не забывать телефон в комнате. Лучше быть на связи.       Он невольно вспоминает откровение Феликса, вырвавшееся однажды в библиотеке: в критических ситуациях его парализует. Если кто-то нападёт — Феликс оцепенеет и не сможет дать отпор. Страх за юношу сводит кости.       — И не ходи один, — добавляет Хёнджин.       — Ты тоже, — просит Феликс в ответ. — Сегодня с утра я прожил все стадии ужаса от мысли, что с тобой могло что-то случиться. Не хочу снова через это проходить.       Несколько долгих минут они молчат. Тишина давит и угнетает, и Хёнджин снова задаётся вопросом: почему его любимая Алфея превратилась в это? Почему единственная встреча с Феликсом, которую он смог себе позволить за две недели, — это тайная ночная вылазка в его комнату, полная страха, тревожных слухов и опасений за жизнь? Они всего лишь студенты. Им нужно беспокоиться о первой глупой ссоре, о предстоящей аттестации и о будущем трудоустройстве. Разве справедливо, что они беспокоятся о таких вещах?       Феликс тоже встревожен. Он снова и снова нервно почёсывает ладони, бегает глазами из стороны в сторону и рассматривает Хёнджина с такой суетливостью, будто видит в последний раз. От этого не по себе.       Им нужно отвлечься. А вернуться в безрадостный опасный мир Розалинды они смогут и завтра.       — Давай сменим тему, — предлагает Хёнджин, осторожно улыбнувшись. — Это всё слишком жутко, и мы успеем подумать об этом завтра. Хочу просто побыть с тобой и хотя бы один вечер не волноваться о происходящем.       Феликс не дарит ответной улыбки, но кивает. Он делает несколько глубоких вздохов — обычно это помогает ему прийти в себя — аккуратно забирает у Хёнджина почти пустой стаканчик и ставит его на пол рядом со своим, чтобы затем обжечь освободившуюся ладонь своим прикосновением.       Карие омуты смотрят устало, но в них вспыхивают искрящиеся звёзды.       — Я рад, что ты здесь, — тихо говорит Феликс. — Я очень скучаю. Эти новые распорядки…                    Нет, они не будут снова говорить о Розалинде.       — Я тоже очень скучаю, — мягко перебивает Хёнджин. — И Джисон. Он передал тебе пару шоколадок.       Феликс наконец-то смеётся — легко, тихо, но искренне. От этого смеха внутри загорается маленький огонёк успокоения. А потом блондин снова смотрит искрящимися карими омутами и просит:       — Поцелуй меня.       Юноша, несмотря на повышенную тактильность, никогда не целует его первым: максимум — быстро чмокает в щёку или в губы, иногда — оставляет лёгкий поцелуй на лбу. Все долгие и нежные поцелуи он выпрашивает или требует: с игривой обидой, притворным возмущением или напускным собственничеством. Хёнджин знает, что Феликсу нравится, когда ему дарят тактильные проявления любви, и Ли никогда не стесняется их просить. Хёнджин уже научился угадывать подобные настроения по чужим эмоциям, пузырящимся, как игристое вино.       Но сейчас игристого вина нет. Сейчас есть щемящая тоска, тактильный голод и почти мучительная нежность. Сейчас для Феликса поцелуй — не блажь игривого человека, а жизненная необходимость.       Хёнджин никогда не отказывает ему — не может и сейчас. Он тянется вперёд и мягко сминает нежные губы своими, зарывается рукой в мягкие белокурые пряди, а другой осторожно поглаживает чужую спину, стараясь подарить Феликсу как можно больше прикосновений, которых ему так не хватает.       И Феликс отзывается на каждое. Мягкие губы доверчиво открываются в ответ, горячие ладони греют шею — и весь хаос в голове растворяется.       Первым отстраняется Феликс, но и не думает прерывать тактильный контакт. Наоборот: ему, кажется, катастрофически мало. Кончиком носа он осторожно ведёт по шее Хёнджина, очерчивает скулу, тычется в висок, зарывается в волосы. Аккуратные ладони гладят плечи, а на мочке уха отпечатывается тёплый след от чужих губ. Феликс ластится подобно котёнку, и его губы постепенно растягиваются в довольную кошачью улыбку.       Он кладёт ладони Хёнджину на щёки и поднимает затуманенный взгляд.       — Ты ведь не исчезнешь, когда я проснусь? Последние дни были такими ужасными, что кажется, будто я сплю. Не мог же ты в самом деле нарушить сотню правил, чтобы побыть со мной.       — Никуда не исчезну, — обещает Хёнджин, перебирая чужие пряди. — Но ты очень устал, Феликс, я чувствую. Во сколько у тебя завтра начинаются занятия?       — У меня завтра нет утренней тренировки, — мятный росточек радости приятно охлаждает. — Так что стандартное начало занятий — в девять, как и у тебя. Можно поспать на час дольше. Миллион времени, — он хихикает.       — Славно, — улыбается Хёнджин в ответ. — Тогда давай спать. Тебе всё же нужно восполнить силы.       Утолённый тактильный голод, кажется, возрождает в Феликсе игривость: он включает свою притворную командорскую интонацию и требовательно заявляет:       — Будешь обнимать меня всю ночь.       — Другого я даже и не предполагал.       Феликс довольным котёнком сворачивается у него на груди и, расслабленный поглаживаниями по спине, быстро засыпает с улыбкой на лице. Все дневные напряжения и страхи слетают с него подобно пыли, и Хёнджин некоторое время противится собственному сну, просто чтобы посмотреть и запомнить. Неизвестно, когда у него ещё будет такой шанс — полюбоваться умиротворённым Феликсом в его объятиях. Он использует эту возможность сполна — до тех пор, пока собственная усталость не укутывает в сон — в этот раз спокойный и тихий. Без всякого хаоса.