Наследие голубой луны.

Солнечный луч, пробившийся сквозь щель ставня, упал прямо на лицо Эдрика. Он застонал, пытаясь отвернуться. Голова гудела адской болью, будто по ней методично били кузнечным молотом. Весь мир плыл, раскачивался, искажаясь в мутных волнах похмелья и забытья. Он с трудом разлепил веки, ощущая вкус пепла и горечи на языке. «Слишком много выпил вчера?» – пронеслось в сознании, туманном и тяжелом. Он инстинктивно потянулся рукой через остывшее ложе, туда, где должно было быть тепло ее тела – и нащупал лишь холодные, смятые оленьи меха. Глубокую, зияющую пустоту. «Трисс?» Мысль, острая и холодная, как лезвие ножа, вонзилась в мозг. Эдрик резко вскочил. Голова закружилась с такой силой, что его вырвало вперед; он едва удержался, схватившись за грубый бревенчатый косяк, чувствуя, как подкашиваются ноги. Сердце бешено колотилось, выстукивая тревогу. «Что со мной?.. Слабость, помутнение... Трава... Сонное зелье!» Осознание ударило, как обухом. Он метнулся к ее стороне нар, сдирая рукой одеяло. Пусто. Ее плащ исчез. Маленький заточный нож, всегда висевший у ее пояса, пропал. Ощущение пустоты было абсолютным, физическим, высасывающим воздух из легких, выжигающим душу. В хижине пахло дымом, кожей и ее отсутствием – самым ужасным из всех запахов. — ТРИСС! — его крик, хриплый от животной паники, разорвал утреннюю тишину, ударившись о стены и вернувшись жалким, предательским эхом. Ответа не было. Только звенящая, давящая тишина. Он, не помня себя, выбежал на крыльцо, едва держась на ногах, вцепившись в косяк. Утренний воздух был холодным и резким, обжигал легкие. Лагерь рыцарей у опушки был далеко, едва виден меж деревьев. Ничего. Ни души. «Не может быть! Она не могла просто уйти!» И тогда его взгляд упал на землю. На четкий, недавний след босой ноги, уходящий от крыльца в сторону глухого леса, а не к лагерю. След, который еще не успел запорошить ночной ветер. Без мысли, без крика, одержимый единым порывом, Эдрик сорвался с места и побежал по этому следу. В лес. В чащу. Ноги, ватные и непослушные, путались в корнях и хворосте, ветки хлестали по лицу, но он не чувствовал боли, гонимый слепым, всепоглощающим ужасом. — Трисс! Трисс, вернись! — его голос срывался на вопль, глухой и безнадежный в гуще леса. Мужчина бежал, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь, в глазах темнело от слабости и отчаяния. След привел его к старому высохшему руслу ручья и там оборвался на камнях. Метаясь по берегу, как раненый зверь, вглядываясь в каждую тень, в каждый куст. Только тогда, исчерпав все силы, обезумев от горя и бессилия, он повернул и, шатаясь, побрел к лагерю. Уже не бежал, а волочил ноги, опираясь на деревья, с трудом переводя дух. Рыцари, уже седлавшие коней, замерли, увидев его. Эдрик предстал перед ними не принцем, а изможденным, диким человеком с запавшими лихорадочными глазами, в разорванной одежде, с исцарапанным в кровь лицом. Сэр Родвальт бросился к нему первым, его лицо вытянулось от тревоги. — Ваше Высочество! Боже правый, что случилось? Вы ранены? — Девушка... — выдохнул Эдрик, хватая его за рукав, его пальцы дрожали. — Трисс... Она ушла. Исчезла. — Он обвел взглядом остальных рыцарей, в его глазах читалась паника. — Вы... вы должны найти ее! Немедленно! Осмотреть все вокруг! Каждый куст, каждую ложбину! Она не могла уйти далеко! Рыцари переглянулись в смущенном, неловком молчании и отправились на поиски. Лорик, самый юный, потупил взгляд. Родвальт положил руку на плечо Эдрику, пытаясь успокоить. — Ваше Высочество... мы... мы никого не видели. Ночь прошла тихо. Ни звука. — Врете! — голос Эдрика сорвался на крик, полный ярости и боли. — Она была здесь! Она ушла! Ищите, черт вас побери! ИЛИ Я САМ... Но его порыв прервал Лорик, неуверенно выступив вперед. Его лицо было бледным. — Ваше Высочество... Мне... мне послышалось ночью. Далеко. Скрип снега на краю леса, будто... будто кто-то быстрый и легкий бежал. Я выглянул из палатки. Но в темноте... никого не было видно. Решил, что зверь, рысь или волк... Или ветер играет с ветками... «Бежала. Мимо них. Проклятая трава дремницы... Она все обдумала. Все продумала. Она сбежала!» Отчаяние, острое и режущее, сжало горло, лишив голоса. Вся его ярость разом ушла, сменившись ледяной, всепоглощающей пустотой. Он отпустил рукав Родвальта и отшатнулся, беспомощно опустив руки. Сэр Родвальт, его верный друг, подошел совсем близко, понизив голос до сокровенного шепота, полного невысказанной боли. — Эдрик... — формальности были забыты. — Мы обыскали окрестности лагеря. Ничего. Ни единого следа. Девушка... она ушла намеренно. Она не хотела, чтобы ее нашли. И я не думаю, что мы её найдём, если она этого не захочет. А нам... — он взглянул на восток, где за лесом лежало королевство. — Нам уже нельзя задерживаться. Король ждет. Королевство висит на волоске. Казна пуста, герцог Лорвин уже точит когти, а на границах неспокойно. Каждый день промедления – риск. Ты должен понять. Эдрик закрыл глаза. Мир за его спиной – мир у очага, мир Трисс – рухнул и рассыпался в прах. А впереди его ждал другой мир – долга, короны, умирающего отца, – и он навалился на плечи невыносимой, каменной тяжестью. Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Горечь предательства и горькое понимание правоты Родвальта заполняли все существо, отравляя душу. Мужчина повернулся и медленно побрел обратно к хижине, чтобы в последний раз взглянуть на пустое место у очага, где она сидела, на соломенную ложу, где она спала. Солнечный луч, игравший на полу, казался насмешкой, освещая лишь пыль и одиночество. — Выезжаем, — произнес он глухо, чужим, безжизненным голосом, не оборачиваясь. Звук затерялся в утреннем воздухе. — Сейчас же. Две недели пути превратились в мучительный путь по аду собственных мыслей. Леса, поля, деревни мелькали за окном кареты, не оставляя следа в его сознании. Он сидел, уставившись в одну точку, кулаки на коленях сжаты. Образ Трисс преследовал его: ее смех на льду, сосредоточенное лицо у очага, глаза, полные любви и страха в лунном свете… и ее спина, исчезающая в ночном лесу. «Куда? Одна? Жива ли? Или…» Эдрик гнал эту мысль прочь с яростью. Она «должна» была быть жива. Он «найдет» ее. Но сначала… долг. Проклятый долг. Каждый миг, приближавший его ко дворцу, отдавался болью в груди. Карета с гербом Райхата – волк и луна – остановилась у парадного входа величественного белокаменного дворца. Солнце слепило, отражаясь в сотнях окон. Двери распахнулись. Две шеренги слуг в ливреях цвета королевского синего и серебра склонились в низком поклоне, как одно целое. — С возвращением, Ваше Высочество! — их голоса слились в торжественный, но безликий хор. Эдрик вышел. Мраморные ступени, высокие колонны, золоченые двери – все это казалось чужим, подавляющим, огромным мавзолеем. Воздух пах воском, цветами и… затхлостью власти. Он прошел сквозь строй, не глядя ни на кого, чувствуя на себе тяжелые, любопытные взгляды. Его плащ снял старый дворецкий, Мартин, лицо которого выражало искреннее облегчение. — Добро пожаловать домой, Ваше Высочество. Ванна приготовлена. И… Его Величество ждет. Он очень слаб. Эдрик лишь кивнул, следуя за ним по знакомым, но чужим коридорам. Богатые гобелены, портреты предков, сверкающие люстры – все напоминало о клетке, из которой он сбежал. В его покоях все было безупречно, пахло свежими цветами и дорогим мылом. Он смыл с себя дорожную пыль, облачился в просторный камзол из темно-синего бархата – одежда принца, а не свободного человека. Каждый стежок сдавливал. Стража у тяжелых дубовых дверей покоев короля скрестила алебарды, но узнав наследника, молча расступилась. Воздух в комнате был густым, пропитанным запахом лекарственных трав и приближающейся смерти. Король Годрик Вейнхарт, некогда грозный и могущественный, лежал на горке подушек, похожий на иссохшую тень. Его лицо было серым, глаза впалыми, но в них еще теплился острый, оценивающий блеск. — Сын… — хрип вырвался из его пересохших губ. — Наконец-то. Теперь… теперь я могу быть спокоен. Наследник… на месте. — Каждое слово давалось с трудом, прерывалось хрипом. Эдрик подошел, сел на стул у кровати. Горечь подступила к горлу. Ни слова о том, где он был все это время. Ни тени беспокойства. Только роль наследника. — Я вернулся, отец, — сказал он с натянутой улыбкой. — Хорошо… хорошо… — Король слабо махнул рукой. — Ваш союз… скоро. Лирель ждет. Народ… должен видеть продолжение династии. — Он закашлялся, долго и мучительно. Эдрик сжал ручки кресла. — Отец… я не хочу этого союза. Я… — он запнулся, — Я встретил другую и полюбил. Король повернул к нему голову, его взгляд стал ледяным и презрительным. — Эдрик… тебе двадцать один. Хватит витать в облаках! — Сила внезапно вернулась в его голос, хриплый шепот стал резким. — Жизнь короля — не твои личные хотения! Это – ДОЛГ! Перед королевством! Перед народом! Перед тысячами людей, чьи жизни зависят от прочности трона! — Новый приступ кашля сотряс его тело. Когда он откашлялся, голос снова ослаб, но был неумолим: — Тебе нужна девушка со статусом, с влиянием. Лирель… твоя партия. Дочь Лорвина… сильнейшего союзника. И… — в голосе прозвучала горечь, – с наследниками… проблем не должно быть, если не будет наследников, не быть тебе королем. Эдрик почувствовал, как краснеет. — Какие наследники, отец?! Я… я не могу! Не с ней! — вырвалось у него с отчаянием. Король Годрик поднял ослабевшую руку, его глаза сверкнули последней вспышкой власти: — Ты – будущий КОРОЛЬ Райхата! А потом… уже мужчина! Пойми это! Твои чувства… — он махнул рукой с презрением, — мелочь. Пыль. — И снова его скрутил кашель, страшный, раздирающий. Эдрик вскочил, позвал врачей, стоявших в тени. Он вышел из покоев, шатаясь, опираясь о холодную каменную стену коридора. Слова отца висели в воздухе, как приговор: «Ты – король. Твои чувства – мелочь. Пыль.» На следующий день его вызвали в Малый Совет. Длинный дубовый стол, за которым сидели пятеро самых влиятельных людей королевства после короля, казался ему эшафотом. Герцог Лорвин, отец Лирель, с холодными, как сталь, глазами. Старый маршал Брунон, чье лицо избороздили шрамы, а не улыбки. Канцлер Освальд, толстый и проницательный, с пальцами, вечно перебирающими четки. Герцог Годефрид, от которого пахло ладаном и лицемерием. И лорд-казначей Фальк, сухой и беспристрастный, как счетная книга. — Ваше Высочество, — начал Лорвин, даже не кивнув в знак приветствия. — Ситуация требует немедленных действий. Ваш отец… слаб. Коронация и свадьба должны состояться в течение месяца. Малейшая задержка – и ваши враги внутри страны и за ее пределами воспримут это как слабость. Начнутся смуты. Возможно, война. — Я не намерен жениться на вашей дочери, герцог, — отрезал Эдрик, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. В комнате повисло гробовое молчание. — Это не вопрос желания, Ваше Высочество, а вопрос выживания, — первым нарушил тишину лорд-казначей Фальк, постучав костяшками пальцев по лежавшему перед ним свитку с цифрами. — Казна истощена до дна. Война с кланами Горного Ущелья, неурожай... Без золота Лорвина мы не продержимся и полугода. Его рудники — это воздух, которым будет дышать ваше королевство. — Это не брак по любви, Ваше Высочество, — просипел канцлер Освальд. — Это слияние фракций Стабильность. Гарантия. — Народ ждет зрелища, — добавил герцог Годефрид, благословляющим жестом проведя рукой по воздуху. — Сильного короля с прекрасной королевой. Они устали от слухов и неопределенности. Этот брак – символ стабильности. — А я что? — взорвался Эдрик. — Разменная монета? Жертвенный бык?! — Вы – король! — громовым голосом прогремел старый маршал Брунон, ударив кулаком по столу. — Или станете им! Ваши личные чувства ничего не значат перед лицом долга! Мои солдаты гибнут на границах, пока вы здесь предаётесь романтическим мечтаниям! Или вы хотите, чтобы из-за вашего упрямства гибли солдаты на границах? Чтобы голодали крестьяне? Чтобы королевство разорвали на куски? —  Именно так, — холодно парировал Лорвин. — Вы — привилегия. А привилегия обязывает. Моя дочь — не безделушка. Это ключ к армии, которую вы так отчаянно желаете. Отвергните ее — и этот ключ может повернуться против вас. Эдрик оглядел их лица – жесткие, непоколебимые, уверенные в своей правоте. Он был один против пятерых. Против системы, которую создал его отец. Эдрик понял: спорить бесполезно. Они не услышат. Откинувшись на спинку кресла, сжав кулаки под столом. — Хорошо, — прошептал он. — Делайте, что считаете нужным. Но знайте… я этого никогда не приму. Герцог Лорвин усмехнулся, холодно и безжизненно. — Вам не нужно принимать, Ваше Высочество. Вам нужно просто сыграть свою роль. И сыграть ее хорошо. Последующие дни Эдрик пытался зарыться в делах королевства: отчеты о сборах урожая, донесения о странной активности вампиров на границах, проекты договоров с соседями. Но мысли возвращались к Трисс. К ее исчезновению. К отцовскому приговору. Вечером он вышел в сад, надеясь найти покой среди знакомых с детства аллей. Воздух был напоен ароматом цветущего жасмина. Он подошел к каменной арке, увитой белыми звездочками цветов – их тайному месту в детстве. Здесь они с Лирель играли в прятки, здесь он сбегал с нудных уроков этикета… — Эдрик? — нежный голос заставил его вздрогнуть. Лирель. Она стояла в легком платье цвета лунной пыли, ее темные волосы были убраны изящно, черты лица безупречны. В полумраке, в аромате жасмина… на мгновение ему показалось, что это «она». Сердце екнуло. Безотчетно, движимый смесью отчаяния, тоски и давления отцовских слов, он протянул руку, коснулся ее щеки. В его глазах было что-то незнакомое, почти нежное. — Эдрик? — она прошептала снова, ее глаза засияли надеждой. — Я.… я рада, что ты вернулся. По-настоящему. Но в этот миг он увидел. Увидел темные, а не голубые глаза. Узкие, а не мягкие губы. Холодное изящество аристократки вместо свободной беглянки. «Не она. Это не она!» Сознание пронзила ледяная игла. Эдрик резко отдернул руку, словно обжегшись. — Прости, — его голос прозвучал чужим и резким. — Я… вспомнил у меня были срочные дела в кабинете. — Он развернулся и почти побежал прочь, оставив Лирель стоять у арки с застывшей на лице смесью надежды и недоумения, быстро сменяющейся обидой и гневом. Для нее этот жест был долгожданным проблеском тепла. Для него – мучительной ошибкой. Она осталась одна, её пальцы сжали холодный камень арки так, что побелели костяшки. —Отец прав, — прошептала она ледяным шёпотом. — С тобой нужно говорить только на языке силы. Но на глазах её выступили предательские, жгучие слёзы. Девушка смахнула их с яростью, словно они были проявлением слабости. Под давлением совета и тени умирающего отца Эдрик начал проводить больше времени с Лирель. Прогулки, совместные трапезы, беседы о делах королевства, в которых она проявляла неожиданную осведомленность, острый ум и глубинное понимание придворных интриг, полученное за годы жизни при дворе своего властного отца. Он старался, пытался увидеть в ней спутницу, соратника. Иногда, уставший, в сумерках, он снова ловил себя на том, что ищет в ее профиле черты Трисс. И каждый раз – горькое разочарование. Она была другой. Умной, красивой, знающей свое место, но… не «она». Однажды вечером в его кабинете появился Дариан, его друг детства и теперь правая рука. Он принес новые донесения с границы. — Опять набег, Эдрик, — сказал он, отказываясь от формальностей наедине. — На этот раз угнали скот и сожгли мельницу. Люди напуганы. Говорят, видели в лесу нелюдей… а что-то другое. Быстрое, бесшумное. Эдрик мрачно смотрел на карту. — Вампиры? — Или бандиты под их началом. Неважно. Им нужна сильная рука. Они ждут, что новый король наведет порядок. А ты… — Дариан запнулся. — Ты похож на призрака. Ты здесь, но тебя нет. Лорвин уже шепчется с генералами, а казначей Фальк чуть ли не в обмороке падает от твоих расходов на эти... «частные экспедиции». — Что я могу сделать, Дариан? — Эдрик с горькой усмешкой отодвинул карту. — Меня заставляют играть в свадьбу, пока королевство трещит по швам. Мой совет больше озабочен цветами на банкете, чем гарнизонами на границе. — Тогда заставь их слушать! Ты же король! Созови военный совет, объяви сбор рыцарей, закрой границы для торговли с Ночными Землями, если нужно! Покажи, что ты не марионетка! — Дариан говорил горячо, его обычно спокойное лицо было искажено беспокойством. — Будущий. И моя власть… она призрачна, пока я не укреплю ее. А для этого мне нужна поддержка Лорвина. Его золото, его люди. Его дочь. — Эдрик с отвращением выдохнул. — Это порочный круг, Дариан. И я в нем заперт. — А что насчет… той девушки? «Из леса?» —тихо спросил Дариан. Эдрик сжал кулаки. — Я ищу ее. Тайно. Родвальт помогает. Но пока… ничего. Как будто ее поглотила земля. — Может, это и к лучшему, — осторожно сказал Дариан. — Если бы ее нашли здесь… Лорвин не потерпел бы угрозы своему влиянию. Ее жизнь стоила бы грош. Он уничтожил бы её, Эдрик, без колебаний. И тебя вместе с ней, объявив никудышным королем. — Не говори так, — резко оборвал его Эдрик. — Я найду ее и защищу. Ото всех. Дариан только покачал головой, его лицо выражало беспокойство. — Я желаю тебе удачи, друг. Но будь осторожен. Ты играешь с огнем. Сразу против слишком многих. И некоторые из них когда-то были нашими товарищами. Через неделю король Годрик Вейнхарт испустил последний вздох. Двор погрузился в траур. Похороны были пышными и мрачными. Эдрик стоял у могилы отца, слушая надгробные речи. Мужчина не плакал, а чувствовал лишь тяжелую смесь облегчения от конца тирании и вины за то, что не смог стать тем сыном, которого хотел отец. Он не ненавидел его, а жаждал его признания. И так и не получил его. Лирель молча стояла рядом. Когда гроб опускали в землю, она осторожно взяла его за руку. Он не отдернул. Ее пальцы были холодными. В тот момент он нуждался хоть в какой-то опоре, даже иллюзорной. Она сжала его руку в ответ, ее взгляд был полон не столько понимания, сколько твердой решимости разделить с ним это бремя власти, которое теперь на них обоих свалилось. Подготовка к торжеству шла в бешеном темпе. Две недели – и великолепный, но душераздирающе фальшивый спектакль был готов. День празднования встретил Эдрика тяжелым свинцовым небом, будто сама природа скорбела. Его облачили в парадный мундир из черного бархата, расшитый золотыми нитями – тяжелый, неудобный, символ его нового плена. Вес его давил на плечи невыносимой тяжестью. Со стороны доносился гул толпы, собравшейся на площади перед собором. Ликующие крики, музыка – все это было белым шумом, доносящимся из-за толстого стекла его печали. «Она сейчас где-то там. Одна. Может, голодная. Может, мертвая. А я здесь…». Его вели по длинным коридорам, мимо замерших в почтительных позах слуг и гвардейцев. Их лица были безликими масками преданности. Он не видел их, видя лишь серебристые волосы, развевающиеся на зимнем ветру. Собор поражал своим величием и лицемерием. Высокие своды тонули в дымке ладана. Сквозь витражные окна лился разноцветный свет, ложась на толпу знати, сверкающую драгоценностями и шелками. Воздух гудел от сдержанного шепота сотен голосов. Орган гремел торжественную, давящую музыку. Эдрик стоял у алтаря, чувствуя себя выставленным на всеобщее обозрение чучелом. Его лицо было застывшей каменной маской, за которой бушевала буря отчаяния и ярости. Он чувствовал на себе взгляды – любопытные, оценивающие, завистливые. Герцог Лорвин с удовлетворенной ухмылкой. Члены совета с лицами, выражающими полное одобрение. Дариан в парадной форме стоял среди гвардейцев, его взгляд был полон жалости. И вот музыка сменилась на торжественный марш. Все головы повернулись к входу. В дверях появилась Лирель. В платье из серебристого атласа, усыпанном жемчугом и кристаллами, с фатой, затканной серебряными нитями. Она была ослепительна, холодна и прекрасна, как ледяная скульптура. Народ ахнул. Эдрик видел только чужие черты под вуалью. Марионетку, как и он сам. Они обменялись клятвами. Его голос звучал монотонно, глухо, как заученный урок. Когда он произносил "…в горе и радости, пока смерть не разлучит нас…", то нечаянно прокусил губу до крови. Металлический вкус смешался с горечью предательства на языке. Обряд требовал поцелуя. Мужчина наклонился. Их губы коснулись на глазах у сотен людей. Холодный, безжизненный контакт. Ее губы были мягкими, но чужими, пахли дорогими, приторными духами. Аплодисменты грянули, как гром, для толпы это был символ единения, новой эпохи. Для него – печать на собственной тюрьме. Первая корона – супружеская – была возложена на его голову. Она обожгла его кожу холодом металла. Банкет был бесконечным кошмаром. Великолепный тронный зал утопал в свете тысяч свечей, отражаясь в золоченых стенах и хрустальных бокалах. Яства, вина, музыка. Все смеялись, танцевали, поздравляли. Эдрик сидел во главе стола на высоком троне, подпирая голову рукой, изображая легкую усталость. Он пил вино, стакан за стаканом, пытаясь заглушить внутренний вой, но хмель не приходил, лишь обостряя ощущение фальши. Лирель, сидевшая рядом на своем троне, сияла, принимая поздравления. Она ловила его взгляд, пытаясь улыбнуться, но видя его отстраненность, решила, что он плохо себя чувствует. Придворные кружились в танце, их наряды сливались в пестрый водоворот. Герцоги, графы, иностранные послы – все хотели прикоснуться к новому королю, сказать ему пару лестных слов. Эдрик механически кивал, отвечал что-то дежурное. — Превосходная церемония, Ваше Величество! — лебезил какой-то граф с бакенбардами. — Леди Лирель – первая красавица королевства! Вам несказанно повезло! — вторила ему пожилая герцогиня, вся в бриллиантах. — Союз ваших домов укрепит королевство на века! — провозгласил посол соседнего государства, поднимая бокал. Эдрик натягивал улыбку, кивал, отвечал что-то нейтральное, но внутри у него клокотало. «Повезло? Союз? Фарс! Все это – великолепный, душераздирающий фарс!» Он мечтал только об одном – сбежать. Сорвать с себя эту душащую одежду, разбить эти бокалы, крикнуть им всем в лицо правду. Пришло время первого танца. Эдрик поднялся, его движения были скованными. Он принял Лирель в объятия. Они закружились под звуки менуэта. Их движения были безупречно отточенными, грациозными – годы тренировок сделали свое дело. Аплодисменты. Улыбки гостей. Мужчина видел лишь чужие лица, сливающиеся в одно безликое, улыбающееся пятно. Он вел ее элегантно, думая о том, как бы это поскорее закончилось. Его рука на ее талии чувствовала лишь жесткие кости корсета, а не тепло живого тела. Она пахла чужими цветами. После танца он сразу направился к группе высокопоставленных аристократов – герцогу Лорвину и его союзникам. Лесть лилась рекой. Эдрик чувствовал, что еще мгновение – и он сорвется. Лирель, заметившая его мучения, изящно подошла, взяла его под руку. — Простите, господа, но я должна украсть короля Эдрика ненадолго! – сказала она с очаровательной, вымученной улыбкой, уводя его от льстецов. Они вышли в ночной сад. Прохладный воздух был благословением после духоты зала. Эдрик глубоко вздохнул. — Спасибо, — пробормотал он искренне. — Ты выглядел… встревоженным, — тихо сказала Лирель, ведя его по знакомой тропинке. Они вышли к жасминовой арке. Лунный свет серебрил белые цветы. Лирель остановилась, ее глаза блестели в темноте. — Это был наш день, Эдрик. Наш. — Она коснулась холодного камня арки. —Давай… давай оставим здесь память? Высечем наши инициалы? Чтобы всегда помнить этот вечер? Эдрик посмотрел на камень, на ее ожидающее лицо. Пустота и вина грызли его. «Долг. Она – твоя жена. Попытайся. Хотя бы для видимости. Хотя бы на эту одну ночь». Он молча достал небольшой прочный нож, который всегда носил с собой. Скрежет стали о камень нарушил тишину сада. Э &Л. Буквы получились угловатыми, резкими, как порезы на его душе. — Готово, — он сказал глухо. Лирель улыбнулась, ее глаза наполнились слезами счастья. В этом жесте она увидела не холодность, а шаг навстречу, крошечную уступку. Возможно, это начало. Она обвила руками его шею и поцеловала. На этот раз поцелуй был страстным, требовательным, полным надежды и желания закрепить свой успех. Эдрик, оглушенный вином, виной, отчаянием ответил. Не из любви. Из животного желания заглушить боль, из чувства обреченности, из пьяного тумана, застилавшего сознание. Его руки обхватили ее талию, он притянул ее к себе, отвечая на поцелуй с грубой силой, в которой не было ни капли нежности. Это был поцелуй ненависти – к ней, к себе, ко всему миру. Они почти вбежали в его покои, срывая с друг друга одежду. Страсть той ночи была темной, яростной, отчаянной. Не было нежных слов, неторопливых ласк, шепота признаний. Были только тела, движение, попытка забыться в физическом, заткнуть душевную боль телесным ощущением. Эдрик искал в ней Трисс, но находил только чужое, слишком ухоженное тело, запах дорогих духов, приглушенные стоны, в которых слышалась скорее победа, чем наслаждение. Мужчина был груб, почти жесток, пытаясь выжечь память о другой. Лирель отвечала страстью, но в ее глазах, даже в полумраке, читались не страсть, а торжество и обладание. Она получила то, что хотела – корону и короля в своей постели. Когда все закончилось, он заснул мгновенно, пьяный, опустошенный и разбитый. Девушка лежала рядом, счастливая, обнимая его руку, веря, или стараясь верить, что теперь, когда он познал ее, все изменится. Вторая корона – брачная – легла на его голову, впиваясь в виски острыми шипами обязанности.