Наследие голубой луны.

Эдрик проснулся не от света, а от тяжести свинца на душе, вдавившей его в кровать. Еще до того, как он открыл глаза, воспоминания накатили на него мутной, отравленной волной: сладковато-приторный аромат жасмина и чужих духов, холод камня арки под пальцами, ее губы... и затем – ее тело под ним, чуждое, пахнущее дорогими амбрами и шафраном, словно дорогой товар в лавке, ее стоны, в которых слышалась не страсть. Чувство омерзительной вины, грязного предательства по отношению к Трисс сдавило горло, заставило резко сесть на постель. Мужчина повернулся. Рядом, погруженная в сон, лежала Лирель. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, выхватывал из полумрака ее обнаженное плечо, идеально гладкую кожу, мирное, успокоенное выражение на лице. Она выглядела почти невинно. И от этого предательство казалось ему ещё гнуснее. «Что я наделал?..» Он резко сорвался с кровати, кожа мурашками реагируя на прикосновение прохладного шелка простыней, не в силах вынести ее близости, ее запаха. Натянул первую попавшуюся под руку рубаху и штаны, не глядя, и почти выбежал из покоев. Гулкое, предательски громкое эхо его шагов по холодным каменным коридорам казалось ему оглушительным, обвиняющим. Эдрик чувствовал себя не королем, вернувшимся в свою спальню, а вором, сбежавшим с места преступления. Третья корона – истинной власти – ждала его впереди, но в тот миг она казалась ему не венцом, а тяжелой, позорной железной колодкой, вросшей в плоть. С того дня тронный зал и королевский кабинет стали его единственным убежищем и новой клеткой. Он погрузился в дела королевства с таким исступленным рвением, что даже его верный, видавший виды советник, старый Орвин, лицо которого было испещрено морщинами, как старыми картами забытых дорог, начал поглядывать на него с немой, но красноречивой тревогой. — Ваше Величество, — осторожно говорил он, подавая очередную кипу пергаментов, его голос хрипел, как скрип несмазанной телеги, — даже железо нуждается в отдыхе. Вы не спите третью ночь. Тень под вашими глазами могла бы скрыть целую армию. — Сон – роскошь, которую мы не можем себе позволить, пока на северных границах хозяйничают твари, — отрезал Эдрик, не отрываясь от карты с отметками о набегах. Его пальцы водили по знакомым названиям деревень, а в голове проносились картины из прошлого: мерзкие, пульсирующие черные прожилки на шее, дымящаяся голубая кровь на белоснежном снегу. Каждый доклад о вампирах был для него не просто отчетом, а личным вызовом, открытой раной, в которую сыпали соль. Эдрик лично вникал в мельчайшие детали мирного договора с Ночными Землями, который предстояло перезаключить. Он часами сидел с агрономами, выслушивая планы о севообороте и ирригации, подписывал указы о закупке зерна для голодающих провинций, утверждал проекты приютов для сирот. Работа была единственным наркотиком, способным усыпить невыносимую боль утраты и заглушить голос совести. Придворные шептались, что их новый король – «Демон Совета», бессмертный и беспощадный. Орвин же видел в его лихорадочном блеске глаз не силу, а бегство – стремительное, отчаянное саморазрушение, сжигание себя изнутри, чтобы не чувствовать. Лирель сначала пыталась до него достучаться. Ее легкие, почти бесшумные шаги за дверью кабинета, ее тихий голос, предлагающий прогуляться или просто поужинать вместе, стали частью фона его мучительного существования. — Я занят, Лирель. Не сейчас. — Это важно, Эдрик. Дела могут подождать. — Для меня нет ничего важнее дел королевства. Уходи. Ее недоумение быстро сменилось обидой, а обида – ледяной, копившейся яростью. Яростью загнанного в угол зверя, которого лишили всего, ради чего он жил – положения, уважения, иллюзии власти. Девушку унижали его отказы, погруженность в себя. Ее гнев, не находя выхода, обрушивался на слуг. Разбитая из-за малейшей оплошности ваза, резкое слово, пощечина горничной, показавшейся ей слишком насмешливой, – ее капризы становились притчей во языцех. Она пыталась привлечь его внимание даже гневом, скандалом. Но стены его отчуждения были непробиваемы. Эдрик видел лишь цифры в отчетах, линии на картах и – мысленно – образ женщины с серебристыми волосами, ускользающий в лесной чаще. Прошло несколько месяцев. Однажды утром за завтраком Лирель вдруг побледнела ее рука дрогнула, и фарфоровая чашка с ароматным чаем со звонким, хрустальным звоном разбилась о пол. Ее затрясло, волна тошноты подкатила к горлу. Слуги в панике бросились к ней, но она оттолкнула их, с трудом переводя дух. С того дня странное недомогание стало ее постоянным спутником. Утренняя тошнота, головокружение, обострившееся обоняние, заставлявшее ее морщиться от запахов, раньше казавшихся приятными. Ее тело менялось, наполнялось странной, непонятной ей тяжестью. Вызванный тайно придворный врач, осмотрев ее, упал на одно колено, его лицо озарилось торжественной улыбкой. — Поздравляю Ваше Величество! У вас будет ребенок! Лирель замерла, а затем ее лицо озарилось изнутри таким ярким светом, что даже врач потупил взгляд. Ребенок. Наследник. Его наследник. Вот он, шанс! Ключ к его сердцу, к вниманию, к настоящей власти, а не её жалкому подобию! Теперь-то уж он не сможет игнорировать ее! Эдрик должен будет обратиться к ней, признать ее, его королеву, мать его будущего сына или дочери! Она тут же послала самого быстрого гонца в кабинет короля с великой вестью. Король в это время разбирал очередную кипу донесений. Весть ударила его, как обухом по голове. Он сидел, сжав дорогое перо так, что тонкая кость треснула, острая щепка впилась в ладонь, выступили капельки крови, но он не чувствовал боли. «Ребенок? От Лирель? От той пьяной, позорной ночи…» Чувство острого, физического предательства по отношению к Трисс сдавило грудь стальными тисками. И вместе с ним – странное, щемящее чувство вины перед этим новым, нежеланным, уже появившимся существом. Мужчина не пошел к Лирель в тот день. Он не смог. Он просидел в кабинете до глубокой ночи, уставившись в потухший камин, в черную, холодную пустоту, не в силах двинуться с места. Девять месяцев спустя королева Лирель после долгих и трудных родов произвела на свет дочь. Эдрик, извещенный, пришел в ее покои лишь на следующий день, когда суета улеглась. Воздух еще был густ от запахов медной крови, пота и ладана. Король молча подошел к колыбели, где в шелках спал крошечный, сморщенный комочек. Лицо ребенка было красно и бесформенно. В нем не было ничего знакомого, ничего от Трисс, ничего от него самого. Лишь хрупкая, чужая жизнь. Он постоял несколько секунд, чувствуя ледяную пустоту внутри. — Ее будут звать Лилиян, — произнес мужчина ровно, без интонации, глядя поверх колыбели в стену, словно констатируя погодные условия. Развернулся, чтобы уйти. — Почему?! — отчаянный, сорванный крик Лирель остановил его на пороге. Она, бледная, как смерть, вся в поту, с распущенными мокрыми от усилий волосами, вскочила с постели, едва не падая от слабости, и схватила его за рукав. — Почему ты уходишь?! Посмотри на нее! Хотя бы посмотри! Твоя дочь! Наша дочь! Эдрик медленно, с невероятным усилием повернулся. Его глаза, встретившие ее воспаленный, полный слез взгляд, были пустыми и холодными, как зимнее небо. — У меня, — он четко произнес каждое слово, вкладывая в них всю свою усталость и отвращение, — очень важные дела. Дела, не терпящие отлагательств. — Мужчина резко, почти грубо дернул рукав, высвобождаясь из ее слабеющих пальцев. — Не мешай. Он вышел, не оглядываясь. За дверью он услышал глухой стон и тяжелый, мягкий звук падающего на ковер тела. Его ступни на миг замедлили ход, но затем он сжал кулаки и зашагал прочь, глухой к приглушенным, раздирающим душу рыданиям, доносившимся из покоев. Лирель, лишенная сил и последних надежд, рыдала, раскинувшись на ледяном, бездушном каменном полу. Слуги в ужасе бросились к ей, подняли, уложили обратно в постель, подносили воду, лекарства. Она молча отталкивала их руки, ее тело сотрясали беззвучные, исступленные рыдания. Когда все наконец вышли, заливаясь слезами, ее взгляд упал на поднос с нетронутой едой. Суп, фрукты… и маленький столовый нож для фруктов с перламутровой ручкой. Безумная, всепоглощающая ярость, отчаяние и ненависть затопили ее, смыв все остальные чувства. Мир сузился до точки боли за грудиной и звенящей тишины в ушах. Девушка схватила нож. Ее пальцы судорожно сжали рукоять. Она подошла к колыбели. Ребенок мирно спал, посасывая во сне кулачок. «Он… он из-за нее! Из-за неё он ненавидит меня! Он презирает! Убью… и тогда… тогда он… он хоть что-то почувствует! Увидит мою боль и обратит на меня внимание!» Лирель занесла руку. Острие ножа холодно блеснуло в полумраке комнаты, готовое обрушиться вниз. Но в этот миг дверь с легким скрипом приоткрылась, и в проеме показалась юная служанка, пришедшая забрать поднос. — Ваше Величество, простите, я… – девушка замерла, ее глаза расширились от ужаса при виде занесенного над колыбельной ножа. Чашка с подноса выпала у нее из рук и разбилась с оглушительным звонком. — ОХРАНА! – пронзительный, истеричный крик служанки разорвал тишину. – ОХРАНА! К КОРОЛЕВЕ! Лирель вздрогнула, словно очнувшись от кошмара. Сознание вернулось ледяным ужасом. Ее рука дрогнула, и нож со звоном упал на каменный пол, отскочив в сторону. Она отшатнулась от колыбели, глядя на свои дрожащие руки, на ребенка, на вбегающих в панике стражников и служанок. Ужас перед самой собой, холодный и всепоглощающий, смешался с диким, животным страхом. «Что я?! Что я чуть не сделала?!» Ее ноги подкосились, и она без чувств рухнула на пол. После этого случая Лирель пролежала в своих покоях почти месяц, объятая глубокой нервной горячкой. К ней не пускали никого, кроме врачей и самой надежной няни для Лилиян, старой Марты. Когда кризис миновал, она изменилась. Девушка не проявляла к дочери тепла, но и не причиняла вреда. Она приказала перевезти ребенка в отдельные покои под присмотр Марты. Сама же стала призраком, бесшумно бродящим по дворцу. Чаще всего ее видели у жасминовой арки в саду. Лирель стояла там часами, не двигаясь, глядя на высеченные инициалы, ее красивое лицо было застывшей, безжизненной маской. Лишь иногда, в дни, значимые для нее, по ее мраморным щекам катились беззвучные, горькие слезы. Королева плакала не о дочери. Она плакала о своей разбитой жизни, о любви, превратившейся в проклятие, о мужчине, который был так близко и так бесконечно далеко. Когда маленькой Лилиян исполнился год, во дворце царило напряженное молчание. Никаких празднеств, никаких гостей. Эдрик в это утро был особенно мрачен, и он зашел в солнечные покои дочери, где няня Марта кормила девочку с ложечки. Постояв минуту в дверях, глядя на нее – на светлые кудри, большие, не по-детски серьезные глаза, словно искавшие в нем ответа. Сердце сжалось от щемящей боли и неловкости. Мужчина не знал, что сказать, что сделать. Он повернулся и ушел, а через час уже мчался прочь из дворца – на внезапно организованную инспекцию отдаленных гарнизонов, которая затянулась на долгих три месяца. Эдрик не оставлял поисков Трисс. Его люди – верные, проверенные немногие, в основном старые сослуживцы Родвальта – рыскали по самым глухим деревням, по лесным хуторам, по дальним заставам. Любая, самая призрачная весточка о странной знахарке, о женщине, исцеляющей травами, о белизне волос, отливающих лунным серебром, – и Эдрик бросал все королевские дела, мчался сам, подменяя собой скакуна, сердце бешено колотясь от безумной, пьянящей надежды. И каждый раз – горькое, сокрушительное разочарование. Не та. Не она. Возвращался он во дворец еще более мрачным, еще глубже зарываясь в работу, которая приносила королевству процветание, но выжигала дотла его собственную душу. Лирель, измученная его вечными отлучками и ледяным безразличием, однажды, бродя по коридорам, случайно подслушала обрывок разговора в полуоткрытую дверь кабинета. Говорили его правая рука Дариан и капитан стражи Родвальт. — …опять собирает экспедицию, – ворчал Дариан, с силой потирая переносицу, – на сей раз на северо-запад. По какому-то бредовому доносу. Одержимый. Как будто у него нет королевства, которым нужно управлять. Охоту на ведьм устроил. — Он ищет ее, – тяжело, с одышкой выдохнул Родвальт. – Ту… лесную девушку, что с ним тогда пропала три года назад. Не может смириться. Совсем извёлся, смотреть больно. Слова «лесная девушка», «три года назад» прозвучали для Лирель как удар грома. Пазл сложился в единую, ужасающую картину. Вся его холодность, его бегство в работу, его отсутствие… все из-за нее! Какая-то грязная, нищая лесная простушка украла у нее мужа, отца ее ребенка! Слепая, ядовитая ярость, ревность и жажда мести вспыхнули в ней, как пожар. Через своих верных людей, через тайные каналы отца-герцога она начала свои собственные, тихие поиски. Она найдет эту девушку раньше него. И тогда… тогда она решит ее судьбу. Сама. Когда Лилиян исполнилось три года, во дворце впервые за долгое время царило нечто, отдаленно напоминавшее праздник. Няня Марта украсила покои девочки яркими шелковыми лентами, повара испекли маленький торт. Эдрик был уже в пути – на важнейшее собрание глав королевств в нейтральном Аэлионе для продления хрупкого мирного договора. Он лишь прислал с нарочным роскошный подарок – изысканную фарфоровую куклу в шелках, привезенных из-за восточных морей. Девочка, получившая куклу, прижала ее к груди, и ее лицо озарилось счастьем. Сердце ее, тосковавшее по хоть капле внимания от отца, которого она видела считанные разы, переполнилось восторгом. Не слушая увещеваний няни, она побежала по длинным холодным коридорам к его кабинету, чтобы показать подарок. Но у тяжелых резных дверей стояла непроницаемая стража. — Его Величества нет, маленькая принцесса, – мягко, но твердо сказал один из стражников. – Он уехал по очень важным делам. Радость на лице Лилиян мгновенно померкла, сменившись горьким, бессильным разочарованием. Ее губки задрожали, большие синие глаза наполнились слезами, готовыми вот-вот пролиться. Она прижала куклу к груди и замерла, крошечная, бесконечно одинокая фигурка в огромном, безразличном к ней каменном мешке коридора. Лирель, проходившая мимо, увидела эту картину. Что-то дрогнуло в ее окаменевшем, израненном сердце. Она увидела не просто дочь – она увидела саму себя много лет назад: маленькую девочку, часами ждущую у дверей кабинета вечно занятого отца, такого же холодного и недоступного. Ту же беспомощность. Ту же всепоглощающую боль отверженности. Девочка не раздумывала, подчиняясь внезапному порыву, подошла. — Лилиян? – ее голос прозвучал неожиданно тихо и мягко. Девочка вздрогнула, подняла заплаканное, испуганное личико. — Ма… мама? – она редко решалась называть ее так. Лирель наклонилась, осторожно, почти боясь спугнуть этот хрупкий миг, взяла дочь на руки. Ребенок инстинктивно, жадно прижался к ней, обвив ручками ее шею. — Папа… уехал? – всхлипнула Лилиян, прямая лицо в ее шею. — Уехал. Но он прислал тебе такой прекрасный подарок! – Лирель указала на куклу, которую девочка все еще сжимала в руке. – И знаешь что? Сегодня твой день. И мы… мы с тобой устроим наше собственное, самое настоящее чаепитие. Только мы вдвоем. Хочешь? Глаза Лилиян расширились от изумления и внезапно вспыхнувшей надежды. Слезы мгновенно высохли. — Да! – выдохнула она, сжимая в одной руке куклу, а другой – руку матери. В личных покоях Лирель, погружённых в привычную, дорогую полутьму, куда она редко допускала даже прислугу, они устроили маленький, сокровенный праздник. На низком столике появились крошечные, изящные пирожные, усыпанные цветной посыпкой Лирель сама сходила на кухню, вызвав своим появлением легкий переполох, изящный фарфоровый чайничек и две настоящие, до смешного крошечные чашечки. Лилиян сияла, угощала свою новую куклу, болтала без умолку, раскрасневшись от счастья. Лирель наблюдала за ней, и впервые за долгие годы на ее лице появилась не маска, а робкая, почти неузнаваемая нежность. Она смотрела на эти сияющие глаза и видела в них не помеху, не напоминание о поражении, а… просто ребенка. Своего ребенка. — Мама, а мы… а мы будем еще пить чай? – спросила Лилиян, с внезапной серьезностью глядя на нее, когда они допивали свой напиток, оставляя на дне сахарные крошки. Сердце Лирель сжалось от острой, щемящей боли. В этом простом вопросе она услышала всю ту детскую, неутоленную тоску по теплу и близости, которую знала слишком хорошо. — Да, моя маленькая принцесса, – сказала она тихо, гладя ее по головке. – Будем. Почаще. Я обещаю. Она улыбнулась. И в этот раз улыбка была не только на губах – она достигла глаз, согревая их. Лилиян в ответ сияла так, что, казалось, озаряла своим счастьем всю сумрачную комнату. По ее щекам снова покатились слезинки, но теперь – слезы чистой, безудержной детской радости. Впервые за два года Лилиян почувствовала, что у нее есть мама. Путь в Аэлион занял долгий месяц. Город, раскинувшийся на островах среди бескрайнего озера, поражал воображение своим хаотичным великолепием. Воздух гудел от десятка наречий, звенел монетами, пах морем, специями и чужими благовониями. Здесь причудливо смешались архитектурные стили, языки, обычаи и расы. Эдрик, привыкший к строгой, упорядоченной монументальности Райхата, чувствовал себя чужим в этом шумном, пестром водовороте жизни. Он видел смуглых торговцев с юга, суровых гномов-оружейников из горных кланов, что редко спускались в долины, и… вампиров. Они свободно ходили по рынкам, торговали, сидели в открытых тавернах – под защитой нейтрального статуса города и хрупкого, как паутина, мира. Каждый раз, встречая бездонный, слишком затягивающий взгляд слишком бледного лица или улавливая слишком плавное, почти бесшумное движение, Эдрик невольно вздрагивал, и память возвращала его в зимний лес: к укусу, к боли, к голубой крови на снегу… и к ее исчезновению. «Где ты? Где ты сейчас?» Собрание в величественном Мраморном Зале Аэлиона было напряженным и затяжным. Представители человеческих королевств и гномьих кланов часами спорили о границах, торговых пошлинах, тонкостях формулировок в поправках к мирному договору. Шесть дней прошли в бесплодных дебатах. Воздух в зале был спёртым от дыхания десятков людей, густым от невысказанных угроз. И все это время место представителя Владений Вампиров оставалось пустым. Эдрик чувствовал, как в зале нарастает напряжение, похожее на предгрозовую тишину. «Они отказываются? Это конец перемирию? Они готовятся к войне?» На седьмой день, когда терпение собравшихся было на исходе, а дискуссия зашла в совершенный тупик, массивные двери зала бесшумно распахнулись. Вошли двое. Первый – высокий, закутанный в струящийся плащ цвета ночи, с глубоким капюшоном, скрывавшим лицо. На нем была гладкая, без украшений маска из черненого серебра, скрывавшая верхнюю часть лица. Из-под нее виднелись лишь сжатые в тонкую, упрямую линию губы. Рядом с ним, на полшага сзади, шел другой вампир – в строгом, дорогом камзоле, с умным, проницательным взглядом и свитком в руках. Весь зал замер, завороженный и настороженный. Маскированный Лорд молча подошел к столу, где лежал проект договора. Его советник что-то тихо прошептал ему на ухо. Лорд бегло, почти пренебрежительно пробежал глазами текст пергамента. Затем, не говоря ни слова, не глядя ни на кого, взял перо, обмакнул его в чернильницу и поставил под текстом размашистую, угловатую, уверенную подпись. Передал перо советнику. Тот подписался с почтительным поклоном. Затем Лорд развернулся и вышел так же бесшумно и стремительно, как и появился, не удостоив собравшихся ни взглядом, ни словом. Его советник остался на мгновение, чтобы обратиться к ошеломленному залу: — Лорд Ночных Земель подтверждает свою приверженность условиям мира. Договор подписан. Да здравствует мир. И он скрылся за дверью. В зале повисла гробовая тишина, взорвавшаяся через мгновение оглушительным гулом облегченных вздохов, шепота, сдержанных поздравлений. Кризис был минован, мир сохранен! Эдрик же не разделял всеобщей эйфории. Его насторожила эта демонстративная, почти оскорбительная быстрота, эта зловещая маска, это гнетущее молчание. И особенно – короткий, ледяной, как прикосновение клинка, мимолетный взгляд из-под маски, мелькнувший в его сторону. Холодный, пронзительный, оценивающий. Он почувствовал ледяной укол между лопаток. «Что это было? Вызов? Насмешка?» Той ночью Эдрика мучили кошмары. Он снова бежал по темному, бесконечному лесу, спотыкаясь о корни, а за спиной настигали его бесшумные тени с горящими красными точками вместо глаз. Мужчина проснулся в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, с лицом незнакомого маскированного Лорда, застывшим перед глазами. На следующее утро король и его свита тронулись в обратный путь. Через неделю они остановились на ночлег в небольшом, но шумном и богатом торговом городке Лорвин. Утром Эдрик, чтобы развеять тягостные мысли, отправился на городской рынок. Воздух звенел от оглушительного гама: пронзительные крики зазывал, беззаботный смех детей, блеяние овец, мычание коров, пряные, дурманящие запахи восточных специй, аппетитный дух свежеиспеченного хлеба, кожи и пота. Он бродил между рядами, не видя товаров, погруженный в себя, в свои мрачные раздумья. Проходя мимо лотка, ломившегося от мешков с душистыми травами и кореньями, он краем уха уловил обрывок оживленного спора двух подвыпивших торговцев. — …да говорят, творит чудеса! — восклицал один, толстый и краснолицый. — Старика Грома, помнишь? Тот, что с лесоповала упал, ребра перебил, живот распорол? Все думали – конец. А она… бац! И он на ногах! Через неделю как огурчик! — Вранье! – отмахивался другой, тощий. — Бабьи сплетни! Кто ж с того света возвращает? — А я тебе говорю — видел своими глазами! — настаивал первый. — В деревне у самого Черного леса, за неделю пути отсюда. Целительница там живет. Травы знает, зелья варит. А главное – руки золотые! Шепчут, что иногда можно увидеть голубую магию! Чудо, да и только! Слова "Черный лес", "целительница", "голубоватая магия" ударили Эдрика, как током. Он замер, потом резко шагнул к торговцам. — Вы говорите о целительнице? — его голос звучал резко, срываясь. — В деревне у Черного леса? Расскажите. Все, что знаете! Торговцы, ошарашенные видом и тоном знатного господина, затараторили, перебивая друг друга. Деревушка Глушь. Хижина на отшибе. Молодая женщина. Серебристые волосы. Голубые глаза. Лечит всех, кто приходит. Скромная. Странная. Говорят, вернула с того света… Голубоватая магия – может, сплетни, а может… Эдрик не слушал дальше. Сердце бешено колотилось, гнало кровь к вискам. «Серебристые волосы… Голубые глаза… Целительница… Черный лес… ГОЛУБАЯ МАГИЯ!» Это могла быть только ОНА! Трисс! Жива! Нашлась! Искра надежды, которую он три года лелеял под пеплом отчаяния, вспыхнула ослепительным пламенем. Он развернулся и побежал назад, к постоялому двору, где остановились его люди. Его лицо, три года бывшее каменной маской, теперь горело решимостью и безумной надеждой. — Седлать коней! Немедленно! — его команда прозвучала как удар меча по наковальне, когда он ворвался во двор. — Весь экипаж! Мы едем! Сейчас же! В деревню у Черного леса! — Он не объяснял причин. В его глазах горел огонь, которого не видели три года. Огонь последней, отчаянной надежды. Дорога к Черному лесу, под внезапно ярким солнцем, казалась ему единственным путем.