Наследие голубой луны.

      Зима затянулась, превратив лес в царство безмолвного хрусталя. Два месяца метели сменялись периодами ледяного затишья, когда солнце, бледное и холодное, лишь намекало на свое присутствие за плотной пеленой облаков. Хижина, их крошечная крепость посреди белой пустыни, стала центром медленно вращающегося мира, где единственной мерой времени были треск дров в очаге, смена дежурств по уходу за оленёнком и тиканье собственных сердец.       В первые недели их заточения в заснеженной хижине был отмечен ритмом выживания и натянутой осторожностью. Воздух вибрировал от невысказанного: тайна голубой крови Трисс, непонятное прошлое Эдрика, тени за стенами, о которых оба помнили. Они выработали молчаливый распорядок. Эдрик брал на себя тяжелое: рубил остатки мебели на дрова, пробивал туннели в снегу к полуразрушенному сараю в поисках щепы, колол лед для воды острым обломком камня. Трисс следила за очагом, растягивая скудные запасы: пекла грубые лепешки из последней муки и сморщенных ягод, варила похлебки из найденных в кладовой сушеных кореньев лопуха и цикория. Каждый вечер она перевязывала рану на его руке, и оба молча отмечали, как быстро затягивалась плоть – слишком быстро для обычного человека.       Разговаривали мало, обмениваясь только необходимым:       — Дрова подкинуть?       — Вода закипела.       — Он поел? — Трисс кивала в сторону угла, где на куче мешков лежал оленёнок.       Его назвали Лесником за осторожные, изучающие взгляды огромных темных глаз. Он и стал первым мостиком между ними. Трисс проводила у его ложа долгие часы. Она растирала замерзшие ноги олененка снегом, пока кожа не розовела, осторожно поила его теплой водой с размятыми ягодами из деревянной ложки. Эдрик, обычно такой замкнутый, мог подолгу стоять рядом, наблюдая.       — Сухожилие на задней ноге заживает, — как-то утром заметил он, подавая Трисс тряпицу, смоченную в теплом отваре ромашки. — Вчера он на нее опирался. — Его пальцы случайно коснулись ее руки. Оба отдернули их, словно обожглись. В глазах Эдрика мелькнуло что-то неуловимое. — Скоро сможет уйти.       — Да, — прошептала Трисс, чувствуя, как жар разливается по щекам. Она прижалась лицом к теплому боку Лесника, пряча смущение. — Но пока… пока ему здесь теплее и безопаснее.       Эдрик не ответил, но в его молчаливом кивке читалось: «Пока и нам». Быт обрастал ритуалами, крошечными актами доверия. Трисс научилась угадывать момент, когда Эдрик вернется, промерзший до костей после расчистки снега или поисков хвороста.       Она ставила на край очага глиняную кружку с чаем из сосновой хвои и лишайника – горьким, но согревающим душу. Он, в свою очередь, стал приносить с "прогулок" маленькие дары природы: веточку ели с едва видимыми почками, причудливую льдинку, сверкавшую в огне как хрусталь, пучок сухого вереска, пахнувший летом. Клал их молча на грубый стол возле ее места. Никаких слов.       Однажды Трисс пыталась починить треснувший глиняный горшок – их последнюю крупную емкость для воды. Глина не слушалась, расползаясь под пальцами. Она ворчала себе под нос, вытирая лоб запачканным рукавом. Эдрик, чинивший петлю на двери, вдруг встал и подошел. Молча взял у нее комок сырой глины. Его сильные, умелые пальцы – привыкшие сжимать рукоять меча – с неожиданной нежностью начали замазывать трещину, выравнивая поверхность.       — Тут нужен нажим, — сказал он тихо, его дыхание теплым облачком коснулось ее виска. — И терпение. Как в бою. Сильнее давишь – ломается. Слабее – не держит. Трисс замерла, наблюдая. Впервые она увидела не воина или таинственного беглеца, а просто человека, сосредоточенного на мирном, почти домашнем деле. Его близость больше не пугала. Она согревала, как пламя очага. Когда он закончил и протянул ей горшок – целый, пусть и кривоватый, – их пальцы встретились. На этот раз ни один не отдернул руку сразу. Молчание повисло густое, сладкое и тревожное, как запах дыма и нагретой глины.       — Спасибо, — выдохнула Трисс, и в ее голосе прозвучало что-то новое – теплота, лишенная прежней настороженности.       Постепенно пространство хижины перестало делиться на "ее" и "его". Они стали спать в одной комнате, у очага – спиной к спине, но расстояние между их постелями незаметно сокращалось. Иногда Трисс просыпалась от того, что его плащ, наброшенный поверх одеяла, частично накрывал и ее. Она не отодвигалась. Иногда он просыпался от ее тихого кашля и, не говоря ни слова, подбрасывал в огонь пару щепок.       Разговоры стали глубже, выходя за рамки обычного. Сидя у огня, пока Лесник мирно сопел в углу, они делились обрывками прошлого. Эдрик рассказывал о бескрайних лесах, об охоте на оленей, о чувстве долга, который душил. Трисс, осторожно, обходя самое страшное, говорила о запахе летнего луга, о травах, которые собирала, о страхе быть не такой, как все.       — Иногда кажется, что вся моя жизнь – это бегство, — призналась она однажды вечером, глядя на языки пламени, пожирающие последнее полено от старой скамьи. — От себя, от них... От всего. Эдрик сидел рядом, чистил нож. Его движения замедлились.       — Бегство... —он произнес слово с горечью. — Знакомое чувство. Иногда бежишь не от, а к чему-то, чего не можешь даже назвать. К свободе? К правде? — Он взглянул на нее, и в его глазах отразилось пламя и что-то еще — глубокая, невысказанная тоска. — Или просто к тишине. Как здесь.       Их взгляды встретились и зацепились. В тишине хижины, нарушаемой только потрескиванием огня и дыханием молодого оленя, это молчаливое понимание было громче любых слов. Они сидели так долго, пока угли не начали гаснуть, и только холод заставил их пошевелиться.       К концу второго месяца метели стали реже и короче. Однажды после особенно ясного и тихого дня Эдрик вернулся с расчистки тропы возбужденный, что было для него редкостью. --- Там, за старыми елями, — сказал он, сбрасывая снег с плаща у двери, — озеро. Замерзшее. И лед... как стекло. Чистый.       На следующий день они отправились туда вместе, оставив Лесника в тепле хижины. Дорога была недолгой, но сказочной. Солнце, впервые за долгие недели, светило по-настоящему, заливая снег миллионами алмазных искр. Воздух был холодным, но свежим, обжигающе чистым.       Озеро открылось им внезапно – огромное зеркало, вмерзшее в оправу из заснеженных елей. Лед действительно был прозрачным и темным в глубине, как обсидиан. Трисс ахнула, забыв на миг обо всем. Детская радость вспыхнула в ней, яркая и неожиданная.       — Оно прекрасно! — воскликнула она, делая несколько осторожных шагов на гладкую поверхность. Лед был крепким, не скрипел. Она скользнула, раскинув руки для равновесия, и рассмеялась – звонко, искренне, так, как не смеялась давно. Эдрик стоял на берегу, наблюдая за ней. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке. В ее смехе, в этом порыве беззаботности, было что-то освобождающее.       — Трисс! Осторожно! — крикнул он, но в голосе не было тревоги, лишь теплое предупреждение.       — Оно крепкое! — Она обернулась к нему, глаза сияли, как само озеро под солнцем. Щеки горели румянцем. — Иди сюда! Попробуй! Правда же, как будто летишь! Она сделала еще несколько скользящих шагов грациозно, ее серебристые волосы развевались из-под капюшона, плащ струился по воздуху. Эдрик медленно ступил на лед. Он был неловок по сравнению с ней, его шаги были тверже, увереннее, но лишенными ее легкости. Он подошел ближе.       — Видишь? — Трисс остановилась перед ним, запыхавшаяся, счастливая. Ее дыхание превращалось в белые облачка. Девушка, разогнавшись, схватила его за руку, закружилась, и он, подхватив импульс, невольно поддержал ее. Они кружились, пока не закружилась голова, и Трисс, споткнувшись, чуть не упала. Эдрик инстинктивно подхватил ее за талию, удерживая близко.       На мгновение мир замер. Они стояли посреди ледяного зеркала, ее спина прижата к его груди, дыхание смешалось в облачках пара. Трисс почувствовала, как сильно бьется его сердце. Его руки на ее талии не спешили разжиматься. В его серых глазах, обычно таких отстраненных, горел теплый, почти нежный огонек. Она не отстранилась, лишь повернула голову, их взгляды встретились. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным вопросом и внезапной робкой нежностью. Это длилось всего мгновение. Он смотрел не на лед, а на нее. На ее сияющие глаза, на улыбку, которой она не стеснялась. На ту хрупкую красоту и силу, что раскрылись в ней за эти два месяца в их снежной тюрьме. В его взгляде было что-то новое – восхищение, нежность, смешанная с грустью предчувствия.       — Да, — тихо согласился он, его голос был глубже обычного. — Тишина. И красота. Они стояли так посреди хрустального озера, под холодным солнцем, в кольце безмолвных елей-великанов. Пространство между ними, еще минуту назад заполненное смехом и движением, вдруг сжалось, стало ощутимым. Трисс почувствовала, как тепло разливается по ее щекам, но на этот раз не от стыда. Она видела то же отражение в его глазах – притяжение, зарождающееся вопреки всему: прошлому, тайнам, надвигающейся весне, которая несла с собой не только оттепель, но и конец этому хрупкому миру. Он медленно поднял руку, будто собираясь коснуться ее щеки, смахнуть непослушную прядь волос... Но остановился в сантиметре. Его пальцы сжались в кулак, и он опустил руку.       — Пора возвращаться, — сказал он сдавленно, отводя взгляд к темнеющему лесу. — Лесник ждет. И темнеет не на шутку.       Трисс кивнула, внезапно смущенная и словно обожженная этим несостоявшимся прикосновением. Радость сменилась щемящей сладостью и тревогой. Они молча пошли обратно к хижине. Но что-то изменилось. Лед на озере остался позади, но лед между ними дал первую, звенящую трещину. Два месяца белого безмолвия подошли к концу, оставив в их сердцах не только следы холода, но и неугасимое тепло зарождающегося чувства, которое уже нельзя было игнорировать. Весна приближалась, а с ней – неизбежность выбора и расставания с их временным убежищем. И с Лесником, который, окрепнув, уже не нуждался в их защите.       Через неделю Лесник окончательно окреп. Он уже бойко скакал по хижине, тыкался влажным носом в руки, требовал лакомств. Пришло время. Утром они вывели его на крыльцо. Трисс обняла теплую шею олененка, прижалась щекой к его шерстке.       — Будь осторожен, малыш, — прошептала она, голос дрогнул. — Ищи своих. Эдрик стоял рядом, его рука невольно легла ей на плечо – жест поддержки и общности переживания. Лесник потоптался на месте, посмотрел на них своими большими, умными глазами, словно прощаясь. Потом развернулся и легко прыгнул в сугроб, его стройные ноги быстро понесли его прочь, вглубь заснеженного леса. Они молча смотрели ему вслед, пока рыжий силуэт не растворился в белизне.       — Он ушел, — тихо сказала Трисс, чувствуя неожиданную пустоту.       — Да, — Эдрик вздохнул. Его взгляд скользнул по ее лицу. — Но он выжил. Благодаря тебе.       Вечером они сидели у очага, подбрасывая последние щепки от ножки старого стола. Пламя рисовало танцующие тени на стенах. Тишина была уже другой – не настороженной, а задумчивой, почти интимной. Трисс завернулась в плащ, подаренный Эдриком в первую ночь. Его запах – дым, мороз и что-то неуловимо мужское – теперь был знакомым, почти родным.       — Скоро снег начнет таять сильнее, — нарушил молчание Эдрик, глядя в огонь. — Можно будет попытаться найти дорогу… или людей. Трисс почувствовала, как сердце сжалось. Мысль о том, что это заточение кончится, была одновременно желанной и пугающей. Что ждало их там, за пределами леса? Ее преследователи? Его прошлое?       — А ты… куда пойдешь? — спросила она, не глядя на него, боясь услышать ответ. Он долго молчал. Пламя отражалось в его серых глазах.       — Я… не знаю, — признался он наконец, и в его голосе прозвучала непривычная уязвимость. — Должен вернуться к своим обязанностям. Но… — Он повернулся к ней, его взгляд стал глубоким, изучающим. — Здесь, в этой хижине… за эти два месяца… я почувствовал что-то, чего не чувствовал давно. Покой. Или… что-то похожее на него. Трисс подняла на него глаза. В них отражалось пламя и что-то еще – надежда, страх, невысказанное чувство, которое росло с каждым днем, с каждой их молчаливой улыбкой, с каждым случайным прикосновением.       — Я тоже, — прошептала она так тихо, что он скорее угадал, чем услышал. Ее рука невольно потянулась к его руке, лежавшей на колене. Их пальцы едва коснулись, сплелись в теплом, неуверенном объятии над пропастью неизвестности. Они не смотрели друг на друга, глядя в огонь, но напряжение между ними было живым, трепещущим, как само пламя. Два месяца выживания в снежной тюрьме стерли острые грани недоверия, оставив лишь хрупкую нить зарождающегося чувства, которое боялось назвать себя по имени, но уже согревало сильнее любого очага. За окном снова завывал ветер, предвещая новую метель, но внутри хижины, в тишине, прерываемой лишь треском дров, было тепло от этой новой, робкой близости.       Последний месяц в заснеженном убежище стал временем тихой переменной чувств. Холодные стены хижины, казалось, впитали тепло их растущей близости. Бытовые мелочи превратились в ритуалы нежности: как Эдрик специально задерживался, возвращаясь с дровами, чтобы Трисс успела поставить согревающий чай у очага; как она, стирая пыль с единственного оконца, ловила его взгляд в отражении и быстро отводила глаза, смущенно улыбаясь. Прикосновения, раньше случайные и осторожные, теперь длились дольше – передавая кружку, поправляя сползший с плеча плащ, помогая встать после починки порога. Их пальцы сплетались на миг, как корни деревьев под снегом, ища опоры друг в друге. По вечерам, у огня, молчание было уже не тягостным, а наполненным. Он рассказывал ей о созвездиях, видимых сквозь щели ставней; она – о легендах своего народа, опуская самое страшное. Его смех, низкий и редкий, стал для нее самым желанным звуком; ее улыбка, освещавшая лицо, как солнце после бури, – его тихой наградой. Страсть тлела под спудом осторожности, как уголь под пеплом, готовая вспыхнуть.       Это случилось в сумерках, когда они возвращались с проверки ловушек. Трисс споткнулась о скрытый корень. Эдрик мгновенно подхватил ее, удержав от падения. Она оказалась в его объятиях, лицом к лицу. Его дыхание смешалось с ее, теплые облачка пара в морозном воздухе. В его серых глазах, всегда таких сдержанных, вспыхнуло что-то дикое, незнакомое – не просто забота, а жажда. Взгляд упал на ее губы. Сердце Трисс забилось так, что, казалось, вырвется из груди. Она не отстранилась, а тянулась к нему. И тогда он наклонился. Первый поцелуй был робким, вопросительным – прикосновение губ к губам, легкое, как падающая снежинка. Потом – глубже. Осторожность испарилась. Его руки крепче обвили ее талию, прижимая к себе; ее пальцы впились в его плащ. Мир сузился до точки соприкосновения, до жара, разливающегося по жилам, до вкуса его губ – снега, дыма и чего-то неизведанно-сладкого. Они разомкнулись, запыхавшись, глядя друг на друга широко раскрытыми глазами, в которых отражалось одинаковое потрясение и зарождающееся безумие. Влечение, долго сдерживаемое, вырвалось на свободу, пульсируя между ними живым, трепетным током.       Через несколько дней, когда они шли к замерзшему ручью за льдом, из-за валежника с ревом вывалился огромный медведь-шатун – голодный, злой, с безумием в маленьких глазах. Он кинулся на Трисс. Эдрик среагировал молниеносно. Он буквально отшвырнул ее в сугроб, подставив себя под удар. Зверь обрушился на него всей тушей. Раздался страшный рык, лязг металла, хруст и глухие удары. Трисс, оглушенная падением, в ужасе наблюдала, как два силуэта слились в смертельной схватке на ослепительно-белом снегу, окрашивая его алыми брызгами. Время остановилось. В ее голове пронеслась одна мысль, ясная и страшная: «Нет! Не его! Он…» Сердце, только что полное нежности, сжалось ледяным комом ужаса и безумной решимости. Она не могла его потерять. Когда медведь наконец рухнул, пронзенный ножом в шею, Эдрик стоял над ним, шатаясь. Его плащ был разорван, на руке и плече зияли глубокие раны, кровь текла по лицу из рассеченной брови. Он сделал шаг к Трисс, глаза затуманились, и он рухнул без сознания на алый снег.       Слезы текли по щекам Трисс, смешиваясь с морозным ветром, пока она, собрав все силы, тащила его тяжелое, безжизненное тело обратно в хижину. Каждый шаг был мукой. Она уложила его на меха у очага, дрожащими руками расстегнула окровавленную одежду, обнажив страшные раны. Страх перед своей силой, перед проклятием голубой крови, охватил ее ледяным ужасом. «Не хочу принимать эту силу» — кричал внутренний голос. Но другой голос, тихий и безоговорочный, был сильнее: «Спаси его. Ценой всего». Подняв глаза, она увидела в узком оконце полную луну. Ее холодный, серебристый свет падал прямо на Эдрика. Как знак. Как приговор. Собрав волю в кулак, Трисс достала нож. Один резкий взмах – и по ее ладони хлынула густая жидкость неземного, ярко-голубого цвета. Она сжала руку в кулак над его раной на плече. Голубая кровь капала, шипя и искрясь при контакте с его кровью и плотью. Трисс зажмурилась, сосредоточив всю свою волю, всю любовь, весь страх. Она чувствовала яд медвежьих когтей, разорванные ткани, слабеющий пульс. Она направляла поток своей силы, своей чужеродной сущности – на исцеление, на восстановление. Свет от ее ладони и раны стал ярче, озарив хижину призрачным голубым сиянием. Раны на глазах стягивались, кожа розовела, кровотечение останавливалось. Цвет вернулся к его лицу. Когда свечение угасло, на месте страшных ран остались лишь розовые шрамы, быстро бледнеющие. Трисс, обессиленная, рухнула рядом, трясясь от пережитого ужаса и невероятной растраты сил, пыталась перевязать свою ладонь. Луна холодно наблюдала в окно.       Эдрик застонал, открыл глаза. Сначала в них было недоумение, потом – осознание. Он поднял руку, коснулся гладкой кожи там, где должна быть рваная рана. Его взгляд упал на Трисс, на ее бледное, искаженное страхом лицо, на ее забинтованную ладонь, сквозь повязку слабо проступал голубоватый оттенок. Он понял. Все. Не страх, а безмерная нежность и благодарность отразились в его глазах.       — Ты… – его голос был хриплым, но твердым. — Снова спасла меня. Ценой себя. – Он медленно поднялся, сел, его рука потянулась к ее лицу, смахнула мокрую прядь волос. – Трисс… Я… Я не знаю, что ты. Не знаю, как это возможно. Но знаю, что чувствую. – Он взял ее дрожащую руку, осторожно размотал повязку. Под ней была гладкая кожа – ее дар исцелял и ее саму. Он прижал ее ладонь к своей щеке, к губам. — Я люблю тебя. С первой минуты в этой хижине. С того взгляда, полного страха и силы. Я полюбил твою стойкость, твою заботу, твой смех… Я люблю тебя. Всю. Со всеми твоими тайнами.       Его слова смыли последние преграды. Страх перед будущим, стыд за свою кровь – все растворилось в волне нахлынувшей любви и облегчения. Она бросилась к нему, их губы встретились уже не с робостью, а с голодом, с годами сдерживаемой страсти. Поцелуй был огнем, испепеляющим осторожность. Одежда стала ненужной преградой. Его руки скользили по ее коже, открывая, требуя; ее пальцы впивались в его спину, притягивая ближе. Страсть была бурной, неистовой, как буря за стенами хижины, но в ней не было насилия – только взаимное отчаяние и жажда слиться воедино, запечатлеть признание в самой плоти. Луна, холодная свидетельница, заливала их переплетенные тела серебристым светом, пока они теряли счет времени, открывая друг другу новые глубины страсти и близости. Эта ночь стерла последние границы. Они стали одним целым.       После, усталые и счастливые, завернутые в меха у тлеющего очага, они говорили. Доверие было абсолютным. Трисс, глядя в пламя, набралась мужества.       — Я… не просто человек, Эдрик, — начала она тихо. — Я – Дева Голубой Луны. Вампир. Но не такой, как те, кто напал на тебя. Моя кровь… она лечит. Она может… обращать обратно в людей тех, кого недавно превратили. Если прошло не больше трех месяцев. — Она рассказала ему все: о холодном замке детства, о родителях-вампирах, видевших в ней лишь политический шанс; о долгой подготовке к замужеству с Лордом Красной Луны; о страхе и отвращении к этой участи; о побеге в отчаянной надежде обрести свободу и себя. — Я боялась своей силы. Боялась, что она привлечет их. Боялась, что ты… отвергнешь меня, узнав.       Эдрик слушал молча, не прерывая, его рука крепко сжимала ее. Когда она замолчала, он долго смотрел в огонь.       — Я понимаю, — сказал он наконец, голос низкий и серьезный. — Больше, чем ты думаешь. — Он повернулся к ней. — Я не просто Эдрик. Я… Эдрик Вейнхарт. Принц королевства Райхат. — Он увидел, как расширились ее глаза, но продолжал. — Я тоже сбежал. От отца. От его тирании, от его планов сделать из меня «идеального наследника» после того, как моя старшая сестра сбежала, не желая быть принцессой. От бесконечного давления, интриг, обязанностей, которые душили. Я хотел просто… быть собой. Побыть свободным. Найти что-то настоящее. И нашел. Тебя. Здесь. — Он притянул ее к себе. — Твоя кровь, твое прошлое… Это часть тебя. Часть той силы и красоты, что я полюбил. Ты не одна, Трисс.       Их объятия в тот вечер были крепче стали. Они говорили до рассвета, делясь самыми потаенными уголками души. Стены хижины рухнули окончательно – теперь их связывала не только страсть, но и глубочайшее понимание боли и бремени друг друга. Они стали не просто любовниками, а союзниками по жизни.       Через несколько недель Трисс проснулась с непривычным ощущением. Легкая, но настойчивая тошнота подкатывала к горлу, заставляя ее резко сесть на меха. Она прижала ладонь ко рту, глотая воздух. Утренний свет, пробивавшийся сквозь щели, казался слишком ярким, а запах дыма от очага – резким, почти невыносимым. Эдрик еще спал рядом, его дыхание ровное. Она осторожно сползла с нар, стараясь не разбудить его, и вышла наружу, на крыльцо. Морозный воздух немного успокоил желудок. Она стояла, опершись о косяк, и невольно положила руку на низ живота, пытаясь понять странную тяжесть и слабость, что не покидала ее последние дни. Каждое утро – эта тошнота, каждое движение – усталость, будто силы выкачали. Запахи, раньше незаметные, теперь атаковали ее: сырость мехов, дым, даже собственный пот.       «Что со мной?» – пронеслось в голове, смешиваясь с глухим, необъяснимым страхом. Радость их любви омрачалась этим странным недугом. Она решила пока молчать. Хранить эту хрупкую тайну как последний дар их убежища, оберегая его от грядущих бурь. Когда снег почти растаял, обнажив черную, влажную землю и первые робкие ростки, они отправились к ручью за свежей водой. Весна витала в воздухе, наполняя сердце Трисс тревожной надеждой и странной слабостью. Вдруг Эдрик замер, вглядываясь вдаль, туда, где лес уступал место редколесью.       — Дым, — прошептал он, указывая на тонкую серую струйку, поднимавшуюся за деревьями. — Неподалеку. Не похоже на лесной пожар... Слишком ровный. Лагерь? Трисс почувствовала, как похолодели пальцы. Любой чужак в этих лесах – угроза.       — Пойду посмотрю, — решил Эдрик, его рука уже лежала на рукояти ножа. — Оставайся здесь и спрячься. Если я не вернусь через два часа... беги. В глубь леса.       — Эдрик, нет! Это опасно! — схватила она его за рукав.       — Я должен. Может, это путники, просто заблудившиеся. Или... — он не договорил, но в его глазах читалась тревога. — Я буду осторожен. Обещаю.       Он ушел, быстро растворившись в серо-зеленой чащобе весеннего леса. Трисс осталась у ручья, прижавшись к холодному стволу старой сосны. Каждая минута тянулась вечностью. Она прислушивалась к каждому шороху, каждому крику птицы, сердце колотилось, а странная тошнота снова подкатывала к горлу. Она гладила живот сквозь ткань платья, пытаясь успокоиться.       «Где он? Жив ли?»       Прошло больше двух часов. Солнце уже клонилось к западу, отбрасывая длинные тени, когда в кустах зашуршало. Трисс вжалась в дерево, затаив дыхание. Вышел Эдрик, его лицо было мрачным, поникшим. Он шел медленно, словно нес непосильную ношу.       — Они... — начал он, подойдя, голос его звучал глухо, сдавленно. — Это мои люди. Рыцари королевской стражи. Они ищут меня. Отец... отец при смерти. — Он провел рукой по лицу, в его глазах читалась мука. — Они видели меня. Я.… я сказал, что вернусь к ним завтра на рассвете. Но я не могу... не могу просто уйти. Он схватил ее руки, мужские пальцы были холодными.       — Трисс, послушай! — в его голосе зазвучала отчаянная решимость. — Мы можем сбежать сейчас. Пока они разбили лагерь и не ждут меня до утра. Мы уйдем глубже в лес, туда, где нас не найдут! У нас есть шанс! Трисс смотрела на него широко раскрытыми глазами. Королевская стража. Умирающий король. Он – принц. Настоящий принц. И она... кто она? Беглянка. Вампир. Теперь еще и с этим странным недугом, который делал ее слабой и уязвимой.       — Бежать? — ее голос дрогнул. — Эдрик... они найдут нас рано или поздно. Ты – наследник престола. Тебя ищет все королевство. Ты нужен им. Сейчас, больше, чем когда-либо. — Она отстранилась, ее руки выскользнули из его рук. — А я.… я всего лишь простая девушка из леса. Я стану для тебя ярмом. В королевстве... из-за меня у тебя будут проблемы. Люди не поймут. Советники... твои враги... они используют меня против тебя. Я не могу... — Голос ее сорвался. — Я не могу быть причиной твоих бед. Ты должен вернуться один.       — Нет! — резко перебил он, снова схватив ее за плечи. — Ты не понимаешь! Ты – не бремя! Ты – все, что у меня есть настоящего! Я не брошу тебя! Я не могу! — В его глазах горел огонь. — Поедем со мной. Ты будешь жить в столице. В безопасности. Я обеспечу тебя всем. Спрячу, если нужно. Я найду способ! Я стану королем, и тогда... тогда мы будем вместе открыто! Дай мне время, Трисс! Дай мне шанс все устроить! Он говорил страстно, убежденно, его слова падали на ее смятенную душу, как горячие угли. Она видела его боль, его страх потерять ее, его искреннее желание бороться. Сердце разрывалось. Она хотела верить. Хотела крикнуть "да!". Но страх за него, за его будущее, и это странное, гнетущее чувство собственной инородности и слабости, заставлявшее ее порой прикасаться к животу, были сильнее.       — Хорошо, Эдрик, — выдохнула она наконец, голос ее был тихим, почти беззвучным. Она не смогла смотреть ему в глаза. — Хорошо. Я поеду с тобой. Он ахнул от облегчения, схватил ее в объятия, прижимая к себе так сильно, что ей стало больно. Он целовал ее волосы, шептал благодарности, клятвы. Он не видел слез, навернувшихся ей на глаза и быстро смахнутых. Он не видел мертвой пустоты в ее взгляде, когда она обняла его в ответ.       Они вернулись в хижину. Эдрик, сбросивший с плеч тяжесть решения, но измученный пережитым днем и долгим переходом, казался внезапно обессиленным. Он ел приготовленную Трисс простую похлебку, рассказывая о столице, о дворцовых садах, о том, как ей там понравится, но голос его становился все тише, слова – медленнее. Она незаметно растерла в порошок горсть сушеных корней дремницы – сильного, но безвредного зелья, который собирала по опушкам для Лесника. Порошок растворился в его чашке с крепким травяным чаем.       — Пей, — мягко сказала она, протягивая чашку. — Согреешься и успокоишься.                   Завтра... завтра трудный день.       Он послушно выпил до дна, устало улыбнувшись ей. Они сидели молча у очага. Она ловила каждый его взгляд, каждый жест, впитывая, запечатлевая в памяти. Он был усталым, взволнованным, но счастливым от ее «согласия».       Через полчаса сонное зелье подействовало. Его веки слипались, речь становилась замедленной, бессвязной.       — Трисс… я… так рад… — пробормотал он, уже засыпая сидя. — Завтра… все будет… хорошо… Люблю…       Он рухнул на меха, погрузившись в глубокий, непробудный сон. Его дыхание стало ровным и тяжелым.       Трисс встала. Она долго смотрела на него при свете догорающего очага. На его черты, ставшие ей дороже жизни. На губы, что говорили о любви. На руки, что держали ее так крепко. Ее собственная рука легла на живот, где таилась странная тяжесть и источник ее страхов. Каждая черта его лица резала по сердцу. Она наклонилась, коснулась губами его лба – прощально, нежно, с бесконечной болью.       — Прощай, Эдрик, — прошептала она так тихо, что слова растворились в потрескивании углей. — Прости меня. И… спасибо. За все.       Она быстро собрала маленький узелок – теплый плащ, нож, немного сухарей. Один раз оглянулась на пороге. Луна, та самая, голубая луна ее судьбы, освещала его спящее лицо. Последняя слеза скатилась по ее щеке, и она растворилась в ночном лесу, бесшумно, как тень. Минуя спящий лагерь рыцарей, где мерцали угли костра и слышалось храпение, она побежала. Туда, откуда они пришли. В глубь леса. В неизвестность. Прочь от короны, от его мира, от мучительной надежды и страха стать его погибелью. Ветер выл в ветвях, сливаясь с беззвучными рыданиями, сотрясавшими ее тело. Она бежала, чувствуя, как что-то невероятно хрупкое и драгоценное навсегда осталось позади, в тепле хижины, рядом с человеком, которого она любила больше жизни. И как что-то новое, маленькое и беззащитное, уносила с собой в холодную, враждебную ночь.