Наследие голубой луны.

      День первый: Пробуждение в Белом Плену       Трисс проснулась от пронизывающего холода и странной тишины. Не той благодатной тишине сна, а гнетущей, плотной, как вата. Воздух в хижине был ледяным, пахнущим дымом, пылью и чем-то металлическим – кровью? Память вернулась обрывками: бегство сквозь ночной лес, падающий человек с черными прожилками на шее, голубая кровь на снегу… и темнота. Взгляд метнулся по комнате.       «Он здесь.»       Эдрик сидел у очага, спиной к ней, неподвижный, как каменное изваяние. Огонь был слабым, несколько угольков тлели в золе, отбрасывая дрожащие тени на бревенчатые стены. Свет едва достигал нар, где она лежала. Его темный плащ висел рядом, высыхая. За окном – белое безумие. Снег кружился в бешеном танце, ветер выл и скребся в стены когтями, пытаясь прорваться внутрь. Мир сузился до размеров этой покосившейся хижины, затерянной в ледяной пустыне.       — Ты не должна была так резко вставать, — его голос, низкий и хрипловатый от усталости или невысказанной боли, разорвал тишину. Он не обернулся. — Голова не кружится? Трисс сглотнула. Горло пересохло.       — Нет. Я… в порядке. — Голос звучал чужим, слабым. Она потянулась к кружке с водой, стоявшей на полу рядом. Вода была ледяной, но приятной.       — Пей медленно, — предупредил он. Наконец повернулся. Лицо его было бледным, усталым, но глаза – серые, как сталь после дождя – были ясными и бдительными. В них читалось напряжение, постоянная оценка угрозы. От него исходила необъяснимая сила, смешанная с глубокой усталостью. Он протянул ей другую кружку, из которой валил пар. — Чай. Из того, что нашел. Травы какие-то. Вкус… странный, но согревает.       Трисс взяла кружку. Жар обжег пальцы, но она вцепилась в глиняные стенки, жадно впитывая тепло. Пар окутал лицо, пахнул землей и чем-то горьковатым. Она сделала маленький глоток. Жидкость обожгла язык, спустилась горячим комком в желудок, разливаясь призрачным теплом по закоченевшим конечностям.       Уррррр…       Громкое, настойчивое урчание разорвало тишину, исходя прямо из ее живота. Трисс смущенно сжалась, отводя взгляд. Эдрик лишь хмыкнул, уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.       — Голод – хороший признак. — Он встал, его движения были осторожными, но уверенными. Он потянулся, и Трисс невольно заметила, как напряглись мышцы его спины под тонкой рубахой, как он слегка прижал руку к боку – там, под тканью, скрывалась перевязанная рана на шее.       — Пришло время обыскать это убежище. Надеюсь, предыдущие хозяева были запасливы.       Он взял нож – тот самый, что лежал рядом с очагом – и начал методично простукивать половицы. Звук глухого удара по дереву сменился пустотным эхом. Эдрик поддел ножом доску. Она поддалась со скрипом, открыв потаенное углубление в полу. В ямке лежал холщовый мешок.       — Посмотрим, — пробормотал он, развязывая узел. Мука. Небольшой горсток сероватой, грубого помола пшеничной муки. И горсть сморщенных, почти черных сушеных ягод. — Удача. Пища на сегодняшний день. Трисс уже спустилась с нар, все еще ощущая слабость в ногах, но подгоняемая голодом и желанием делать что-то, кроме как сидеть в ожидании. Она заметила кусок желтоватого сала, подвешенный на гвозде в самом темном углу хижины.       — Сало есть, — указала она. — Можно испечь лепешки. Если найдется сковорода или камень.       — Есть, — Эдрик достал из угла у очага тяжелый, почерневший от копоти плоский камень. — Охотничий способ. Раскаляем на углях. — Он стал неторопливо подкладывать в огонь щепки, раздувая тлеющие угли. Пламя ожило, затанцевало, высветив морщины у его глаз, жесткую линию сжатых губ.       Они работали молча, в странном, вынужденном союзе. Эдрик растопил в котелке снег – вода зашипела, закипая. Трисс высыпала муку в найденную деревянную миску, добавила щепотку соли из крошечного мешочка в тайнике, растерла в пальцах кусочек сала в жирную крошку. Пальцы ее все еще дрожали, но движения были точными, привычными – жизнь научила беречь каждое усилие. Она влила теплую воду, замесила тугое, неказистое тесто, всыпала размягченные ягоды. Запах муки и растопленного жира смешался с дымом очага, создавая почти домашний, но такой хрупкий уют.       Эдрик тем временем очистил камень от сажи, положил его прямо на раскаленные угли. Воздух над камнем затрепетал от жара.       — Готово? — спросил он, наблюдая, как Трисс разделяет тесто на комочки, раскатывая их ладонями в несовершенные лепешки.       — Готово. — Она осторожно выложила первую лепешку на шипящую поверхность камня. Тесто зашипело, задымилось, распространяя обманчиво аппетитный аромат подгорелой муки и ягод.       Они сидели у огня, наблюдая, как лепешки покрываются румяными пятнами. Шепот огня и завывание ветра были их напевом. Голод становился нестерпимым. Когда первая лепешка снялась с камня, обжигающе горячая, Эдрик разломил ее пополам, протянул большую часть Трисс.       — Осторожно, горячо.       Она взяла. Тепло обожгло пальцы. Отломила кусочек, поднесла ко рту. Грубый, почти безвкусный хлеб, с горчинкой ягод и явным привкусом дыма. Но для пустого желудка – наилучшая трапеза. Она ела медленно, смакуя каждый крошечный кусочек, чувствуя, как тепло и сила постепенно возвращаются в тело. Эдрик ел молча, методично, его взгляд был устремлен в пламя.       — Почему? — спросил он вдруг, не глядя на нее. Голос был тихим, но вопрос висел в воздухе тяжело. Трисс замерла с куском лепешки у губ.       — Почему что?       — Почему ты спасла меня? Там, в лесу. Ты рисковала собой. Кровью. Силой. Ты могла уйти. Должна была уйти. — Он наконец посмотрел на нее. В его глазах не было обвинения, только глубокая, изматывающая потребность понять.       Девушка отложила лепешку. Смотрела на свои руки, на бинт на ладони. Почему? Страх? Инстинкт? Жалость к умирающему человеку? Или этот древний дар, проклятие ее крови, которое требовало исцелять?       — Потому что ты был… человеком, — наконец выдохнула она. — И умирал. А я… могла помочь. Вот и все. — Она подняла глаза, встретив его пристальный взгляд. — Никакой тайны. Никакой великой цели. Просто… я могла и сделала. Он долго смотрел на нее, его лицо было непроницаемо. Потом кивнул, один раз, коротко.       — Странная ты. Большинство на твоем месте спасали бы лишь себя.       — А ты? — не удержалась Трисс. — Что спасаешь? Кроме себя? Он отвел взгляд, обратно к огню. Его челюсть напряглась.       — То, что осталось. Долг. Память. — Он бросил в огонь щепку. Искры взметнулись вверх. —Иногда кажется, что только месть и остается.       Тишина снова накрыла их, но теперь она была другой. Менее враждебной, более… раздумчивой. Они доели свои лепешки, запивая остатками горького чая. Холод отступал перед жаром очага, создавая вокруг них небольшой островок тепла в ледяном мире.       — Расскажи что-нибудь, — неожиданно попросил Эдрик. Голос звучал устало. — Просто… чтобы не слышать этот вой. О чем угодно.       Трисс задумалась, обхватив колени. Пламя рисовало танцующие тени на стенах.       — Я… люблю смотреть на снегопад, — тихо начала она. — Особенно такой, сильный. Когда все вокруг превращается в белое движение. Когда стираются тропы, кусты, камни… все. Мир становится чистым листом. Пустым. Без прошлого. Без следов. Пусть ненадолго. — Она замолчала, удивленная сама себе, что сказала это вслух.       Эдрик смотрел на огонь, его профиль резко очерчивался в свете пламени.       — Я предпочитаю дождь, — сказал он после паузы. — Сильный, ливень. Он не скрывает. Он смывает. Следы, грязь, кровь… Все, что нужно стереть. Оставляет только мокрый камень и запах земли. Новое начало.       Трисс взглянула на него. В его словах звучала тяжесть, которую она не могла не почувствовать. Разные они были. Она хотела спрятаться, раствориться в белизне. Он хотел смыть, уничтожить старое, чтобы начать заново. Но оба искали чистоту. Избавление.       Вечер тянулся медленно. Они поддерживали огонь, Эдрик сходил наружу за снегом для воды, вернувшись запорошенным и хмурым. Метель не ослабевала. Стемнело окончательно. Единственным светом в хижине были угли в очаге и редкие языки пламени, пожирающие последние щепки. Тени сгущались в углах, становясь зловещими. Усталость, тепло и сытость брали свое. Трисс чувствовала, как веки становятся тяжелыми, а мысли – спутались. Она устроилась на полу ближе к огню, завернувшись в свой плащ. Эдрик сидел напротив, прислонившись спиной к стене, меч лежал у него на коленях. Его глаза блестели в полумраке, отражая огонь – он не спал, бодрствовал на страже. — Спи, — сказал он тихо, словно угадав ее мысли. — Я посторожу.       Его слова, сказанные низким, успокаивающим тоном, подействовали сильнее чая. Трисс кивнула, уткнувшись лицом в складки плаща, вдыхая запах дыма и влажной шерсти. Последнее, что она видела перед тем, как сознание поплыло в теплую темноту, было его лицо – жесткое, усталое, но непоколебимое в свете умирающего огня. И завывание метели за стеной, которое теперь казалось не угрозой, а просто напевом этого хрупкого, временного перемирия.       День второй: Тени на Снегу и Трещины во Льду       Пробуждение настигло Трисс не мягко, а резким вторжением реальности. Не тепло постели, а жесткие доски под спиной. Не тишина, а вечный гул метели за стенами, чуть притихший, но все еще грозный, как дыхание спящего дракона. Воздух был густым от холода, пробиравшимся сквозь щели, и терпким от дыма – Эдрик уже подбрасывал в очаг последние щепки. Его силуэт казался вырезанным из темноты светом слабого пламени. Он сидел так же, как и вечером – спиной к стене, меч на коленях, словно каменный страж. Лишь глубокие тени под глазами и еще большая впалость щек выдавали бессонную ночь.       — Метель слабеет, — его голос прозвучал хрипло, словно ржавые петли. — Но ненамного. До полудня не утихнет. — Он не повернулся, его взгляд был прикован к колеблющемуся язычку пламени, словно в нем он искал ответы. Трисс потянулась, ощущая скованность во всех суставах, ноющую пустоту в желудке и глухую пульсацию раны на ладони. Глоток ледяной воды из кружки обжег горло, но прогнал остатки сна. Она посмотрела на мешок с мукой – он, очевидно, похудел. На сало – остался жалкий кусочек. Надежда, теплившаяся вчера у огня, сжалась до размеров уголька.       — Дров нет, — сказал Эдрик, наконец вставая. Его движения были медленными, осторожными, будто каждое стоило усилий. Он обошел хижину, стуча костяшками пальцев по стенам, прислушиваясь к звуку. — Поленья кончились. Щепа – тоже. — Его взгляд упал на дверь в соседнюю комнату, ту самую, куда он уходил в первую ночь. — Там… старая мебель. Скамья. Стол, кажется.       Трисс почувствовала укол тревоги. Сжечь мебель – значит уничтожить последние следы уюта, признать, что они застряли здесь надолго. Это был шаг в пропасть отчаяния. Но выбора не было. Холод был осязаемой, лютой силой, пробивавшейся сквозь одежду.       Эдрик толкнул дверь. Она скрипнула жалобно, открыв взгляду маленькую каморку, заваленную хламом и покрытую густым слоем пыли. В углу, под паутиной, как саваном, стояла массивная дубовая скамья и стол на трех ногах, четвертая была сломана.       — Поможешь? — спросил он, уже подходя к скамье. Голос был лишен эмоций, лишь практичная необходимость. Работа была тяжелой, неблагодарной. Дуб не хотел поддаваться. Топор Эдрика глухо стучал, разбивая крепкую древесину на щепки, но прогресс был мучительно медленным. Трисс помогала, оттаскивая обломки, ее дрожащие от холода и усилия руки цеплялись за шершавую поверхность дерева.       Она видела, как капли пота смешивались с пылью на его висках, как напрягались сухожилия на шее, как он стискивал зубы, когда топор вяз в особо упрямом сучке. Между ними висело молчаливое напряжение, прерываемое только стуком железа о дерево, тяжелым дыханием и завыванием ветра. Один особенно сильный удар. Топор соскользнул, острая кромка чиркнула по его левой руке, выше запястья. Эдрик резко втянул воздух сквозь зубы, отпрянув. По грубой ткани рукава мгновенно проступило темное пятно. Трисс замерла. Инстинкт заставил ее шагнуть вперед.       — Покажи, — сказала она тише ветра за стеной.       Он отшатнулся, закрывая рану другой рукой, взгляд стал острым, колючим.       — Пустяк. Царапина.       — Покажи, — повторила она, и в голосе прорвалась неожиданная твердость. Она протянула руку – не для исцеления, просто чтобы отодвинуть ткань. Их пальцы едва коснулись. Эдрик вздрогнул, словно обжегся. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то дикое, первобытное – страх? Неприятие? Но он сжал губы и опустил руку, позволив ей осторожно оттянуть пропитанный кровью рукав.       Рана была неглубокой, но длинной, кровавой полосой на загорелой, покрытой старыми шрамами коже. Трисс непроизвольно провела подушечкой пальца по краю пореза, ощущая жар воспаления. Он снова вздрогнул, его дыхание сбилось.       — Надо промыть, — прошептала она, отводя руку, словно тоже обожглась. — Есть чистая тряпица?       Он молча кивнул, доставая из кармана платка лоскут относительно чистого полотна. Трисс смочила его в остатках теплой воды, осторожно протерла рану. Он не издал ни звука, но мускулы его руки были напряжены, как тетива. Она оторвала полоску от своего уже потрепанного подола платья и перевязала порез. Действия были механическими, но в тишине хижины они звучали громко. Это простое действие помощи, физический контакт – разрушили невидимую стену между ними сильнее вчерашних слов.       — Благодарю, — пробормотал он, отводя взгляд, когда она закончила. Голос звучал неуверенно, почти смущенно. Он поспешно закатал рукав, скрывая повязку, словно стыдясь своей уязвимости или ее заботы.       Вечер второго дня был тяжелее первого. Метель вновь усилилась, снег бил в ставни с новой яростью. Холод, несмотря на жар горящей скамьи, просачивался в кости. Они сидели ближе к огню, чем вчера, плечи почти соприкасались. Ощущение временного перемирия сменилось гнетущим осознанием заточения. Запасы еды таяли на глазах. Последние лепешки были меньше и тоньше, горче от дыма и безысходности.       Эдрик разломил свою лепешку, протянул половину Трисс. Жест был привычным, но сегодня в нем не было вчерашней почти-нежности, а лишь усталая необходимость выживания.       — Ты говорила вчера… о следах, — начал он неожиданно, коротая кусок хлеба. Голос был тихим, приглушенным воем ветра. — Что снег их скрывает. Стирает прошлое. — Он взглянул на нее, и в его серых глазах отражалось пламя, но глубже горел иной огонь – горький, знакомый. — Но снег растает. А следы… следы остаются. В земле. В памяти. В… — он махнул рукой в сторону своей перевязанной руки, — …в плоти. Их не стереть. Только прикрыть. На время. Трисс слушала, затаив дыхание. В его словах звучала такая знакомая боль, отчаяние беглеца, который знает, что убежище – временно. Его дождь, смывающий все – был иллюзией, попыткой отрицания.       — А ты веришь, что можно начать заново? — спросила она шепотом, впиваясь взглядом в неровную линию его губ. — После… после всего? С чистого листа? Как после твоего дождя?       Он замолчал надолго. Тени играли на его лице, делая его старше, изможденнее. Пламя потрескивало, выбрасывая искры, как последние надежды.       — Не знаю, — выдохнул он наконец, и в этих двух словах была вся тяжесть его мира. — Хотел бы верить. Но… — он покачал головой, взгляд потух. — Слишком много… слишком много смывать нужно. Иногда кажется, что вода не поможет. Только кровь.       Трисс сжала свою лепешку так, что крошки посыпались на колени. Его слова отозвались эхом в ее собственной душе. Страх, гнев, тоска по невозможной чистоте… Они были разными, но их раны говорили на одном языке.       Внезапно снаружи раздался звук – не ветра. Что-то тяжелое, глухое, ударилось о стену хижины, заскреблось, словно коготь. Потом – тишина, зловещая, напряженная. Оба вскочили, как по команде. Эдрик схватил меч, став между Трисс и дверью, его поза превратилась в готовность к бою, вся усталость словно испарилась. Трисс прижалась к стене, сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Она вцепилась в край плаща, ее пальцы онемели от страха. Завывание метели смешалось с грохотом собственной крови в ушах.       Минута тянулась вечностью. Ничего. Только ветер, насмешливо воющий вокруг угла.       — Зверь, — проговорил Эдрик наконец, не расслабляясь. — Заблудший. Или голодный. — Но в его голосе не было уверенности. Он знал, что не только звери бродят в этой метели.       Они не сели обратно. Стояли рядом, прислушиваясь к каждому шороху, каждому порыву ветра. Хрупкое доверие, начавшее прорастать у огня, снова покрылось инеем страха. Очаг пылал, но тепло больше не достигало их сердец. Они глядели в пламя, но видели не уют, а тени, пляшущие на стенах, длинные и угрожающие, напоминающие о том, что мир за стенами – враждебен, а их островок безопасности – иллюзия, сотканная из дров и отчаяния. Они заснули, если это можно было назвать сном, сидя, спина к спине, держась за оружие он – за меч, она – за нож, найденный у очага, глаза прищурены, готовые к новой угрозе, слушая дуэт метели и собственного страха. Последним ощущением перед провалом в тревожную дрему был жар его спины, прижатой к ее спине, и ледяное дыхание смерти, веющее из-за двери.       День третий: Тишина после Бури и Стены из Снега       Пробуждение было странным, почти неестественным. Не грохот ветра бил в стены, а глухая, звенящая тишина. Воздух в хижине казался застывшим, наполненным лишь треском остывающих углей и тяжелым дыханием спящих. Трисс открыла глаза. Свет! Бледный, рассеянный, но настоящий дневной свет пробивался сквозь щели ставней. Эдрик уже стоял у забитого досками окна, приподняв одну из них на палец. Его лицо в серебристом свете было задумчивым, напряженным.       — Стихло, — произнес он хриплым голосом, не оборачиваясь. — Совсем. Снег… по грудь. — Он опустил доску, повернулся. В его серых глазах не было облегчения, лишь глубокая, расчетливая тревога. — Надо осмотреться. Найти ориентиры. Узнать, где мы. Если остались следы моих людей… или их.       Трисс сбросила с себя тяжелый плащ, ощущая прилив странной, почти болезненной бодрости после дней заточения. Страх притих, уступив место жгучему любопытству и потребности действовать.       — Я с тобой, — заявила она твердо, поднимаясь. Голос звучал громче, чем она ожидала в царящей тишине. Эдрик насупился, его брови сошлись в строгой складке.       — Там опасно, холодно и мы не знаем, чего можно ожидать.       — Сидеть тут и ждать – не безопаснее, — парировала Трисс, уже натягивая сапоги, отчаянно желавшая увидеть не бревенчатые стены, а мир, пусть закованный в снег. — Я не буду обузой, я умею ориентироваться в лесу. Он взвешивал ее слова, его взгляд скользил по ее решительному лицу, спутанным волосам, хрупким, но упрямым плечам. Наконец, кивнул, один раз, коротко.       — Одевайся теплее и не отставай.       Открыть дверь оказалось подвигом. Снега намело сугроб выше пояса, тяжелый, мокрый, слежавшийся. Эдрик работал как таран, пробивая лопатой туннель. Холодный воздух ударил в лицо, свежий, колючий, пахнущий чистотой и морозной смертью. Трисс вышла следом, ахнув. Мир превратился в ослепительно-белую пустыню. Солнце, низкое и холодное, слепило, отражаясь в миллиардах снежных кристаллов. Деревья стояли как заколдованные великаны, укутанные в тяжелые шапки снега, их ветви гнулись до земли под неимоверной тяжестью. Лес потерял форму, очертания, цвет. Все было белым, глухим, подавляюще величественным и бескрайним. Тишина висела абсолютная, звенящая, давящая. Каждый их шаг, каждый вздох звучал кощунственно громко. Трисс шла следом за Эдриком, тонув в снегу по самое бедро, задыхаясь от усилия и восторга. Вид освобожденного мира, чистого, нетронутого, опьянял. Она наклонилась, схватила пригоршню пушистого, искрящегося снега. Он был идеальным – липким, холодным. Импульс охватил ее внезапно, неудержимо. Девушка слепила маленький, плотный комок и метнула его со всего размаха в спину Эдрика.       Пффф!       Снежок попадает точно между лопаток, рассыпаясь белой пылью.       Эдрик резко обернулся, его рука инстинктивно рванулась к рукояти меча. Его взгляд был диким, готовым к атаке. Увидев ее стоящей по колено в снегу, с распахнутыми от удивления собственной дерзости глазами и смущенной, растерянной, но подавляемой улыбкой на губах, он замер. Напряжение сползло с его плеч. В уголках его строгих уст дрогнуло что-то, едва уловимое – не улыбка, но тень чего-то более легкого, чем гнев или настороженность.       — Что это? — спросил он голосом, где слышалась хриплая нотка, непохожая на его обычную твердость.       — Снег, — ответила Трисс, пытаясь сохранить наивность, но румянец заливал ее щеки. — Он… искрится. Я… проверила. На твердость.       Он молча смотрел на нее мгновение, потом фыркнул – короткий, резкий звук, больше похожий на выдох изумления, чем смех. Он покачал головой, повернулся и снова начал пробивать тропу, но плечи его уже не были так напряжены.       Они обошли хижину, следов не было. Ни человеческих, ни звериных. Только бескрайняя, непорочная белизна, искажающая расстояния. Надежда найти хоть что-то знакомое таяла с каждым шагом. Лес здесь был незнакомым, чужим. Никаких приметных скал, рек, троп. Только безмолвные снежные дюны и молчаливые деревья-призраки.       Возвращаясь к крыльцу, они увидели его одновременно. У самой двери, в небольшой вытоптанной ямке, свернувшись комочком, дрожа мелкой дрожью, лежал молодой олень. Его большие, темные глаза были полны немого ужаса и истощения. Шерсть покрылась инеем, тонкие ноги подкосились. Он забрел сюда, спасаясь от метели, и не мог идти дальше.       — Бедняга… — вырвалось у Трисс шепотом, полным нежности и жалости. Она сделала шаг вперед, но Эдрик остановил ее жестом.       — Осторожно. Испуганное животное опасно. Но очевидно было, что олень совсем обессилел. Он лишь поднял голову, посмотрел на них влажными, бездонными глазами и снова уронил ее на снег.       Без слов, обменявшись одним значимым взглядом, они начали действовать. Эдрик осторожно подошел сбоку, говоря тихим, успокаивающим голосом бессмысленные слова. Трисс тем временем расчистила путь к двери. Вместе, медленно, осторожно, они подняли легкое, дрожащее тело оленя и внесли его в хижину, устроив на куче старых мешков в углу, подальше от еще теплого очага, но в тепле.       Сидя у очага, куда Эдрик бросил последние щепки от скамьи, они ели скудный завтрак – последние крошки хлеба. Тишина между ними была теперь иной – тяжелой, наполненной невеселыми мыслями.       — Мы заблудились, — твердо сказал Эдрик плоским голосом, смотря в пламя. — Глубоко. Ориентиров нет. Снег скрыл все. Идти наугад в эту глушь… самоубийство. Метель может вернуться в любой миг. — Он поднял взгляд на Трисс. В его глазах читалась суровая правда. — Нам остается только ждать. До весны или до сильной оттепели. Пока снег не сядет хотя бы наполовину.       Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Заточение продлевалось на недели, возможно, месяцы. Надежда исчезла. Но странно – паники не было. Было усталое, горькое принятие.       Вечер третьего дня был самым тихим. Олень спал в углу, его ровное дыхание смешивалось с треском пламени. Они сидели близко – ближе, чем когда-либо. Плечо к плечу, деля последнее тепло огня и последнее одеяло. Страх перед внешним миром отступил, оставив место усталой близости и необходимости говорить.       — Ты никогда не говорил… о своем доме, — начала осторожно Трисс, вглядываясь в профиль Эдрика, освещенный оранжевым светом. — Настоящем. До… всего этого.       Он долго молчал, его пальцы перебирали рукоять ножа, лежавшего между ними на полу.       — Дом… — произнес он наконец, и слово прозвучало горько. — Большой, каменный. Полный людей в блестящих доспехах и шелках. Полный притворных улыбок и шепота за спиной. Полный правил, обязанностей, ожиданий. Клетка из золота и мрамора. — Он глубоко вдохнул. — Я бежал оттуда не только за славой или приключениями. Я бежал от этой клетки. Думал… найти свободу в лесу, в битве. — Горькая усмешка искривила его губы. — Нашел другую клетку. Меньше. Холоднее. Но стены все те же.       Трисс слушала, чувствуя, как ее собственное сердце сжимается от понимания. Она знала это чувство – бегства, поиска места, где можно быть собой.       — А я… боюсь своего дара, — призналась она тихо, почти шепотом, глядя на свою перебинтованную ладонь. — Эта кровь… она не только лечит. Она привлекает их. Как маяк. И каждый раз, когда я ею пользуюсь… я чувствую, как часть меня уходит. Как будто я кормлю что-то темное внутри. Я бегу не только от них. Я бегу от себя.       Тишина после ее слов была глубже метельной. Пламя лизнуло последнее полено – ножку того самого стола. Свет заметался, бросил последние длинные тени.       Эдрик повернул к ней лицо. В его глазах не было страха или отвращения, лишь глубокое, усталое понимание.       — Мы все от чего-то бежим, Трисс, — сказал он тихо. — Или за чем-то. Иногда бегство – единственный способ остаться в живых. Даже если оно заводит в снежную тюрьму.       — Он посмотрел на спящего оленя, на стены хижины, на ее лицо, освещенное догорающим огнем. — Но пока мы дышим… есть шанс. Найти дорогу. Или… построить новый дом. Даже здесь.       Он неловко, почти робко, протянул руку и накрыл ее ладонь своей крупной, шершавой рукой. Не для утешения. Для связи. Для напоминания, что они не одиноки в этой белой пустыне.       Трисс не отдернула руки. Тепло его ладони против ее холодных пальцев было сильнее любого огня. Они сидели так, молча, глядя как последние угли стола превращаются в пепел, ощущая тяжесть неизвестности и хрупкое утешение друг друга. Стены хижины больше не давили. Они стали убежищем. Хрупким, временным, но их собственным. До весны. До оттепели. До того момента, когда снег растает и откроет дорогу – куда-то. А пока… пока было тепло двух ладонь, лежащих друг на друге, и тихое дыхание спасенного оленя в углу.