Там, где рождается тьма II

Они вернулись в замок глубокой ночью. Ветер стих, и снег больше не сыпался — казалось, будто сама зима затаила дыхание, наблюдая, как трое старшекурсников поднимаются по лестничным пролётам, стараясь ступать как можно тише. На восьмом этаже Хьюго вдруг хмыкнул: — Ты это видел? — прошептал он Ирмиде, кивая в сторону Скорпиуса, который шёл впереди, сжимая в кулаке пергамент с рецептом. — Как он их уговорил? Он же просто… стоял и говорил. — Нет, он не просто говорил, — так же шёпотом ответила Ирмида. — Он ещё и слушал. Кентавры это ценят. Они не выносят высокомерия. А Скорпиус… он с самого начала был с ними на равных. И вежлив. — Ну ты видел, как они на него смотрели? Как будто он тоже с неба упал, вместе со своими звёздами! — Хьюго покачал головой. — Если бы я открыл рот, они бы меня копытами затоптали. — Не сомневаюсь, — усмехнулась Ирмида. Скорпиус остановился перед гладкой каменной стеной, прошептал: — Нам нужно место для варки зелья. Тёплое, безопасное. С котлами и спальным местом. Выручай-комната не заставила себя ждать: стена дрогнула, замерцала, и через мгновение перед ними появилась тяжёлая деревянная дверь с металлической ручкой в виде змеиной головы. Скорпиус потянул её на себя. — Заходим. Только осторожно — всё, что тут будет, должно остаться между нами, — тихо сказал он, и они вошли. Комната была просторной, но уютной — с круглыми окнами, через которые видно было звёзды, с деревянными балками на потолке, множеством полок, заставленных банками, склянками и книгами. В углу уже стоял большой котёл, в центре — длинный стол, на котором аккуратно были разложены инструменты. Скорпиус снял мантию, аккуратно повесил её на крючок, подошёл к котлу и зажёг под ним огонь одним движением палочки и выложил все ингредиенты на стол из сумки. — Давайте не шуметь. Это очень тонкая работа. — Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась напряжённая сосредоточенность. — Первые три слоя зелья должны быть абсолютно прозрачными. Если переборщить хоть с одним компонентом — оно станет мутным, и амулеты не впитают нужную магию. Хьюго и Ирмида молча кивнули, устроились на коврах у стены. Хьюго достал из рюкзака несколько шоколадных лягушек, разломил одну пополам и протянул Ирмиде. Та покачала головой, но взяла кусочек. А Скорпиус тем временем уже нарезал серебряные лепестки тончайшими слайсами, бросал их в котёл по одному, каждый раз шепча заклинание на древнегреческом. Над котлом поднимался лёгкий, еле уловимый пар, пахнущий чем-то свежим — как роса в лесу после дождя. — В первый час нельзя ни говорить, ни вмешиваться, — шепнул Хьюго. — Он говорил, что зелье "запоминает" эмоции. Как память в амулете. — Тогда постарайся не думать о своих дурацких шутках, — усмехнулась Ирмида, — а то амулет взорвётся, как бомбочка Уизли. Скорпиус не слышал. Он был весь в работе: измерял точно по капле экстракт лунной росы, растирал метеоритную пыль в ступке, вырезал ножом тонкую полоску из пергамента кентаврового талисмана. В какой-то момент он закрыл глаза и замер — словно слушал, как бьётся магия в самом зелье. — Вот теперь — можно отдохнуть, — сказал он наконец, опускаясь на подушку. — Завтра утром добавлю кору, а через сутки — волос единорога. Потом оно должно настояться два месяца. — А если его кто-то найдёт? — спросил Хьюго. — Никто не найдёт. Комната появится снова, только если я сам захочу. Я всё спрячу. Но до утра… я останусь здесь. Хочу быть уверен, что всё идёт правильно. Ирмида улыбнулась: — Мы тоже останемся. Будем молчать, обещаем. Скорпиус устало улыбнулся в ответ. В комнате становилось всё теплее: огонь под котлом потрескивал, свет от кристалла отбрасывал мягкие отблески на стены, за окнами кружились снежинки, и замок, казалось, дышал во сне. Где-то далеко часы отбили полночь. Скорпиус закрыл глаза. Сегодня они заключили союз со звёздами. Утро в Выручай-комнате наступило незаметно. За окнами бледнел рассвет, снег на подоконнике посерел, а в котле зелье мерцало мягким жемчужным светом. Всё шло как надо. Скорпиус сидел у стола, облокотившись на локоть и разглядывая пергамент. Письмо. Ему не хотелось писать слишком много — но и слишком мало было опасно. Он знал, что любое неосторожное слово может снова открыть ту рану, которую он с таким трудом пытался залечить. "Лили. Надеюсь, ты в порядке. У нас в Хогвартсе всё как обычно, если не считать того, что мы варим зелья, способные отразить тёмную магию, и уговариваем кентавров, чтобы они делились древними артефактами. Впрочем у меня все как обычно. Но ты, наверное, всё это и так понимаешь. Ты всегда знала больше, чем показывала." Он отложил перо, перечитал, потом медленно свернул письмо. Не запечатал. Оставит до вечера. Возможно, не отправит. — Пишешь? — спросил Хьюго, подходя с кружкой чая в руках. Скорпиус чуть улыбнулся, не оборачиваясь: — Да. Просто... письмо, неважно. — Я так и понял, что неважно, — буркнул Хьюго, — раз пишешь на третий листок с утра. Думаешь, она ответит? — Не знаю. — Он опустил взгляд. — Но, если честно, я не ради ответа. — Тогда зачем? Скорпиус пожал плечами: — Просто хочу, чтобы она знала… что я жив. Что я — всё ещё я. И я не сдаюсь. Хьюго молча кивнул. Он понимал. Тем временем Ирмида сидела у окна с тетрадью на коленях. Она зарисовывала созвездия — точнее, те, что Скорпиус вырезал на амулетах. Работала аккуратно, сосредоточенно. Рядом, на полу, лежал маленький мешочек с ингредиентами, ещё не добавленными в зелье. Хьюго сел напротив и какое-то время молча наблюдал, как она водит пером. — Знаешь, — тихо сказал он, — я всё время думаю, когда взрослые узнают. И как сильно на нас разозлятся. — Они не узнают, — не поднимая глаз, ответила Ирмида. — Ты в этом уверена? — Нет. — Она оторвалась от тетради и посмотрела ему прямо в глаза. — Даже если узнают. Уже пора бы привыкнуть к вашим выходкам. Он чуть смутился, отвёл взгляд, потеребил край мантии. — Тебе не страшно? Быть частью всего этого. — Честно, — она мягко улыбнулась. — Каждый день. Но... мне легче, когда мы вместе. И с тобой, и со Скорпиусом. Хьюго кивнул. — А ты знала, что мама хотела, чтобы я стал целителем? — Правда? — удивилась Ирмида. — Ага. А я, идиот, до пятого курса мечтал быть певцом. — Он фыркнул. — Сейчас смешно, правда? Ирмида рассмеялась. Лёгкий, почти невесомый смех. И в нём была та самая вещь, о которой говорил Флоренц. Любовь — как сила, которая не в заклинаниях. Которая делает страх выносимым. Скорпиус поднял взгляд от стола. Он видел, как Хьюго и Ирмида переглядываются, как между ними растёт то, что нельзя измерить словами или оценить баллами на СОВ. Он не сказал ничего — просто улыбнулся. Пусть они ещё подростки. Пусть всё впереди. Но он знал, что каждый из них, несмотря на возраст, уже несёт на себе больше, чем должен был. И если они не сломаются… у этого мира всё ещё есть шанс. Когда Ирмида вернулась в башню Гриффиндора, Скорпиус остался с Хьюго наедине. В комнате стало заметно тише, будто даже стены ждали, что он скажет. — Послушай, Хью, — серьёзно начал Скорпиус, усевшись на край длинной лавки у окна. — Когда всё начнётся… Ты ведь не думаешь брать с собой Ирмиду? Хьюго поднял на него взгляд. Глаза его были тёмные, задумчивые, будто внутри вдруг вспыхнуло что-то более взрослое, чем позволяло его лицо. — Я не знаю, что будет после Хогвартса, Скорп, — честно признался он. — Может, наши пути и разойдутся... Я стараюсь об этом не думать. Но одно знаю точно: после того, что случилось с Элси… я не хочу впутывать Ирмиду. Ни за что. Скорпиус отвёл взгляд. Имя Элси по-прежнему отзывалось болью — тихой, глубокой, почти священной. Казалось, каждый раз, когда кто-то произносил его вслух, в комнате становилось холоднее. — Послушай, Скорп, — снова заговорил Хьюго, чуть тише. — Ты мог бы… научить меня окклюменции? Скорпиус удивлённо посмотрел на него. — Я знаю, что мы будем носить амулеты. Но мне хочется самому уметь контролировать разум. Всё, чему нас учили по Защите от тёмных искусств… это не то. Оно не помогает, когда страх сидит у тебя в голове. Он замолчал, словно боялся показаться слабым, но Скорпиус лишь кивнул. — Хорошо, — сказал он спокойно. — Я попробую. Но будет непросто. Это… как приучить себя не кричать, даже когда всё внутри горит. Хьюго слабо улыбнулся, но взгляд у него был твёрдый. — Я уже понял. Но я должен. Если мы правда собираемся идти до конца... я должен быть готов. Скорпиус коротко сжал его плечо, впервые за долгое время ощущая, что рядом — не просто друг, а человек, на которого он всегда может положиться. Пусть ещё не до конца готовый, пусть испуганный — но настоящий. Скорпиус встал и прошёл к столу, где хранились свитки и книги. Он выбрал один, покрытый выцветшими рунами, и бросил на пол подушку, затем жестом показал Хьюго сесть напротив. — Ложись. Расслабься. Ты должен открыть свой разум… только на мгновение. Хьюго послушно лёг, сцепив руки на животе. — Закрой глаза. И представь, что ты стоишь перед дверью. Твоей. Она может быть любой — из дерева, из стали, из света, неважно. Она — граница. Ты сам выбираешь, кто может её открыть. Хьюго нахмурился. — Я... вижу, по-моему. — Хорошо. — Скорпиус сел на пол рядом. — Теперь я попробую войти. Только постарайся... почувствовать, как это происходит. Где ослабевает защита. Он медленно поднял палочку. — Легилименс. На секунду всё исчезло. Комната, свет, даже тёплый воздух — будто кто-то погрузил их обоих в бездну, полную теней и мыслей. Скорпиус увидел дрожащие образы: лицо Элси, небо над морем, маленький домик с жёлтым ставнем — воспоминания Хьюго, смутные, незащищённые. Он не стал углубляться. Вышел почти сразу. — Всё в порядке. — Голос его был мягким. — Ты хорошо держался для первого раза. Ты пытался, и это главное. Хьюго сел, вспотев, но не от физического усилия — от напряжения внутри. — Я не ожидал, что это так... близко. Словно ты был у меня в голове, как второе «я». — Это и есть самое страшное, — кивнул Скорпиус. — Поэтому и важно научиться защищаться. Он встал, прошёлся по комнате и заговорил после долгой паузы: — Мы можем тренироваться каждый вечер. До конца года. А потом — как получится. Но это займёт время. Окклюменция — не заклинание, Хью. Это способ думать. Хьюго выдохнул и кивнул. — Спасибо. Я правда хочу быть готов. — Я тоже, — тихо сказал Скорпиус. — Потому что когда всё начнётся… — он замолчал. — ...мы должны быть готовы. Все трое. — Хьюго взглянул на дверь, за которой давно скрылась Ирмида. — Иначе... не имеет смысла. Скорпиус подошёл к котлу и глянул на зелье. Тот едва светился, как звёзды за окном. — Спокойной ночи, Хью. Завтра продолжим. — Спокойной, Скорп. Они оба понимали, что сна почти не будет. Но хотя бы эта ночь была их.

***

Так пролетели две недели. Скорпиус по-прежнему разрывался между тренировками со Снеггом, квиддичем, уроками и подготовкой к ЖАБА. Каждый день он посвящал хотя бы полчаса Хьюго, упорно — хоть и пока безрезультатно — обучая его окклюменции. На прошлой неделе он наконец решился написать Лили. Письмо вышло сухим, почти официальным, и, как он и ожидал, ответа так и не пришло. Он старался держать мысли о ней подальше, но в последнее время всё чаще видел её во сне — и просыпался с глухим, тянущим ощущением потери. Учёба становилась всё тяжелее, домашние задания накапливались, а свободное время таяло. В один из таких вечеров, в четверг, после ужина, Скорпиус вернулся в спальню мальчиков. В полумраке лампы над его кроватью он заметил Брайна, который сидел, развалившись на подушках, и читал газету. Это была не Ежедневный пророк — слишком яркие, плотные буквы, и странный блеск заголовка. — Скорп… — тихо позвал Брайн, поднимая глаза. В его голосе звучала едва заметная настороженность. — Взгляни-ка. Он протянул газету. На обложке золотистыми буквами значилось: La Gazette des Sorciers — «Газета волшебников». Под заголовком — крупным шрифтом: Эксклюзивное интервью с Альбусом Северусом Поттером. Скорпиус замер. На главной странице он увидел чёткое, почти портретное фото: Альбус, сидящий в высоком кожаном кресле, в чёрной мантии с высоким воротником, застёгнутой на массивную золотую пряжку. Волосы аккуратно уложены, тёмные пряди подчёркивали бледность кожи; взгляд — чуть надменный, тяжёлый. Он словно стал старше не на год, а на десятилетие. Черты лица заострились, линии скул стали резче. Скорпиус медленно опустился на край своей кровати, держа газету так, словно она могла обжечь. Перевернул страницу. — Откуда это у тебя? — спросил он негромко, не отрывая взгляда от бумаги. — Не знаю, — пожал плечами Брайн. — Лежала у меня на кровати, когда я пришёл. Тут всё на французском… Я ничего не понял. — Это поправимо, — тихо сказал Скорпиус. Он достал палочку, провёл кончиком по краю страницы, и печатные строки дрогнули, словно от ветра, а затем медленно поплыли, перетекая в знакомые английские буквы. «Эксклюзивное интервью с Альбусом Северусом Поттером» Под ним — фотография, от которой у Скорпиуса невольно сжалось сердце. Волосы аккуратно уложены, взгляд прямой, чуть надменный, как у человека, привыкшего, что его слушают. Он не улыбался, но в тёмно-зелёных глазах светилась та особая уверенность, которую не спутаешь ни с самодовольством, ни с показным хладнокровием. ** — Мистер Поттер, — начал корреспондент La Gazette des Sorciers, — Вы стали самым молодым человеком, чьё имя сегодня обсуждают на международных магических советах. Вас называют опасным идеалистом, революционером, даже наследником Гриндевальда. Как вы сами себя определяете? — Я не определяю себя вовсе, — ровно ответил Альбус. — Слова — это ярлыки. Люди любят навешивать их на тех, кого боятся или не понимают. Я же всего лишь делаю то, что считаю правильным. Я вырос в мире, где маги вынуждены прятаться, вечно оправдываться за то, что родились другими. И однажды понял: так продолжаться не может. — Ваш отец, Гарри Поттер, — человек, олицетворяющий победу над Волан-де-Мортом. Вы ведь выросли в тени его имени. Это повлияло на ваш выбор? — Конечно. — Альбус слегка усмехнулся. — Жить в тени легенды — это как пытаться дышать в комнате, где слишком мало воздуха. От меня ждали, что я буду копией отца. Но я не он. И никогда им не буду. У нас разные цели. Отец боролся за сохранение того мира, который знал. А я борюсь за создание нового. — И всё же — семья. Что с вашими отношениями сейчас? — Мы давно поняли, что говорим на разных языках. — "Голос Альбуса оставался спокоен, но за этой спокойностью ощущалась стальная решимость." — Я уважаю своих родителей, но уважение не обязывает идти их дорогой. Иногда, чтобы построить будущее, нужно отрезать себя от прошлого. — Ваша мантия сегодня украшена знаком Феникса. Это дань памяти Дамблдору? Вы были с ним знакомы? — Дамблдор умер, когда мне было семь лет. — "В голосе не было ни тени сентиментальности." — Я помню его плохо. Но я знаю его историю. Я знаю, что он тоже мечтал об ином мире, в котором маги не прячутся. Он просто не решился довести свою идею до конца, предпочтя безопасность должности директора. Это его выбор. Мой — другой. — Вы упомянули «иной мир». Откуда в семнадцать лет такая уверенность, что именно вы можете его построить? — Это не вопрос возраста. Это вопрос воли. — Альбус чуть подался вперёд, и даже на фотографии чувствовалось, как он в этот момент захватывает внимание собеседника. — Я с детства видел несправедливость: магловский мир сильнее числом, магический — богаче силой, но мы живём так, будто должны просить разрешения существовать. История Гриндевальда показала мне, что можно действовать. Я не принимаю его методы, но идея... идея была верна. Я лишь избавил её от жестокости и хаоса. — Вас обвиняют в попытке подчинить маглов. Это правда? — Глупости. — Альбус откинулся в кресле. — Я не хочу подчинять — я хочу направлять. Маглы умеют строить государства, но они часто губят себя войнами, жадностью и страхом. Маги способны быть для них тем, чем разумный капитан является для корабля. Я не собираюсь затопить корабль, я хочу провести его через шторм. — Многие скажут, что это всё же форма власти... — Любая власть — это форма ответственности. — На губах Альбуса мелькнула лёгкая улыбка. — Вопрос лишь в том, кто будет нести её — те, кто сжигает мир ради выгоды, или те, кто способен его удержать от падения в бездну. — И последний вопрос, мистер Поттер: что вы скажете тем, кто боится вас? — Пусть боятся. — Он посмотрел прямо в объектив, и Скорпиусу показалось, что этот взгляд прожигает страницу. — Страх — это начало понимания. А понимание — первый шаг к тому, чтобы встать рядом со мной. ** Скорпиус задержал взгляд на последней строчке, будто надеялся, что слова растворятся в бумаге, если смотреть достаточно долго. Но они лишь сильнее врезались в память, каждый слог будто произносился голосом Альбуса — тем самым, который он помнил ещё с Хогвартса: низким, немного насмешливым, но теперь обрамлённым уверенностью взрослого человека. — Ну и?.. — осторожно спросил Брайн, чуть подался вперёд. Скорпиус аккуратно сложил газету и положил её на тумбочку, словно это был не просто печатный лист, а артефакт, способный обжечь. — Он... — начал он, но замолчал. В горле стоял ком, а в висках тихо стучала кровь. — Он говорит как... как человек, который уже выиграл. Брайн нахмурился: — И что, по-твоему, он выиграл? — Сердца. — Скорпиус поднял на него взгляд. — Если даже я, зная, что он натворил... если даже мне приходится бороться с тем, чтобы не согласиться хоть на миг... Представь, что будет с теми, кто его не знает. Брайн криво усмехнулся, но в глазах мелькнула тревога. — Ну, он точно умеет подать себя. Даже я, чёрт побери, чуть не кивнул. Скорпиус откинулся на спинку кровати, закинул руки за голову и прикрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыло лицо Альбуса — теперь уже не школьника, а юноши, восседающего в кресле, как на троне. «Пусть боятся». Слова отдались холодом в груди. Скорпиус понял, что боится не за себя. Боится за то, что однажды Лили — или кто-то из тех, кого он любит — услышит этот голос и поверит. — Это плохо, Брайн. Очень плохо, — тихо сказал он. — И боюсь, что скоро станет хуже.

***

Скорпиус, сжимая газету так, что края помялись, быстрым шагом направился к кабинету директора. Коридоры были почти пусты — редкие силуэты студентов тянулись к своим гостиным, а факелы на стенах бросали длинные колеблющиеся тени. За окнами бушевал ветер, гоняя по чёрному небу клочья облаков, и замок, казалось, дышал вместе с ним — тяжело, настороженно. Он постучал. — Войдите, — отозвался глубокий, сдержанный голос. Снегг сидел за своим столом, окружённый привычным полумраком, в котором серебристые отблески ламп вспыхивали на флаконах с зельями и перьях гусей. Его взгляд сразу упёрся в газету в руках Скорпиуса. — Предположу, что это не «Ежедневный пророк», — сухо заметил он. Скорпиус положил газету на стол, разворачивая её на первой полосе. Фотография Альбуса словно ожила при свете ламп — тот чуть наклонил голову, его губы изогнулись в лёгкой полуулыбке, и он посмотрел прямо на Снегга. Директор приподнял бровь. — Полагаю, вы уже прочли. — Да. — Скорпиус опустился в кресло. — И я не знаю, что хуже: то, что он это сказал... или то, что я едва не согласился с ним. Снегг взял газету, пробежал глазами первые строки и откинулся в кресле. — Именно это и делает его опасным. Не проклятия, не союзники. Слова. — Он постучал пальцем по заголовку. — Гриндевальд был мастером этой игры. Полагаю, Поттер младший учился у достойного наставника. — Он говорит про справедливость, про мир, в котором маги больше не будут прятаться. — Голос Скорпиуса дрогнул. — Но ведь это ложь. — Ложь, замешанная на правде, — тихо сказал Снегг. — Самая трудная для распознавания. Скорпиус замолчал, всматриваясь в строгие черты директора. В глубине глаз Снегга сверкнуло что-то — не гнев и не презрение, а скорее понимание, как будто он видел перед собой повторение давно пройденной истории. — Что мне делать? — спросил Скорпиус. — Учиться, — ответил Снегг после паузы. — И помнить, что защита — не всегда в щите. Иногда она в умении не шагнуть туда, куда вас пытаются заманить. Он вернул газету. — Оставьте. Я... изучу её подробнее. Скорпиус встал. — Вы думаете, он придёт за мной? — Думаю, он уже пришёл, — сказал Снегг, глядя на фотографию, где Альбус всё так же сидел в кресле, чуть склонив голову и будто ожидая ответа.

***

Через два дня после первой статьи, на завтрак Скорпиусу сова принесла газету, в которую был аккуратно вложен свёрнутый лист. Не «Ежедневный пророк» и даже не французская «Gazette des Sorciers», а плотная, шершаво-шелестящая бумага международного магического издания — "The Wizarding Times". Заголовок на передовице пульсировал крупными, бросающимися в глаза буквами: "АЛЬБУС СЕВЕРУС ПОТТЕР: БУДУЩЕЕ МИРА В НАШИХ РУКАХ" Под ним была фотография, сделанная, похоже, в тот же день, что и для французского издания, но здесь ракурс был иной: Альбус сидел, опершись локтями на подлокотники кресла, и его взгляд был устремлён прямо в объектив. Выражение лица — спокойное, уверенное, и в то же время в нём чувствовалось что-то такое, от чего у Скорпиуса в животе неприятно сжалось. Он развернул страницу. Интервью занимало три полосы, и уже по первым строкам было ясно, что это — куда более полная и опасная версия его слов. ** Корреспондент "The Wizarding Times" — Элеанора Фэйрбэнкс беседует с Альбусом Северусом Поттером Фотографии: Лайонел Гриффитс. Элеанора Фэйрбэнкс: Альбус, в нашей предыдущей публикации в британской независимой прессе вы говорили о переменах, которые считаете необходимыми. Сегодня я бы хотела коснуться более личных тем. Начнём с Хогвартса. Что для вас значила школа? Альбус Поттер: Хогвартс был моим домом… и одновременно моим первым разочарованием. Домом — потому что я рос в его стенах, впитывал знания, учился видеть магию во всём. Разочарованием — потому что за его стенами учили прятаться. Нас наставляли, что маглы — "другая часть мира", и наша задача — не пересекаться. Но когда стены рушатся, а мир горит, прятаться становится предательством. Элеанора: Вы упоминали войну с маглами. Вы принимали в ней участие. Но Британия наградила вас лишь Орденом Мерлина третьей степени — за спасение Хогвартса, а не за военные заслуги. Как вы к этому относитесь? Альбус: Это показатель того, насколько слепа нынешняя власть. Они видят в моих действиях эпизод — я вижу стратегию. Да, я спас Хогвартс. Да, я остановил премьер-министра лично и уничтожил заглушающие магию устройства. Но для Министерства это "не укладывается в рамки подвига", потому что я действовал не по приказу. Это ещё раз доказывает, что система боится тех, кто мыслит иначе. Элеанора: Вы говорите о маглах с осторожностью. Вы считаете их врагами? Альбус: Нет. Маглы не враги. Они жертвы своей природы. Они родились без магии — и это не их вина. Можно только сочувствовать тем, кто никогда не почувствует в пальцах силу заклинания, не узнает, каково это — изменить мир одним движением руки. Каждый волшебник — избранный по праву рождения или таланта. Но маглы опасны, потому что их изобретательность уже однажды позволила им заглушить магию. Если им удастся повторить это в большем масштабе, нас может не спасти никакое колдовство. Элеанора: Что вы предлагаете? Альбус: Пока магия — наше преимущество, мы должны использовать его, чтобы объединить волшебников по всему миру. А когда придёт время, поставить во власть маглов тех, кто будет служить интересам магического мира. Не через войну. Через влияние, образование, через незримую нить, связывающую нас с их политикой. И однажды, когда оба мира будут готовы, мы перестанем прятаться. Элеанора: Звучит как… революция. Альбус (улыбается): Революция — слово, которое пугает. Я предпочитаю "созидание". Дамблдор мечтал об этом, но у него не хватило смелости довести всё до конца. Он остался в школе. Я — нет. Элеанора Фэйрбэнкс: Давайте поговорим о семье. Ваш отец — Гарри Поттер. Для многих он символ победы над Волан-де-Мортом, живое воплощение победы добра. Вы гордитесь тем, что носите его фамилию? Альбус Поттер: Мой отец — герой, и я это признаю. Но героизм не делает человека непогрешимым. Мы с ним слишком разные. Он всегда верил, что мир можно сохранить, не меняя его. Я же вижу, что сохранение — это медленная смерть. Мой путь — не поклоняться прошлому, а строить будущее. Я уважаю его, но не следую за ним. Элеанора: Вас назвали в честь Альбуса Дамблдора. Вы когда-то его встречали? Альбус: Лишь однажды. Мне было семь лет, и я почти не помню деталей. Помню, что он был спокоен, как утро перед бурей. Мой отец говорил, что Дамблдор был мудрейшим волшебником своего времени… но он спрятал свою мечту о новом мире за стенами школы. Я восхищаюсь им, но я не повторю его ошибок. Элеанора: Вас часто сравнивают с Геллертом Гриндевальдом. Не обижает ли вас это? Альбус (после короткой паузы): Гриндевальд видел дальше других. Он осознавал, что магия — это ответственность, а не только дар. Да, его методы были жестоки. Да, он не щадил тех, кто мешал. В этом я с ним не согласен. Но его идея о том, что волшебники должны вести мир, а не прятаться от него, — верна. Это понимал и Дамблдор. Просто он выбрал путь тишины, а я выбираю путь действия. Элеанора: Что именно вдохновило вас на то, чтобы "идти до конца"? Альбус: Моё детство. Я рос, слыша истории о подвигах, но видел вокруг страх. Страх быть узнанным маглом. Страх использовать магию на улице. Страх сказать правду о том, кто ты есть. Я устал видеть, как мы живём, будто нас не существует. И когда в мои руки попала история Гриндевальда, я понял: сила без цели — пустота. Элеанора: Вас обвиняют в том, что вы хотите подчинить маглов. Альбус: Это ложь. Я хочу дать им шанс жить в мире, который мы сможем построить. Маглы не враги, но и не равные нам. Это факт, от которого нельзя бежать. Их мир держится на технологиях, и в один момент они могут найти способ уничтожить наше преимущество. Если мы не займём ключевые позиции в их власти сейчас, потом будет поздно. Элеанора: Вы говорите как политик, а вам всего семнадцать. Альбус (улыбается уголком рта): Возраст — не мерило зрелости. Бывают те, кто в сорок всё ещё боится действовать. Элеанора: Как вы видите мир через двадцать лет, если ваши идеи воплотятся? Альбус: Два мира — магический и немагический — будут существовать открыто. Маги займут ведущие позиции в науке, политике, медицине, образовании. Не как скрытые советники, а как признанные лидеры. Маглы будут знать, что мы — не угроза, а гарантия порядка. И это будет мир без страха. Элеанора Фэйрбэнкс: Ваш отец — заместитель министра магии, бывший глава аврората. Ваш брат зять — министру магии. Ваш дядя — глава отдела магических происшествий и катастроф, а так же советник министра магии. Все они, включая старшего брата и сестру, открыто отвернулись от вас. Почему? Альбус Поттер: Потому что я перестал быть удобным. Когда твои слова не укладываются в старую картину мира, тебя объявляют угрозой. Они боятся не того, что я сделаю, а того, что я окажусь прав. В Британии меня назвали преступником, разослали мои портреты в международный розыск — всё потому, что я не согласен жить по их правилам. Элеанора: Но это ваша семья. Вы скучаете по ним? Альбус (приподнимает бровь): Скучать — значит ждать, что всё вернётся как прежде. А я знаю, что этого не будет. У меня было детство с матерью, с отцом, но то, что я делаю, важнее личных воспоминаний. Любовь к семье не должна быть цепью. Элеанора: А всё же… вы гордитесь успехами старшего брата? Джеймс Поттер недавно привёл британскую сборную по квиддичу к победе на чемпионате в Швейцарии. Альбус (сдержанно улыбается): Джеймс всегда был хорош в квиддиче. Это его путь. Я рад, что он нашёл себя. Мы просто идём разными дорогами. Элеанора: Сегодня с вами на встречу пришла молодая ведьма. Могу ли я спросить, кто она? Альбус: Никки. Моя спутница и союзник. Она разделяет мои взгляды и готова идти до конца. Я ценю в людях верность. Элеанора: А что насчёт ваших друзей детства? Все ли они пошли за вами? Альбус (медленно): Нет. И это нормально. Не каждый готов переступить через страх. Некоторые остались в том мире, который я хочу изменить. Я не злюсь на них. Я просто знаю, что однажды они поймут, зачем я это делал. Элеанора: Но вы теряете их сейчас. Альбус: Иногда, чтобы построить мост, нужно сначала разрушить берег. ** Скорпиус дочитал последнюю строчку, и взгляд его невольно метнулся через зал. За длинным столом Гриффиндора, чуть в стороне от оживлённой кучки третьекурсников, сидел Хьюго. Он не улыбался, не жестикулировал, не спорил — просто смотрел на него, спокойно и пристально, будто пытаясь угадать, что творится у него в голове. Скорпиус опустил глаза, но тут же поднял их снова, на этот раз к преподавательскому столу. Там, в своём неизменно строгом чёрном одеянии, директор Снегг склонился над свежим выпуском, и острые, почти бездвижные черты лица напоминали выточенную из мрамора статую. Он тоже читал ту же статью. — Он что, всю прессу с разных стран собрал? — буркнул рядом Брайн, откладывая газету на стол так, что та мягко шлёпнулась о белую скатерть. — Похоже на то… — рассеянно ответил Скорпиус, всё ещё наблюдая за Снеггом. В следующую секунду в зале произошло странное. Сначала один газетный лист дрогнул, будто от порыва ветра, затем другой… и вдруг, почти одновременно, все газеты, что держали в руках ученики, вспыхнули бледно-жёлтым пламенем. Огонь был бесшумен, но мгновенный — всего несколько секунд, и от бумаги осталась лишь лёгкая серая пыль, осевшая на столы. Скорпиус резко поднял голову. У преподавательского стола стоял Снегг — прямая спина, палочка поднята на уровень плеча. Его глаза пробежались по залу быстрым, ледяным взглядом. — Отныне, — произнёс он ровно, без лишней интонации, но так, что в зале стало почти тихо, — все письма, вся пресса и любая почта будут тщательно проверяться. Он опустил палочку и, не торопясь, вышел из Большого зала. За ним на мгновение потянулся запах горелой бумаги, а в головах многих учеников — немой вопрос, на который никто не решился ответить.