Там, где мост перекинут верно

Он открыл глаза с трудом. Веки слиплись, и пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем очертания комнаты прояснились. Голова гудела, горло царапало от перенапряжения, а всё тело ныло, будто по нему прошёлся пресс. Сначала он не понял, где находится: пыльный потолок с паутиной в углах, треснувшая балка, сероватый свет, просачивающийся сквозь щели в ставнях. Под спиной — продавленный матрас с торчащей пружиной, давящей в бок. Визжащая хижина. Холодно. Он приподнялся на локтях. Мышцы отозвались болью, особенно плечи и руки — как после долгой драки. На мгновение в затуманенном сознании всплыло что-то неясное: карие глаза, снег, крик. Женский. Он резко выдохнул и сел. Кровь прилила к вискам, и голова закружилась. Римус опустил взгляд — под ногтями тёмно-бурая засохшая корка, кожа на ладонях в мелких царапинах. Пальцы дрогнули. Он машинально попытался стереть пятна, но только размазал грязь. — Тс, он проснулся, — раздалось из угла комнаты. Голос был тихий, но он всё равно вздрогнул. Повернул голову — в полумраке у стены стояли Сириус и Джеймс. Они выглядели усталыми и взлохмаченными, но наверняка куда живее, чем он сам. Сириус вертел в пальцах палочку, Джеймс рассеянно перебирал бахрому на шарфе. Римус моргнул, растерянно переводя взгляд с одного лица на другое. Мир медленно вставал на место, но образы упорно не складывались в смысл. Сириус, видимо, заметив, как у него дрогнули губы, шагнул ближе: — Римус, стоп. Только не паникуй, ладно? Всё нормально, — произнёс он, слегка приподняв руку в успокаивающем жесте. Но ничего нормально не было. Звук голоса резко ударил по ушам, и от этого стало только хуже. Римус глубоко втянул воздух, но грудь сдавило тисками рёбер. Его затрясло. Мозг будто горел, не находя опоры. — Что... — выдох сорвался. Он сглотнул, ощутив боль в горле, и заставил себя договорить: — Что произошло? Сириус присел на край кровати, оперев локти на бёдра, и провёл по волосам, смахивая пряди назад. Джеймс подошёл следом, осторожно переступая по скрипучему полу. Комната показалась теснее, и Римус почувствовал, как холод из щелей в ставнях пробежал по спине. — Сегодня ночью… — Сириус замялся, глядя прямо на него, — получилось так, что ты… ты вроде как напал на Амелию. Римус ощутил застывающий на собственном лице ужас, а тело, кажется, оцепенело. Он не мог пошевелиться. Совсем. Взгляд застрял на запёкшейся бурой корке под ногтями, как на замершем мгновении чужой боли. — Но спокойно, — продолжил Сириус громче и настойчивее, — все живы и относительно целы. Она… просто пошла за нами, потому что… — он бросил быстрый взгляд на Джеймса, словно сверяя заготовленный план речи, — ну… не дождалась тебя в библиотеке, а потом случайно нас увидела. Всё было нормально, ты обратился, но когда мы вышли из хижины… ну, как обычно… ты её, видимо, учуял. Мы не сразу поняли, куда ты ринулся, и ты успел… ну... найти её в лесу и… немного ранить. Но! Ты её не укусил. Она не… не заразилась. Мы с Джеймсом вовремя тебя отвлекли и оттянули подальше, пока Питер отнёс её в замок. Она потеряла сознание, так что… Слова вваливались в голову раскалённой лавиной. Образы, всё ещё смазанные, запульсировали сильнее: холодный свет луны на ветвях, искривлённые тени деревьев, её истошный крик, звук разрывающихся под когтями сухожилий. Тошнота резко подкатила к горлу, внутри всё задрожало, и разум, похоже, отказал. Он вскочил с кровати. Мышцы плеч, спины и рук затрещали, но боль уже не ощущалась. Тело само двинулось к сумке с одеждой, пальцы хватали ткань, поспешно расплавляли её, застёгивали пуговицы, натягивали штаны и свитер, не разбирая деталей. — Римус, остановись, — раздался голос Сириуса. — Мы уже были у неё, ничего серьёзного не произошло. Да она толком ничего и не поняла. Всё не так ужасно, как кажется, правда. — Слушай, — добавил Джеймс, шагнув ближе, — Сириус прав. Мы всё равно сказали, что ты ещё болеешь, решили дать тебе отоспаться. Лучше придёшь в себя, обсудим детали истории позже… Но Римус их не слушал. Он натянул ботинки, судорожно завязав шнурки, не поднимая головы. Половицы заскрипели под ногами, эхом растягиваясь по полупустой хижине. Сириус осторожно поднялся с кровати, приблизившись, но Римус, не сбавляя темпа, обошёл его и направился к выходу. Взгляд метался по мебели, размывая контуры: стол, покосившиеся шкафы, старый рояль, потрёпанная временем кровать. Всё сливалось в полуосознанные пятна, пока разум лихорадочно пытался подавить ощущения, выплывающие из памяти: голод, запах чужого страха, звуки сдавленного ужасом дыхания среди голых крон, тепло свежей крови. Внезапно он почувствовал твёрдое, останавливающее прикосновение к плечу и медленно обернулся, сжав губы. — Римус… не делай глупостей, — с нажимом произнёс Сириус. — Давай лучше притормозим. Он посмотрел на руку друга, не жёсткую, но уверенную. Пальцы невольно стиснулись в кулак, а язык отрезал: — Сириус… Отпусти. Тот замер, сдвинув брови, а глаза внимательно скользнули по лицу Римуса, видимо, фиксируя тон. Затем он всё же неторопливо убрал ладонь. — Ладно… — выдохнул он. — Но я прошу тебя, не наговори ничего лишнего. Мы с Джеймсом уже… Римус даже не дослушал. Он резко развернулся, шагнул к лестнице и стал спускаться вниз, ступень за ступенью. Плечи подрагивали, дыхание учащалось, а хижина постепенно осталась позади: холодный воздух, скрипящие ставни и настороженные взгляды друзей растворились в тени.

***

Коридоры были полупусты. Завтрак уже начался: ученики стекались к Большому залу, но здесь, на верхнем этаже, мелькали лишь редкие, незнакомые силуэты, быстро исчезающие за поворотами. Римус шёл быстро, пытаясь не думать ни о чём и удерживать внимание прямо перед собой, пока тело инерционно двигалось к больничному крылу. Он почти достиг цели, когда взгляд снова случайно скользнул на руки. Пальцы ещё дрожали, под ногтями блестела засохшая корка, а бурые разводы казались ярче в свете факелов. Сжав кулаки, он резко свернул в ближайший туалет. Дверь тихо захлопнулась за спиной. Римус подошёл к ряду умывальников, слегка склонился и открыл воду, стараясь не смотреть в зеркало. Не смотреть никуда. Не замечать, как красные полосы стекают с пальцев, каплями падая на холодную фарфоровую поверхность, оставляя тёмные разводы. Некоторое время он так и стоял, неподвижно, наблюдая за струящейся водой. Но затем всё же нехотя поднял глаза к зеркалу. Это было тяжело — отражение оказалось болезненно красноречивым: глаза — загнанные и покрасневшие, с темными кругами под ними; лицо — худое и измождённое; волосы растрёпаны, липкие от пота и грязи. Он выглядел… плохо. Очень плохо. Опустив взгляд, он набрал в ладони холодной воды и судорожно умыл лицо, приглаживая пряди. Капли сбегали по запястьям, брызги попадали на плитку, растекаясь неровными пятнами. Ещё несколько минут он стоял, ощущая на коже ледяную влагу и прикусив губу изнутри, чтобы унять дрожь. Закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Открыл. Перекрыл поток воды. И, оставив за спиной собственное отражение, решительно шагнул обратно в коридор. Вскоре перед ним выросла дверь больничного крыла. Ранний свет, преломляясь через расписные витражи, разливался по полу и стенам разноцветными узорами, бликуя на тёмном сером камне. Внутри было тихо: ни шороха, ни голосов, ни шагов. Сквозь стекло он улавливал привычные запахи: смесь травяных настоев, резкий аромат многочисленных зелий и запах свежих перевязочных бинтов.  Он замер на мгновение, коснувшись прохладной дверной ручки, чувствуя шероховатость металла под пальцами. Секунда. Другая. Вдох. Выдох. И руки толкнули створки, впуская его внутрь. Римус переступил через порог, заставляя ноги двигаться вперёд. Сделал несколько шагов — и невольно остановился. На одной из коек дремала Амелия. Лазарет был пуст, и это мгновенно делало её единственным центром комнаты. Лицо было бледное, брови слегка нахмурены, несмотря на сон. Она обхватила руками одеяло и подтянула его к груди, словно возводя маленький барьер между собой и остальным миром. Несколько секунд Римус просто смотрел, болезненно выхватывая детали в её хрупкой фигуре: плечи приподняты, пальцы сжаты в слабый кулак, ноги согнуты под покрывалом, но одна лежит как-то неестественно. Он уже повернулся было, чтобы незаметно отойти в коридор, дав ей время проснуться, как услышал скрип — тихий, но отчётливый — своих ботинок по плитке. Амелия приоткрыла глаза. — Римус? — полусонно произнесла она. Римус повернулся обратно к ней, перехватывая дыхание. — Да… — выдавил он, но голос вышел слишком сиплым. Он прочистил горло и уже увереннее произнёс, подходя ближе: — Да. Я просто решил зайти, хотел навестить тебя и… Амелия меж тем уже медленно выпрямилась, сев на кровати. Лёгкая морщинка скривила брови, видимо, от боли, но на губах заиграла полуулыбка: — Да не стоило, — мягко перебила она. — Мне ребята сказали, что ты сильнее разболелся после вчерашнего. Я же всё равно никуда бы не сбежала. Он вслушался в её ироничную усмешку, но сил на ответную не нашлось. Взгляд скользнул в сторону, к полке с перевязками, к небольшой колбе с зелёной жидкостью на подоконнике и, наконец, к старому стулу рядом с кроватью. Он заставил себя снова поднять глаза, осторожно присесть, и, насколько возможно, спокойно произнёс: — Да нет, я… я всё равно уже сам встал и хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, узнать, как ты себя чувствуешь. — Ну я... да у меня всё нормально, правда, — ответила Амелия после небольшой паузы. — Ну… насколько может быть, конечно. Она снова попыталась небрежно улыбнуться, словно говорила о простуде, и посмотрела в сторону витражного окна, где мифическая целительница с переливчатым кувшином осторожно орошала фиолетовые акониты, отбрасывая причудливые блики на подоконник. — Мадам Помфри сказала, что я, видимо, в рубашке родилась, — её пальцы нащупали край одеяла, машинально теребя складку. — А если подумать… сама виновата. Так что… чего уж. Слова отразились в нём мгновенным болезненным спазмом. Сама виновата. Звон разлетелся по сознанию рваным эхом, а все мысли, казалось, вытекли вслед за ним. Он даже не сразу понял, что ответил: — В смысле… сама виновата? Амелия вернула взгляд обратно на него, а в лице мелькнуло лёгкое, смущённое удивление. — Оу… — она моргнула. — А тебе Сириус с Джеймсом не рассказали? Я просто… я подумала, что ты уже всё знаешь. Римус сглотнул, ощущая, как гортань зацарапало изнутри. Несколько секунд он молчал, но потом всё же едва заметно покачал головой. Амелия, вероятно, уловив немое ожидание, неловко поправила подушку за спиной и, слегка запинаясь, начала: — Ну, я… в общем, я ждала тебя в библиотеке. Ну, как обычно, — на миг в тоне проскочила привычная лёгкость, но сразу исчезла. — Только ты всё не приходил, и я подумала, может, ты сильнее заболел… или ещё что-то… случилось… — она запнулась, опустила глаза и провела ладонью по одеялу. — В общем, я решила всё-таки немного посидеть, ну, знаешь, чтобы не отставать по программе, или… вдруг ты просто сильно опаздываешь, — она тихо усмехнулась, как бы над собой. — А когда я уже возвращалась в гостиную... — Амелия, прости меня, — невольно сорвалось с губ. Голос прозвучал слишком резко для стерильной тишины лазарета. — Я должен был сказать, что... — Римус, не надо, — перебила она спокойно, с удивительной твёрдостью в интонации, посмотрев прямо на него. — Сириус мне уже всё объяснил. Она снова отвела взгляд, а губы дрогнули в слабой улыбке. — Ну… я бы слукавила, конечно, если бы сказала, что совсем не расстроилась… — добавила, немного задумавшись. — Но, знаешь... когда чуть не умираешь посреди Запретного леса, обиды как-то быстро выветриваются. Она усмехнулась. Римус застыл. Под ложечкой скользнул холод. — А что... — произнёс он сдавленно. — Что именно Сириус тебе объяснил? — Ну, — вздохнула она, наклоняя голову, — что ты забыл о запланированной вылазке в Хогсмид и не предупредил меня. А они набросились на тебя так, что о нумерологии ты вспомнил только на полпути в деревню, когда уже было поздно. Поверь, Сириус очень красноречиво описал, как ты «выел им все мозги, закусив ими свои собственные» — цитирую дословно. Конечно, лучше бы ты вспомнил заранее, но, Римус... — она на секунду запнулась и мягче добавила: — Учитывая твоё состояние последнее время... В общем, всё в порядке. Он кивнул. Просто чтобы обозначить реакцию. Всё в порядке. Фраза звучала слишком привычно, как заклинание от головной боли. Он уже знал её механизм: произнесёшь — и можно продолжать делать вид, что не рассыпаешься на глазах. Только вот там, где должно было отпустить, наоборот всё стиснулось до хруста. Потому что на самом деле ничего «в порядке» не было. Не было даже попытки быть. Но, казалось, все вокруг торопливо заделывали прожжённую им дыру, и делали это так ловко, что разрушение не имело другого выхода, кроме как вернуться обратно. В него самого. Амелия же, видимо, приняв его кивок за общее вежливое согласие забыть изначальную причину происшедшего, слегка кивнула сама себе и продолжила: — Ну так… на чём я остановилась? — пробормотала она, вновь нащупывая нить рассказа. — Да, в общем, когда я уже возвращалась в гостиную, я увидела вас издалека. Ну и… решила... догнать и спросить, почему ты не пришёл. Не очень разумно, я понимаю, — она неловко усмехнулась, — но… я пошла за вами на улицу, потом потеряла из виду и, сама того не заметив, дошла до границы Запретного леса. Она вдруг замолчала, словно мысли на несколько секунд убежали в сторону, но затем всё же продолжила: — В общем, я пыталась вас найти, а потом, когда уже решила вернуться, на меня вышел большой зверь. Я не очень разбираюсь, — она поёжилась, — но Макгонагалл сказала, что это, вероятно, дикий варг, забредший с севера. Или нечто вроде. А дальше… дальше я мало что помню. Он распорол мне ногу, и, видимо, отвлёкся, или его что-то спугнуло. Сириус сказал, что вы услышали крики и нашли меня уже одну, без сознания. Ну и отнесли в лазарет. Римус молчал. Не перебивал. Не кивал. Заплатки продолжали натягиваться на безразмерные прорехи, усиливая внутренний пустой треск. А Амелия, вероятно, прочитав повисшую тишину по-своему, слегка наклонилась вперёд: — Ты только не переживай, ладно? — тихо добавила она. — Я уже сказала ребятам, что объяснила всё Макгонагалл. Что мол сама сбежала и доковыляла на адреналине до гостиной, где вы мне и помогли. Она думает, я просто проиграла подругам спор и решила доказать что-то глупое. Не слишком лестно, конечно, но… мне не хотелось, чтобы вам досталось. Вы ведь, в конце концов, меня спасли. Он посмотрел на неё. На бледное лицо, утопающее в стерильной белизне больничного крыла. На мягкие веснушки, едва заметные на переносице. На карие глаза, в которых дрожала искренняя тревога за них. За его состояние. На эти простые слова — «спасли». Так легко, будто это не требовало уточнений. Будто он — не тот самый зверь, от которого её и надо было спасать. — Амелия… — голос охрип, и он сглотнул застрявший в горле ком, прежде чем продолжить: — Мне очень жаль. Я… я должен был тебя предупредить. Если бы я не забыл о встрече… если бы сказал тебе, ничего бы не было. Ты не должна была… — Римус, — снова перебила она со спокойствием, которое глодало органы изнутри. — Всё нормально. Могло ведь быть и хуже. Мадам Помфри вообще сказала, что, скорее всего, я даже выйду отсюда ещё до святочного бала и смогу поехать домой на каникулы. У меня останется всего пара шрамов на ноге, но зато будет отличное напоминание — не бродить куда попало ночью. Пара шрамов на ноге. Пара шрамов. На ноге. Он даже не сразу понял, что перестал дышать — грудь будто завернулась сама в себя. Взгляд скользнул вниз, к её ранам, скрытым под одеялом. Легче от этого не было. Всё остальное в комнате словно исчезло: только Амелия, невидимые следы его поступков по отношению к ней и нелепо ровный голос, произносящий вещи, которые невозможно было вынести. Но он заставил себя кивнуть. — Хорошо… Может… может, тебе что-то нужно? — слова давались с усилием, а каждый звук приходилось буквально выталкивать наружу. — Я могу посидеть с тобой. Или что-нибудь принести, как-то помочь. Амелия склонила голову, разглядывая его с мягкой улыбкой. — Ну… разве что пару шоколадок, — ответила она, прищурившись. — Или, может, целую дюжину пирожных. Чтоб уж наверняка поправиться. Он уже собрался подняться, готовый действительно пойти на поиски заказанного, но её пальцы вдруг легко коснулись его руки. — Римус, — улыбнулась она шире. — Я пошутила. Всё в порядке, правда. У меня всё есть, а мадам Помфри и так бегает надо мной, будто я вот-вот рассыплюсь. Она немного неловко отпустила его руку и кивнула в сторону двери: — У тебя, наверное, занятия сейчас. Иди. Я не пропаду. Занятия. Учёба. Школа. Какие, к чёрту, занятия? Мир, казалось, сдвинулся с привычной орбиты — и так и не вернулся обратно. Всё за пределами этой комнаты ощущалось ненастоящим, пустым и бессмысленным, как декорация, которую вот-вот уберут. И его самого — вместе с ней. — Сегодня же последний день, — наконец сказал он, стараясь придать голосу обыденность. — К тому же я болею, Макгонагалл меня отпустила. Амелия скептически выгнула бровь: — Я никогда не поверю, что Минерва Макгонагалл кого-либо просто так освободила от занятий. Даже тебя. Она на мгновение замолчала и добавила с лукавой полуулыбкой: — Но… если ты всё же решил пропустить лишние десять минут от уроков, я с удовольствием посмотрю, как мадам Помфри наконец-то будет лечить тебя от простуды на «пару дней». Он заставил себя слабо улыбнуться в ответ. Снова посмотрел на белые простыни, на тонкие запястья поверх одеяла, на бликующие в свете пузырьки с зельями на прикроватной тумбочке. Взгляд напротив оставался прежним —  тёплым и ровным, будто ничего не изменилось. — Ладно… — выдохнул он. — Но если тебе что-нибудь понадобится…                          — Хорошо, — сказала она, обрывая ненужное. — И спасибо. Правда. Римус сидел ещё секунду, может, две, не зная, что делать с этой благодарностью, а потом кивнул ещё раз и поднялся со стула, разворачиваясь к выходу. Он не осознал, как дошёл до двери. Просто понял, что стоит уже снаружи, в коридоре, без единой мысли или эмоции в голове. Словно мир действительно всё же схлопнулся. И он — вместе с ним.

***

— Мистер Люпин, вы слышали, что я сказала? — голос Макгонагалл разрезал пелену в ушах. Римус оторвал взгляд от столешницы. Она была покрыта царапинами, а в трещинах застряли крошки старой древесины. Он видел каждую и мог бы пересчитать их десятки раз, но слова декана неумолимо скользили мимо. — Да… — выдавил он, но тут же выдохнул и качнул головой: — Нет, простите, я… я прослушал последнее. Макгонагалл терпеливо поджала губы, сидя за преподавательским столом напротив. Свет из окон кабинета трансфигурации ложился на её строгий профиль, подчёркивая лёгкое напряжение в скулах, а собранность в фигуре была до боли осязаемой в реальности, с которой Римус, казалось, всё больше терял сцепление. — Я говорила, — повторила она мягче, — что, учитывая, что никто серьёзно не пострадал, мисс Боунс плохо помнит, кто именно на неё напал, и это первый подобный инцидент… а учиться вам осталось всего полгода… мы с директором решили не предавать это огласке. Хорошо? Римус кивнул. Глаза вновь опустились на столешницу. В одной из трещин торчала мелкая, остро заточенная щепка, а рядом кто-то выцарапал непонятные слова. Он всё пытался прочитать их, но каждый раз внимание сбивалось на середине. — Римус, — произнесла профессор, видимо, уловив, что он снова перестал слушать. Он поднял голову. Макгонагалл смотрела на него сдержанно, но с невыносимо добрым сочувствием, от которого хотелось отвернуться. Как будто это он был жертвой и не его следовало под ручки везти в Азкабан. Или куда там отвозят таких, как он. Может, усыпляют? Он не знал. Опрометчиво, хотя... наверное, уже и не важно. — С вами точно всё в порядке? — продолжила она. — Может быть, мадам Помфри осмотрит и вас? Или мы можем отпустить вас на каникулы пораньше. Последний день занятий закончился, а мисс Эванс, уверена, справится с вашими обязанностями в преддверии Рождества. Он не сразу понял, что та ждёт ответа. — Нет, — проговорил наконец. — Всё нормально, правда, я в порядке. Макгонагалл прищурилась, откладывая перо и пергаменты в сторону. — Мой мальчик, — произнесла она тише. — Шоковое состояние вполне оправдано. Здесь совершенно нечего стыдиться. Разумеется, подобное никогда не должно повториться, а защиту Визжащей хижины по-хорошему нужно будет усилить. Но все остались живы. Это главное. Римус кивнул. — Спасибо, профессор, — сказал он ровно. — Но я, правда... я не в шоковом состоянии. Он запнулся, провёл пальцем по сколу на столешнице и всё же добавил: — Ну, может, немного. Но мне просто нужно… отдохнуть. Поспать. Завтра всё будет нормально. Макгонагалл ещё некоторое время молчала, испытывающе глядя на него, словно оставляя паузу, в которую он мог бы что-то вставить: выплакаться, объясниться или оправдаться. Что угодно. Он ничего не сказал. — Хорошо, — заключила она наконец. — Тогда отправляйтесь в гостиную и отдыхайте. Но, если передумаете — моё предложение в силе. Римус снова кивнул. Встал, стараясь не задеть стул, но тот всё равно оглушительно заскрежетал по камню. Он прошёл мимо учительского стола, мимо старых парт, покрытых насечками и чернильными пятнами. По инерции провёл пальцами по ближайшей, двигаясь к выходу. Дверь скрипнула, выпуская его в коридор. Там было тихо: большинство учеников уже разошлись по гостиным до ужина, предвкушая начало праздников и суетливо занимая всё свободное время обсуждениями и подготовкой. Воздух стоял прохладный и неподвижный, а свет из окон постепенно выцветал, приближаясь к сумеркам. У стены ждали Сириус, Джеймс и Питер. Сириус выпрямился первым, засунул руки в карманы мантии и сделал нетерпеливый шаг навстречу. Джеймс прищурился — видно, собирался что-то сказать первым, но подходящей фразы не родилось. Питер переминался с ноги на ногу, глядя то на одного, то на другого. Римус остановился перед ними. Секунду никто не произносил ни слова. — Ну что? — наконец нарушил тишину Сириус. — Что она сказала? Римус поднял на него взгляд. В лице друга затаилось откровенное ожидание, полное настороженной, заботливой тревоги. — Они... — Римус на мгновение потерял нить мысли, но всё же договорил, без интонации: — Они решили замять ситуацию. Потому что никто не умер. А учиться мне осталось недолго. Друзья растерянно переглянулись, словно не столько ожидали худшего, сколько не были готовы к такому выбору слов. Но затем Сириус натянуто усмехнулся, качнув головой: — Ну вот. Я же говорил, что всё обойдётся. Римус молча кивнул. Снова повисла тишина, звенящая между вздохами. Сириус моргнул и обменялся с Джеймсом короткими взглядами — в них проскочило беззвучное согласие, выработанное годами совместных авантюр. А затем, вытащив руки из карманов, первый шагнул ближе, легко подхватив Римуса под локоть. — Ладно, Мунни, — сказал он нарочито небрежным тоном. Прозвище глухо ударило по внутренней стенке. — Знаешь, что нам всем нужно? Выпить. Немного... Просто чтобы вспомнить, что жизнь всё ещё идёт. Вот увидишь, тебе сразу полегчает. — Поддерживаю, — добавил Джеймс, подходя сбоку. — Это ведь не конец света. И, не дожидаясь реакции, они двинулись по коридору. Холодные стены ловили шаги, возвращая их гулкими отголосками. Сириус продолжал говорить — про Амелию, про то, что она скоро поправится, что они ещё будут вместе танцевать на балу, про каникулы, отдых, про то, как всё «устаканится». Но Римус не слушал. Он просто шёл. Иногда кивал — в нужных местах, кажется.

***

Магически расширенный кабинет Слизнорта утопал в свете и густых, как сироп, звуках. Воздух был пропитан смесью сладкого вина, жжёного сахара и пряных настоек, отчего привычный запах пыли, ингредиентов и зелий оказался почти оскорбительно выгнанным за дверь. На стенах и потолке переливались гирлянды из мелких лампочек; они пульсировали в такт тягучей музыке, периодически меняя цвет, словно подсказывая настроение разрозненной толпе. Столы ломились от угощений: серебро, хрусталь, ровные ряды блюд, выложенные с показной щедростью. По залу сновали ученики — не только слизеринцы, но и те, кого Слизнорт считал «достойными». Ревейнкловцы держались ближе к подносам с напитками, хаффлпаффцы бесцельно сновали туда-сюда, гриффиндорцы громко перекрикивали общий гул возле камина. И все они казались одинаково довольными, будто само их присутствие здесь уже было заслугой. Северус стоял немного в стороне, ближе к стене, где воздух хотя бы не лип к коже буквально. Он машинально крутил в руках бокал, не притрагиваясь к напитку, и наблюдал, как Слизнорт громогласно хохочет над какой-то шуткой Розье. От света гирлянд начинали болеть глаза. — Мистер Снейп уже пробовал сливочный тарт с экстрактом лунного мака? — раздался сбоку высокий, писклявый голос. Он обернулся и опустил голову. Домашний эльф в аккуратной накрахмаленной салфетке держал поднос, от которого поднимался лёгкий, мерцающий пар. На нём — маленькие золотистые тарталетки, пахнущие сливками и чем-то подозрительно кислым. — Их особенно рекомендует уважаемый профессор Слизнорт, — с поклоном добавил эльф. Северус посмотрел на поднос, затем на существо перед собой — и снова на поднос. — Не сомневаюсь, — приподняв бровь, произнёс он. — Но, пожалуй, воздержусь. Эльф снова поклонился и растворился в толпе, оставив лёгкое облачко сомнительно "изысканного" аромата. Северус проводил его взглядом и вернулся к наблюдению: Слизнорт, сияя, уже разливал в бокалы ближайших гостей что-то золотистое, щедро комментируя каждый идиотский пассаж, словно одобрял пропуска в «лучшее будущее». С одной стороны — всё выглядело ровно так, как он и ожидал. Вежливые, льстивые улыбки. Громкий смех. Приглушённые перешёптывания декана с "избранными". Нарочито важные разговоры о стажировках и рекомендациях, обсуждения новых рецептов и полезных связей. Почтительное лизоблюдство, от которого хотелось помыться с наждачкой. И среди всего этого — он, едва сомкнувший глаза накануне. Разумеется, всё обернулось гораздо хуже, чем он рассчитывал. Он-то, идиот, полагал, что просто пролежит всю ночь, привычно глотая чужую и собственную тревогу, дождётся утра, поспит час — если повезёт — и пойдёт дальше ненавидеть всех, кто попадётся под руку. Самонадеянно, как выяснилось. Потому что вместо этого ему, конечно же, жизненно необходимо было сунуться следом за подружкой Люпина — той самой, что, видимо, не может прожить ни одного дня, не мелькая раздражающей соринкой в поле зрения, заставляя его самого — Северуса — знать, что там у них с гриффиндорцем происходит. Чтобы — разумеется — застать её рыдающей на границе Запретного леса. В самом подходящем месте, в самый подходящий час. Он и сам не хотел разбираться, с чего вдруг решил, что обязан проследить, чтобы эта полоумная не двинулась за своим принцем в ночь и не оказалась растерзанной им же. Вероятность этого была мизерной. Но, очевидно, его паранойя наконец достигла своих апофеозных форм — и, как оказалось, не зря. Хотя, честно говоря, было бы проще, если бы Люпин загрыз его самого. — Северус! — громкий, раскатистый голос выдернул его из мысли. Он моргнул, подняв взгляд. Сквозь мигающие огни и плывущие тени к нему пробирался Слизнорт, сияющий и розовощёкий, с бокалом в руке. — Вот вы где! Всё время держитесь особняком, как какой-то отшельник. Нехорошо! — профессор усмехнулся и подошёл ближе. — Я как раз рассказывал мисс Лоуренс о вашем эссенциальном настое асфоделя — просто восхитительная работа. Признаюсь, я даже перепроверил несколько раз, не поверил глазам! Он заговорщицки подмигнул, понизив голос: — Признайтесь, Снейп, вы ведь нашли там какой-то… нестандартный приём, да? Я всё ломаю голову. Северус медленно выпрямился, натянув привычную, безукоризненную маску вежливого интереса. — Да, — ответил он спокойно. — Можно сказать, нестандартный… приём. Но всё в рамках рецептуры. Слизнорт приподнял бровь и задумчиво повертел бокал в руке, явно довольный тем, что подцепил собеседника на интересующую его тему. Взгляд декана был полон похвалы, внимания и неподдельного восхищения — всего того, чего Северус обычно жаждал. Но — чтоб этот гриффиндорец провалился — не сегодня. — Ну, конечно, — пробормотал Слизнорт, будто сам себе, создавая впечатление внезапного мыслительного процесса. — Я думал, что эффект усилен за счёт ингредиентов, но вкус и запах… остались неизменными. Это хитро, настоящий талант. Северус кивнул, сохраняя нужное выражение, и наконец поднёс бокал к губам. Вино оказалось теплее, чем нужно, сладковатое и слишком густое, но он сделал несколько быстрых глотков — лишь бы поскорее ретироваться из разговора. — Хм… — снова протянул декан, не желая сдаваться. — Но если пропорции не меняются, как вам удалось добиться такого эффекта? Тонкость, что заметят единицы… возможно, вы использовали неожиданный способ стабилизации эссенции? — Вполне возможно, профессор, — проговорил он с «вовлечённой» усмешкой. — Рад, что результат оценён, но, как вы сами говорили, настоящие мастера своих тайн не выдают. Слизнорт одобрительно хохотнул с прежней добродушной миной — наверняка разочарованный, что не удалось выудить что-то конкретное. Северус сделал последний глоток и поставил бокал на поднос, который как раз вовремя поднёс эльф. — Пойду, пожалуй, подыщу себе что-нибудь новое из этого изобилия, — добавил он, с преувеличенным интересом оглядывая столы, будто действительно был в поисках особенно вдохновляющего приторного пойла. — Попробуйте любистоковый-карамельный эликсир, Снейп! — радостно посоветовал Слизнорт. — Восхитительная вещь, пробуждает вкусовые ощущения, о которых вы даже и не подозревали! Северус слегка обернулся, бросил через плечо: — Обязательно, — и двинулся дальше, стараясь не попадаться на глаза никому, кто мог бы заговорить. Хотелось просто найти тихий угол, где можно спокойно, без свидетелей, продолжить тонуть в собственной желчи, попутно надеясь, что древние перекрытия замка не выдержат и потолок всё-таки рухнет именно сегодня. Одним словом — превосходный вечер. Он пробирался сквозь зал, лавируя между столами и пестрыми группами гостей. Фарроу, сосредоточенно обсуждал что-то с Монтроуз — вот уж идеальная парочка, ничего не скажешь. Несколько рейвенкловцев спорили о перспективах на летнюю стажировку в Министерстве, но их лица казались слишком вымученно гладкими для настоящего волнения. Гриффиндорцы же, как всегда, захватили диваны, громко смеялись и перебивали друг друга, будто на спор — кто убедительнее продемонстрирует, что у него-то точно жизнь удалась. И среди них сидела Лили. Она слушала разговоры, задумчиво наклонив голову, но была на удивление молчалива. Обычно он знал наперёд, когда она засмеётся, когда оборвёт собеседника или встанет на защиту того, с кем остальные не согласны. Сейчас же — ничего. И — самое мерзкое — раздражало в этом году не то, с кем она говорит и кому улыбается. А то, что молчит. И, возможно, по очень конкретной причине. Он схватил по пути бокал с чем-то вишнёвым на вид и устроился в нише подальше, где движение и шум рассеивались. Мысли вернулись на привычную колею. По крайней мере, Лили здесь. А раз Лили здесь — значит, Люпин ещё не успел выкинуть очередную идиотскую выходку на фоне чувства вины. Вряд ли она пришла бы на вечеринку, если бы её обожаемый Поттер на пару с Блэком уже подбирали траурные наряды на Рождество. И всё равно тревога не отпускала. Северус понимал: по коридорам ещё не шастают представители Министерства, желая отстранить Дамблдора за неправомерное содержание оборотня на казённые деньги в стенах школы. Родители Боунс не врываются в замок с криками и угрозами, требуя разнести Хогвартс до основания. И — что самое главное — ни один ученик не шепчется о шестилетнем опыте учёбы с клыкастой махиной, отчитывающей его за прогулки после отбоя — значит, всё действительно замели под ковёр. И, вероятно, с назойливой гриффиндоркой всё в порядке. Неясно, конечно, как дружки Люпина вообще сумели вытащить её живой. Ещё непонятнее, почему именно Петтигрю принёс её в больничное крыло, а остальные заявились только спустя пару часов. Но, видимо, за это время они достаточно наловчились следить за ним — выработали какую-то схему на подобные случаи. А может — даже нашли на помойке остатки мозга после того раза, когда Северус сам едва не стал добычей их ручного питомца. В любом случае, если Люпина до сих пор не конвоировали из Хогвартса под аплодисменты за скрытность, вряд ли это произойдёт. Но… Отсутствие угрозы разоблачения никак не отменяло идиотизма самого гриффиндорца. А он, как показывала практика, был опаснее любого министерского суда. Блядь. Северус сдался днём. Не сдался, когда Люпин не появился на завтраке. Не сдался, когда тот не пришёл на обед. Но сдался, когда он всё-таки промелькнул в коридоре между занятиями, волоча ноги за своими бесценными друзьями с абсолютно пустым лицом, словно из него высосали последние оставшиеся крохи жизни. Он сдался, наплевав на все обещания самому себе, и разобрал по кирпичику все ментальные отбойники, выстроенные за месяц силой воли и теорией защиты разума, по которой, казалось, изучил всё, что можно было отыскать в замке. Он сдался. А когда сдался, почувствовал… почти ничего. Как будто мост был заложен булыжниками с другой стороны. И это оказалось хуже. Не только потому что мысль — «и зачем, спрашивается, я удерживаю подпорки, как сумасшедший, если подпирать нечего?» — вспыхнула сама собой. Но и потому что, если на противоположном конце… ничего, значит и противоположного конца вскоре может просто… не быть. И тогда началось самое отвратительное. Стоило только подумать о блаженном облегчении, как в голове тут же вставал образ искарёженного тела гриффиндорца где-то на валунах под совятней. Он мог бы поклясться, что всё ещё ощущал слабые отголоски, прислушиваясь к ним уже безо всякого стыда. Но они были настолько выжжены, что казалось — вот-вот исчезнут. Блядь… Северус отпил из бокала. И сразу поморщился: приторный до тошноты вишнёвый ликёр — от вишни там, похоже, было только название и запах — липко растёкся по горлу. Он едва не выплюнул напиток обратно, но сдержался, оставив бокал в руке, чтобы сохранить видимость участия в вечере. Вокруг всё шумело и трещало в разгаре праздника. Слизнорт, уже явно навеселе, с энтузиазмом что-то рассказывал нескольким юным хаффлпаффцам, которые восторженными глазами смотрели ему в рот, видимо, в попытке пересчитать все тридцать два зуба. Монтроуз куда-то испарилась, а Фарроу теперь стоял один, перебирая бокал и не зная, куда деть руки. Северус отвёл взгляд в пустоту между столами, но не смог не заметить Розье. Тот вальяжным шагом приближался к нему с очевидным намерением завести разговор. Напиток покачивался в руке, пепельные волосы блестели в мерцании гирлянд, подчёркивая выверенно небрежную укладку. И тогда происходящее стало окончательно неперевариваемым. Нет. Он этого не вынесет. В пизду это всё. Он опрокинул оставшийся ликёр залпом, оттолкнулся от стены и, делая вид, что не замечает приближающегося «приятеля», двинулся к выходу. — Северус, уже уходишь? — голос Эвана прорезал шум сбоку. — А я как раз хотел с тобой поболтать. Северус закатил глаза внутри, но внешне лишь вежливо скривил губы: — Да, устал за последние дни. Не хочу тратить силы, сохранив их для более… — он сделал небольшую паузу, — … важных мероприятий. Розье приподнял бровь, явно удивлённый тем, что Северус сказал что-то… имеющее смысл в его мире. Прищурился на мгновение, но затем кивнул с оттенком уважения. Северус кивнул в ответ, развернулся и направился к выходу, ощущая каждый шаг как освобождение. Слава Мерлину, что хотя бы декановский «восхитительный» алкоголь не успел растворить его мозг окончательно и не обрёк на очередную порцию бессмысленных звуков, льющихся изо рта Эвана. В коридорах подземелья было холодно и тихо. Сырой воздух обволакивал лицо, влага оседала на коже, смывая с неё жар. После душного, переливающегося светом и гудящего весельем кабинета это казалось почти благословением. Северус неторопливо двинулся вперёд, и чувство переполненности затихло, будто дверь отрезала не просто шум вечеринки, а целый пласт навязчивого существования. План был прост и, пожалуй, впервые за сегодняшний день разумен: добраться до гостиной, рухнуть в кровать и наконец поспать хотя бы шесть часов за двое суток. Но когда он дошёл до поворота, за которым начиналась дорога к спасительному забытью, ноги не остановились. Прошли мимо. Постепенно каждый шаг начал вторить ускоряющемуся пульсу, и даже врать себе уже не имело смысла. Разумеется, он не собирался возобновлять это… «общение», если так можно назвать то, что происходило между ними. Всё закончилось, и в этом был определённый порядок. Он даже научился существовать без этого мерзкого… взаимодействия. Не то чтобы комфортно, но… терпимо. Запихиваешь всё подальше, сминаешь до размеров крошечного комка, кидаешь в самый дальний угол сознания — и вроде жить можно. Проспаться, двигаться, отвечать на занятиях, даже усмехаться на всякую чушь, когда нужно. Терпимо. Но одно дело — игнорировать того, кто тоже жив. Кто где-то там ходит, дышит, разговаривает, раздражает одним своим существованием, напоминая, что тебе в этом существовании делать нечего. И совсем другое — игнорировать того, кто больше не ходит и не дышит. Люпин и так в последние недели больше походил на ожившую мумию. А теперь… слишком легко мог стать не ожившей вовсе. Северус даже не понимал, что именно его тревожило на практически глухом мосту. Не мысли, не чужие эмоции — их то как раз и не было. Но зато было… ощущение. Как будто воздух там дрожал на грани обрыва, и, если не протянуть руку — треснет. И в этой трещине, как в вакууме, всё исчезнет. Он мог сколько угодно убеждать себя, что ему плевать. Что он отгородился. Что это чужое — не его. Но каждый раз, когда он пытался поставить последнюю точку в мысли, рука дрожала, не опускаясь окончательно. И потому, когда он уже вышел из замка и вдохнул ледяной воздух, всё произошло само собой. Заклятие тепла легло на плечи автоматически — вместо зимней мантии и здравого смысла. И он просто пошёл. Чтобы проверить. Убедиться. Потому что не мог — не идти. Вскоре совятня встретила его морозной тишиной. Холод обжигал дыхание, но тело согревала магия. Наверху недовольно перекликались совы, встревоженные поздним вторжением. Северус поднялся по винтовой каменной лестнице, ступени под ногами скрипели от наледи. На верхней площадке было пусто. Он подошёл к окну, к самому карнизу, и глянул вниз. Массивные валуны внизу были укутаны инеем, а свет луны тускло ложился на снег. Но больше ничего. И никого. Казалось бы — можно радоваться. Люпина нет. Значит, всё в порядке. Но тревога только сильнее зашевелилась под рёбрами. Потому что если бы он был здесь — он был бы здесь. А если его нет — значит, он где-то ещё. И это «где-то ещё» с каждой секундой казалось всё ближе к пустоте. Мост дрожал, словно ментальный вакуум разрастался, засасывая в себя всё остальное, а чужое сознание на другой стороне стояло у самого края и… готовилось сделать шаг. Может быть, ему казалось или он просто накручивал себя. В конце концов, если Люпин мирно спал в своей кровати — или, ещё лучше, выслушивал сочувственные речи от своей любимой группы поддержки, — то едва ли стоило тревожить его параноидальными импульсами, выдавая собственную ущербность с потрохами. Но ему нужно было знать. Он закрыл глаза и вышел во внутреннее пространство. Пустота вокруг будто гудела оттого, насколько там было тихо, а визуальный образ моста рассыпался по краям, словно изображение, теряющее фокус. Северус сжал пальцы, собирая ментальный контроль — точный и без эмоций. Благо, за последний месяц он, казалось, уже натренировал свой мозг на это, как лабораторную крысу на рефлекс. Коротко передал: (Люпин. Где ты сейчас находишься?) В ответ – тишина. На мгновение показалось, что импульс просто провалился, как камень в чёрную воду. Но потом он почувствовал глухой всплеск с противоположного конца этого колодца. Без слов. Только ощущение ясного, безапелляционного отказа, словно на той стороне гриффиндорец устало закатил глаза и захлопнул дверь. Связь обрубилась. Не исчезла — а именно обрубилась, с пронзительным внутренним звоном. Северус резко открыл глаза. В груди неприятно дрогнуло. Ноги прожгла неподвижность. Он стоял в центре верхней площадки совятни и понимал: да, Люпин мог научиться блокировать связь. Инстинкт, случайность или… навык вдруг проснулся — бывает. Наверное. Но мог и не научиться. И тогда — куда? Мост вряд ли подскажет направление. Даже отбросив очевидное — с какой, простите, стати? То… как искать? Под каждым ебанным камнем? А если тот просто решил вспороть себе вены, не выходя из гостиной? Если связь не ослабла, а сам Люпин просто… Он не договорил даже в мыслях. Пальцы слегка задрожали, дыхание прерывисто выходило из лёгких, превращаясь в пар. — Блядский Люпин, — выдохнул он тихо. И, сжав зубы, развернулся. Ступени вниз из совятни скрипнули под ногами.

***

Наверху башни холод стоял особенный — тот, что медленно вытягивает изнутри всё живое. Если бы было что вытягивать. Снег не падал, а небо было чистым до черного полотна, на котором мерцали звёзды, будто по тьме рассыпали стеклянную крошку и забыли собрать обратно. Луна — уже не полная, но яркая и круглая — висела сбоку, отчего длинные тени башенной ограды разрезали площадку, придавая и без того мрачной архитектуре законченный вид. Римус стоял на парапете. Металл перилл был обледенелый и гладкий — ладони промерзали до хруста, касаясь его, но он не замечал. Сверху, с самой высокой точки замка, всё казалось иллюзорным и далеким: тёмное пятно Запретного леса впереди, серебристая полоса озера, покрытого льдом. Крыши и башни сливались в одну массу чернильных силуэтов, а на этажах внизу мерцало всего несколько десятков тёплых огоньков — наверное, на кухне или в кабинетах преподавателей. Он не знал, сколько времени прошло. Пальцы давно онемели, но он уже не чувствовал ни холода, ни усталости, ни желания раздумывать — только странное, пустое спокойствие. Всё происходило будто не с ним. Просто ещё одна ночь в череде одинаковых ночей. Просто башня, просто снег внизу, просто он сам, наконец сделавший самый очевидный выбор. Всё оказалось даже проще, чем он ожидал. Астрономическую башню обычно закрывали на зиму: снег, лёд, безопасность. Но идти в совятню не хотелось. Во-первых, туда мог заявиться Снейп и снова всё испортить. Во-вторых, всё же хотелось выбрать высоту понадёжнее. Так что выбор сузился сам собой. Ключи у Филча достались без особого труда — достаточно было заглянуть к нему днём под предлогом отчёта о нарушениях режима и дождаться, пока тот, ворча, потянется за бумагами. Всё остальное — дело рук и чёткой цели. В какой-то момент, правда, показалось, что план пойдёт прахом из-за решения друзей «взбодрить» его выпивкой, втянув в отвлекающие разговоры. И он даже почти смирился, что придётся подождать ещё день. Но в итоге всё сложилось. Лили, десять раз уточнив «точно ли всё нормально», ушла на вечеринку к Слизнорту, а без её чуткого контроля Джеймс, Сириус и Питер быстро увлеклись спасительной лёгкостью, притупив бдительность алкоголем. Короче говоря, поспешили напиться. Римус с усталой благодарностью объявил, что идёт спать, и этого оказалось достаточно. Никто и не заметил, как он тихо выскользнул из гостиной, как делал это сотни раз — только теперь в другую сторону. Не к спальне. К выходу. Странно это было — в голове не роилось мыслей. Не было ни тревог, ни сомнений, ни привычного внутреннего шума. Никаких трёх вариантов. Никаких бессмысленных самообвинений или оправданий. Как будто последнюю подпорку наконец выбили из-под ног — и впервые за долгое время не нужно было думать, как на ней устоять. Всё стало просто и ясно. Потому что когда ты «оборотень», которого впереди ничего не ждёт, можно хотя бы держаться за это слово — обвинять ген, проклятие, жестокую судьбу. Можно притворяться, что это что-то внешнее, что необходимо пережить и смириться, в остальное время всеми силами уравновешивая зверя. Но в этот раз дело было не в клейме. А в том, кто его носит. Зверь жил по своей природе, его не в чем было винить. А вот он — человек — по выбору. И человек этот, мягко говоря, тоже оказался говном. Так что чего уж там разбираться — всё и так на своих местах. Он посмотрел вниз. Снежное поле тянулось ровным, чистым слоем, и с такой высоты оно казалось мягким и невесомым. Но Римус знал, что это обман. Подушкой оно не станет. И это было хорошо. Очень. Он вдохнул поглубже, чувствуя, как холод хрустит в лёгких. Сдвинулся ближе к краю и, не спеша, заклинанием убрал небольшой участок ограждения — чтобы не мешало. Убрал палочку. Оставалось только сделать один шаг. И тогда за спиной раздалось: — Люпин, если ты сдвинешься ещё хоть на миллиметр... Он замер. Несколько секунд даже не дышал. А потом в голове чётко всплыла одна единственная связная мысль: Да вы, блядь, шутите. — Что…? — безжизненно прохрипел он, не оборачиваясь. — Если я сдвинусь на миллиметр, то… что? Убьёшь меня? По тонкой корке изморози позади послышались шаги — до этого он их не замечал, будто решимость глотала любые живые звуки. Теперь же чужое присутствие приближалось уверенно: шуршание мантии, лёгкое поскрипывание обуви. — О нет, — ответил твёрдый голос за спиной. — Можешь не рассчитывать. Я лично прослежу, чтобы ты выжил. И чтобы твои дружки до конца твоей жалкой жизни контролировали каждый твой шаг. Даже колокольчик на шею посоветую повесить. Римус ощутил, как раздражение холодно растеклось по пустоте внутри, разбивая неподвижность. Он выдохнул сквозь зубы и всё‑таки обернулся. Слизеринец стоял всего шагах в пяти от парапета. Палочка в руке была опущена, но напряжение в позе говорило, что при малейшем движении он готов к действию. Лицо бледное и замкнутое, но глаза, казалось, неестественно ярко отражают свет луны. На нём была безупречно выглаженная тёмная мантия, чёрная рубашка, застёгнутая под горло, и идеально ровные брюки — будто он пришёл не в башню к самоубийце, а на званный ужин. Он медленно оглядел его с головы до ног и, не удержавшись, с ноткой издёвки выдохнул: — Что, решил отпраздновать заранее? Снейп растеряно моргнул и нахмурился, видимо, не сразу уловив смысл вопроса. Но потом коротко осмотрел себя, снова поднял взгляд и язвительно бросил: — Да. Очень, знаешь, люблю знаменитый День придурков, которым только дай повод себя убить. Он сделал полшага ближе. — Вижу, ты тоже отмечаешь на полную. Поэтому повторю: слезай оттуда. Немедленно. Римус окинул слизеринца взглядом ещё раз. Повел челюстью. Мысли и эмоции, уже аккуратно упакованные в чемоданы и готовые, наконец, покинуть этот прогнивший до основания поезд, внезапно зашевелились, как тараканы, выскочившие из щелей — и это ему совсем не понравилось. — По-моему, — проговорил он сквозь зубы, — не ответив на твоё сообщение через мост, я вполне ясно дал понять, что не ищу компании. И, как ты сам помнится однажды выразился, уж точно — не твоей. Так что, будь добр, Снейп… иди нахуй и перестань лезть в то, чего не понимаешь. На мгновение глаза слизеринца удивлённо расширились, будто мозг дал сбой от привычных формул, вылетающих из чужого рта. Но длилось это секунду: раздражение вспыхнуло резко, как искра в сухостое, перекрывая собой недоумение. — О да… куда уж мне понять, — протянул он нарочито медленно, — ты же у нас, Люпин, такой несчастный, такой особенный… «О, Мерлин, чудовище ранило принцессу и не понесло наказания» — какой ужас. И как же, наверное, утешится бедняжка, которой невдомёк, кто её погрыз, когда через день выяснится, что её кавалер решил размозжить себе череп о землю? Уверен, всем это очень сильно поможет. Превосходный план. Римус непроизвольно сжал кулаки. Всё внутри требовало выплюнуть в Снейпа что-то особенно ядовитое. Потому что тот, очевидно, не понимает. Но на полпути к словам разум проснулся и стало ещё хуже — бессилие, раздражение и злость слились в одну холодную горечь. Он медленно выдохнул: — Отлично. Значит, уже и слизеринцы под бокальчик-другой это обсуждают. Снейп напротив глубоко выдохнул, едва заметно закатив глаза. Либо он уже пожалел, что вообще сюда пришёл, либо что-то в словах вышло не так, как он планировал. Разбираться желания не было. — Никто ничего не обсуждает, — наконец раздражённо произнёс тот. — Я просто слышал, что Боунс ночью попала в больничное крыло. И у меня есть мозг, чтобы сложить дважды два. Но, к счастью для тебя, у большинства в этой школе его нет. Так что хватит ломать трагедию и сворачивай этот фарс. Римус впитал сказанное. На мгновение привычное самообвинение прорвалось, переплетаясь с жалкой попыткой оправдать себя, сведя всё к собственной нелепости. Можно было бы согласиться. Спуститься. Включить утро. Натянуть на себя последнее, что ещё осталось: «перетерпим». Но нет. Потому что это был не фарс. Потому что пошёл нахуй этот Снейп. Потому что неважно, узнает кто-то или нет, что он оборотень. Неважно, что никто не умер. Он знает. Он знает, что он трусливая скотина. Что чуть не убил — или ещё хуже, сделал таким же — невинного человека и сам же был причиной, почему это вообще произошло. Что именно он — не зверь — настолько наплевал на всё и всех, что даже забыл предупредить Амелию, что не придёт. И именно он в конечном итоге использовал её, чтобы отвлечься от невыносимых мыслей о слизеринце. Он не смог справиться ни с чем: ни с собой, ни со Снейпом, ни с Амелией, ни с обещаниями, ни даже с собственными когтями. У него больше не было сил. Он ничего не смог. А если человек ничего не может — и решать тут нечего. И так уже слишком затянул. — Ладно. Неважно, — выдохнул он. И уже начал поворачиваться обратно к пустоте, когда позади, срываясь на хрип, раздалось: — Римус, блядь! Он замер в полоборота. Имя ударило по ушам, будто с них содрали кожу, оставив голые нервы на ветру. От неожиданности внутри всё перевернулось — но не там, где боль, а глубже, где уже ничего не должно было двигаться. И именно это разозлило сильнее всего, отключая последние барьеры. Он выпрямился и, глядя прямо на слизеринца, отчётливо произнёс: — Трогательно, конечно. Ты, видимо, решил, что если аж сам Северус Снейп соизволит назвать меня по имени, я сразу вспомню, кто я, и внезапно осознаю ценность жизни. Но, боюсь, ты слегка «переоцениваешь собственную значимость». Снейп приподнял бровь и повёл челюстью. Казалось, в лице удивление неразрывно смешалось со скепсисом, а в глазах пробежала тень мгновенной вспышки — не то согласия со сказанным, не то желания собственоручно столкнуть гриффиндорца с парапета. Но похоже, она была мгновенно задавлена. — Хорошо. Засчитано, — сказал он едко, но голос не повысил. — Я понял: я грубый мудак, а ты внезапно решил отрастить яйца. Только вот, Люпин… — он сделал небольшую паузу и наклонил голову, — позволь заметить, насколько жалко это выглядит, если учесть, что сделал ты это ровно перед собственной… запланированной смертью. — Слушай, это всё вообще не твоё дело, — не выдержал Римус. — Ни моя запланированная смерть, ни, прости Мерлин, мои яйца. Так что спасибо за заботу, но направление, куда тебе стоит отправиться, не изменилось. Снейп глубоко вздохнул. Выдохнул. А затем, вероятно, собрав последние крохи терпения, процедил: — Да, Люпин, верно подмечено — это не моё дело. Это — твоё дело. Но вместо того, чтобы хоть как-то с ним разобраться, ты стоишь на ебучем карнизе с видом, будто только что узнал, что мир несправедлив, а ты в нём — не святой. Сюрприз, блядь! Римус молчал. Он чувствовал, как тело вдруг начало снова ощущать само себя. Только это был не холод, который за всё это время уже должен был, наверное, парализовать конечности. Это был жар. Комок ярости. Ненависти. Он поднимался всё выше, словно в нём закипала доселе недвижимая кровь. Но он сдержался, не желая демонстрировать... да вообще ничего. Снейп не отводил взгляд, ожидая реакции. Но, когда её не последовало, он коротко усмехнулся и отрезал: — А знаешь что? — голос стал колче, с ощутимым надломом. — А ты прав. Действительно. Надо было не мешать твоему полёту ещё тогда, в совятне. Это же я ничего не понимаю, я же тут идиот. А ты у нас — «взрослый мальчик», постигший бренность бытия и «глубину собственной тьмы». Или как там это у вас, взрослых мальчиков, называется? Он слегка подался вперёд и с издёвкой прищурился. — Ты, наверное, «не можешь жить после того, что сделал», и это осознание «сдавливает грудь, разрушая все твои представления о себе». Так что да, давай — прицелься головой в камни поточнее, чтобы наверняка. Так ведь «понимающие всё», «взрослые» мальчики и решают проблемы. Слицеринец почти выплюнул последние слова, с вызовом разведя руками. И тогда, злость будто вывернулась изнутри наружу, вытесняя воздух, а пустота, которая последние недели только глотала всё подряд, вдруг обрела вектор. И в ней осталась только одно: Сука. Снейп. Потому что всё это, блядь — из-за него. Из-за его голоса. Из-за его язвительных, до тошноты — чтоб их — справедливых, замечаний. Из-за всех этих взглядов, разговоров, чужих эмоций, которые как раз и «сдавливают грудь, разрушая все представления» Римуса о себе. Если бы слизеринец просто… не существовал — ничего бы этого не было. Ни этих дней, как в тумане, ни этой бесконечной войны с самим собой, где заведомо проигрывают обе стороны. Из-за него он цеплялся за Амелию, за обязанности, за что угодно — лишь бы не развалиться на ходу. И всё равно не получилось. Из-за него он почти не ел, не разговаривал, не спал, а стоило только закрыть глаза — и там снова этот невыносимый, хищно сосредоточенный профиль, холодные руки на коже и сбитое дыхание по утрам. Из-за него он стал походить на ходячий труп. И из-за него он всё ещё здесь. Из-за него он не смог сделать ничего — ни разорвать этот круг, ни исчезнуть из него. Даже сдохнуть спокойно не смог — из-за него. Дважды. Ебучий Снейп. Он хочет, что бы Римус разобрался со своими «проблемами». Да, блядь, пожалуйста! Он не помнил, когда именно сделал шаг. Может, когда слизеринец насмешливо изогнул бровь. Может, позже — когда понял, что больше не выдержит ни секунды повисшей после сказанного тишины. Всё произошло без решения или намерения — просто движение, в котором скопилось слишком много всего. Он резко сошёл с парапета, почти не чувствуя, как камень под ногами скользит от инея, и прежде чем Снейп успел что-либо сделать, рывком преодолел расстояние между ними. Пальцы сжались на воротнике его безупречно, сука, выглаженной мантии и дернули вперёд. Глаза закрылись, и губы встретились с его прежде, чем разум успел среагировать. Поцелуй вырвался сам, с дикой, бесконтрольной силой. В нём не было нежности, а только глухая, отчаянная ярость, будто он пытался вдавить в этого проклятого, язвительного мудака всю свою злость и бессилие. Снейп застыл. Не отстранился, но на мгновение всё в нём замерло, а мир вокруг, казалось, разлетелся на фрагменты. Ладони Римуса жгло от напряжения, кончики пальцев ощущали холод мантии и натяжение мышц под тканью, ресницы дрожали, нос едва касался его щеки, струйки ледяного воздуха скользили по разгорячённой от злости коже. И где-то в этом хаосе вспыхнуло что-то. Мост. Не как прежде — не ровным гулом и тихим пониманием, а ослепляющим ударом, от которого между ними словно треснуло пространство. Римуса накрыло волной чужих эмоций, спутанных до звенящей набатом вспышки: паника, растерянность, отчаяние, разрывающаяся, пульсирующая воля, как если бы слизеринец держал себя из последних сил, но не решался отпрянуть. Он ощутил, как плечи Снейпа дрогнули — и стало ясно: он тоже почувствовал сердцебиение связи. Мгновенно захотелось отшатнуться, засмеяться, крикнуть, с разбегу кинуться с башни — что угодно, лишь бы стереть этот момент из памяти обоих. Но когда слизеринец — сознательно или нет — вдруг слегка разомкнул губы, остатки рассудка рассыпались окончательно. Он ощутил влажное тепло чужого, сбитого дыхания, скованное движение обветренных на морозе губ, дрожь на месте соприкосновения. Каждая клетка тела одновременно взрывалась и замирала. И этот миг растянулся, поглощая собою всё: ярость, вину, тревогу, холод, жар. Руки сами искали опору: одна сжимала воротник, другая пробиралась к затылку слизеринца, пальцы цеплялись за волосы, сжимая их почти инстинктивно. Собственные губы двинулись снова, неловко и неуклюже, но уже плотнее, с надеждой на отдачу. Кончик языка едва коснулся чужих губ, дыхание Снейпа на мгновение задержалось — но только чтобы сильнее прорваться вновь. И эта крошечная реакция разлилась по всему телу, затягивая узел в животе и заставляя колени дрожать. Ноги подгибались, и, когда казалось, что ещё секунда — и он замертво рухнет прямо на ледяной пол, доведя задуманное до конца… …он почувствовал лёгкое давление на грудь. Ладонь. Не отталкивающая, но достаточно настойчивая, чтобы разум, застывший в ослеплении, дрогнул и вернулся в тело. Глаза распахнулись. И осознание накрыло его в полный рост. Римус невольно отшатнулся. Губы прервали контакт. Ледяной воздух, хлестнувший по лицу, обжёг щёки, а под ложечкой неприятно засосало. Руки медленно — очень — отпустили мантию слизеринца, отчаянно пытаясь вспомнить, как именно нужно двигаться в обычной ситуации. Он сделал шаг назад, стараясь не поскользнуться на промёрзшем камне, а полный ужаса взгляд застыл на фигуре напротив, не в силах даже опуститься. Снейп остался неподвижным. Его дыхание замерло, губы сомкнулись не до конца, а глаза, казалось, не могли решить, расширяться им или сужаться. Пальцы, всё ещё сжимающие палочку, подрагивали почти неестественно сильно. Он ошарашено смотрел на гриффиндорца несколько невыносимо долгих секунд, а затем, сглотнув, охрипшим голосом произнёс: — Люпин, ты… Но Римус не мог позволить себе это услышать. Что бы ни последовало дальше — он не вынес бы. Язык сам споткнулся о слова: — Я… прости… я не хотел, в смысле я… я лучше пойду. И он рывком сорвался с места, избегая взгляда слизеринца. На секунду показалось, что ноги вот-вот сами повернутся к парапету — туда, где всё должно было закончиться — и спасут его от позора. Но былая решимость расплющилась под давлением паники. На полпути он спотыкнулся о собственную лодыжку, но не упал — неуклюже выпрямился и двинулся дальше. Шаг за шагом. По винтовой лестнице. Хлопок створки за спиной отрезал верхнюю площадку, а резкий перепад температуры болезненно заколол скулы и защипал глаза. Всё, что случилось там, осталось за дверью. Как и единственный выход из произошедшего. Которым он, конечно же, не воспользовался. Из-за него. Блядь. Блядь...…. Он прислонился к перилам и закрыл лицо дрожащими пальцами, сдерживая норовящий вырваться то ли истерический всхлип, то ли истошный крик. Сдавленно выдохнул. И только после этого сумел сдвинуться с места на подкашивающихся ногах. Ступень за ступенью. Дальше. Всё быстрее. Прочь от башни. От последствий. От стыда. Прочь от моста, неумолимо пульсирующего под кожей. Прочь от слизеринца. От поцелуя. Прочь от себя самого.