Там, где мост перекинут верно

Ночь была из тех, что плотным коконом ложатся на плечи. Как одеяло, набитое вопросами, которые не хочется формулировать вслух. Комната погрузилась в полумрак. Порыв ветра за окном раз в минуту шевелил щеколду, но звук был глухой, словно доносился из другого измерения. Римус неподвижно лежал на спине. Смотрел в потолок, которого не видел. Тьма выравнивала всё: камни, стены, время. Было сложно сказать, сколько прошло с тех пор, как он закрыл глаза — и открыл снова. Сон не приходил. Мысли, наоборот, ждали своей очереди. Он пытался не думать. Конечно. Это же стандартный протокол, когда в голове застревает что-то неудобное: «не зацикливайся на этом», «отложи», «переключись». Гениальная стратегия. Особенно ночью. Особенно — когда ты один, в комнате, где ничто и никто не мешает вязнуть в себе, с мазохистическим старанием выбирая, в какой луже поваляться подольше. Он уже который раз повторял себе, что это не обязательно что-то значит. Ему просто не спится. Просто мозг цепляется за обрывки: занятия, друзья, этот проклятый реферат по нумерологии, мадам Помфри, к которой надо не забыть зайти до полнолуния, и ещё Джеймс что-то говорил про выходные… Взгляд Снейпа в коридоре — такой холодный, что казалось, может обжечь. Чужие ладони на коже — неожиданно тёплые, осторожные, с живой тяжестью, отпечатанной в памяти ярче, чем хотелось бы. Мост, зыбкий и тонкий, но на который теперь можно было выйти, не боясь свалиться в воду… Он вздохнул, разжав пальцы на одеяле. Холодные ноги ворчали в такт бессоннице, будто под пятки незаметно подложили ледяные камешки. Потемневшие кости шкафа отражали тусклый лунный свет, а силуэт вешалки в углу вытягивался в длинную, тошнотворно выразительную тень, наблюдающую за ним, осуждающе скрестив воображаемые руки. Он медленно отвернулся от неё. Лёг на другой бок, пытаясь найти то единственное положение, в котором тело перестанет сопротивляться попыткам выключиться.  Не получилось. Ты влюбился, — снова всплыло в голове, как язвительное эхо. Голос Сириуса — лёгкий, ехидный, ни к чему не обязывающий. Вывод, брошенный не по адресу, но оттого не менее разъедающий. Как если бы тебе с улыбкой подарили самое логичное объяснение... и по-тихому смылись. А ты теперь — живи с этим.  Удачи. Он уже не помнил, когда впервые начал прокручивать фразу друга в сознании. Проснувшись с раскалывающейся головой в воскресенье? Или позже, после чудодейственных лекарств, что дал ему слизеринец? А может, в понедельник, когда увидел его снова? Или тогда, когда всеми силами, с каким-то маниакальным упрямством, начал уговаривать себя, что совсем не ждёт встречи в совятне и уйдёт сразу, как только выпадет возможность? Он повёл плечами, и подушка снова впилась в шею. Взгляд упёрся в потолок, точно где-то там, за слоем паутины, прятался потайной переключатель сна. Пальцы неуклюже перебирали край одеяла в попытке сдержать все те мысли, которые так и норовили вырваться наружу. Глупость, конечно. Полная. Он ведь знал, почему пришёл к Снейпу в ту ночь. Почему не мог вынести этого холодного избегания. Почему злился. Почему чужие прикосновения засели под кожей, несмотря на алкогольную пелену и обещание себе в этом не разбираться. И почему обида проскальзывала по нервам, когда тот смотрел мимо, говорил сквозь зубы, точно ему всё равно. Будто сам Римус — просто проходной фон, не стоящий ни одного взгляда или лишнего полусловa.  Он мог бы назвать десяток причин, доказывающих, что всё это — не то, чем кажется. Логичных, удобных и успокаивающих. Он механически перебирал их, как чётки, не первый день. Только… с каждым разом доводы становились всё жалостливее. И чем дольше он их прокручивал, тем явственнее ощущал противное, липкое «ты сам себя уговариваешь» — как пятно, которое не оттирается, даже когда очень стараешься. Происходящее не укладывалось. Ни в одну из привычных ячеек. Не по-настоящему. А если не укладывалось... значит… надо было найти новую. Подходящую. Убедиться, что он просто сам себя накрутил. Что застрял в… чём-то. Что всё это — остаточные явления: алкоголь, напряжение, избыточное… взаимодействие. Бывает. И… …на это ушла неделя. Целая. Семь дней тихого, аккуратного самокопания. Без фанатизма, но с явным, пусть и скрываемым, шизофреническим уклоном. Он смотрел, слушал, инициировал практику по окклюменции, примерял своё поведение, как одежду не по размеру: так, а сейчас как я себя чувствую? А вот сейчас? Всё ли как обычно? Не раздражает ли меня, что Снейп ходит с лицом, будто надел обувь на два размера меньше и пытается не хромать? Не застреваю ли я взглядом на его руках, когда он думает, что я не смотрю? Не чувствую ли я, прости, Мерлин, бабочек в животе? Или как там это называется? Он делал вид, что всё как обычно. И себе твердил то же самое. Только это «как обычно» всё чаще приходилось подгонять, лепить и подтасовывать. Он врал — небольшими дозами. Себе же. С какой-то нежной педантичностью, подбирая оправдание к каждому жесту. Но всё становилось только очевиднее. Внутри. Без слов или выводов, а просто... ощущением.  Он хотел бы не обращать внимания. Но как? Как не обращать внимания на то, на что ты даже не знаешь, стоит ли его обращать? На что ты, вроде как, не имеешь права и никогда себе не позволял. Он ведь даже не был уверен, как это вообще — «влюбиться». Не в том смысле, когда голова кружится в четырнадцать лет от пары сказанных слов. А… ну, по-честному. Без Сириуса с его идиотскими предположениями, без банальных книжных историй, без всей этой словесной шелухи. Как это должно ощущаться? С чего вообще начинается? Сколько раз нужно перепроверить себя, прежде чем убедится? Может, это вовсе что-то иное. Чувство опасности. Осторожность. Странное влечение к непонятному. Желание докопаться. Или просто — временное помешательство. Может, Сириус был прав, и всё дело вообще в Амелии. А он просто… сублимирует. Кто знает? С ней хотя бы всё было понятно. Ну, почти. С ней было спокойно. Комфортно. Как чашка тёплого чая в нужный момент. И главное — нормально. Правильно. А со Снейпом… Блядь... Положение, которое сначала казалось чуть более терпимым, быстро перестало им быть. Шея затекла, плечо ныло, а подушка вела себя, как строптивый партнёр в танце: ни подстроиться, ни договориться. Он устало провёл рукой по лицу. Дёрнул край одеяла. Попытался устроиться удобнее. Не вышло. Снова. За окном ветер шептал свою странную, чуждую историю. Он постарался сосредоточиться на этом далёком, призрачном звуке, но даже он не мог заглушить бесконечный рой в голове. Он снова закрыл глаза, но без особой надежды на успех. Попробовал настроиться на сон привычным ритуалом: вдох, выдох, счёт до десяти, до двадцати, до тридцати. Представил уютное кресло, камин, долгий вечер без дел. В пятый раз — не сработало. В шестой — ощущение чего-то чужого и расплывчатого на границе внимания стало только навязчивее. Он чувствовал, как разум то отдаляется, то возвращается, затягиваемый невидимым течением. Всё вокруг — завывания ветра, скрипы старых досок — становилось прозрачным фоном, тонкой гранью между реальностью и иным.  И тогда — он вышел. Не думая. Не собраясь с духом. Просто оказался на мосту. Как будто между «закрыть глаза» и «ну ладно, только ненадолго» уже давно протоптался узкий маршрут. Он даже не заметил, как вновь проследовал по нему. Буднично, слегка неловко, с тихим внутренним «ну ты же сам знаешь, зачем», которое лучше не произносить вслух. Он делал это уже несколько дней. Без цели или намерения что-то прояснить. Без честной формулировки «мне хочется», а… потому что можно. В первый раз – с осторожностью. Со стойким ощущением, что через секунду из-за угла вылетит Снейп с комментариями про психическое здоровье и личные границы. Но никто не вылетал. Мост не трещал от внутреннего сопротивления, а здание напротив молчало, словно его хозяин приоткрыл глаза в полусне и пока тихо слушает, стоит ли вообще реагировать. И это было… приятно. Не то чтобы расслабляюще, но как приятно бывает обнаружить, что дверь, которую ты последнее время считал намертво захлопнутой, внезапно больше не бьёт тебя в лоб при каждом приближении. Мост не приглашал. Но он — был. Без излишнего натяжения. И можно было просто тут стоять. Почти без повода. И он стоял. Всё вокруг казалось даже слишком… спокойным. Обычно визуальное погружение происходило лишь во время тренировок: пространство дрожало, пульсировало, строилось в боевую готовность, и он сам держался настороже, до последнего пальца. Сейчас же вокруг была только пронзительная, неестественная тишина. Цвета были мягче, чем в реальности, линии — размыты, воздух — свежий и будто бы пахнущий дождём.  Он осторожно сделал пару шагов вперёд, опасаясь потревожить саму неподвижность под ногами. Остановился. Замялся. Сделал вид, что просто смотрит в сторону здания напротив, оценивая архитектуру, которая, каким-то необъяснимым образом, успела измениться: тени за окнами стали иными, игра света на стенах — чуть другая, а фасады, казавшиеся раньше острее, словно смягчились, немного сдвинувшись. Он впервые заметил эти перемены ещё в четверг, но до сих пор не мог понять — всегда ли оно так выглядело, или память просто переписала детали по-своему. Удивительно, как быстро меняется текстура воспоминаний, не исчезая, а плавно перетекая в новую форму. Как будто пытаешься взглянуть на события десятилетней давности глазами того самого себя. Технически образ сохранился, но по-настоящему увидеть его тем взглядом уже невозможно. Он не стал подходить ближе — слишком демонстративно получилось бы. Остался там, где стоял, глядя в бескрайний океан вокруг. Непринуждённо. Как человек, который вообще-то просто вышел на воздух — ни к кому, ни зачем, ни в каком-то определённом эмоциональном состоянии. Просто так. Не спалось. Ну с кем не бывает.  Он сдвинул плечи. Пальцы сжались и тут же нервно разжались. Внутри зашевелилась неловкость и… непоследовательное сопротивление. Зачем он вообще сюда приходит? Чтобы убедиться, что может? Что Снейп его не прогонит? Или, может, он действительно ждёт, что после очередного разговора в воздухе появится табличка: «Поздравляем. Вы действительно "влюблены". В мужчину. В совершенно неподходящего человека. Выберите уровень сложности: "трудно", "катастрофа" или "Северус Снейп"» Он фыркнул под нос, разорвав плотную тишину вокруг. Повернулся было, чтобы уйти — или хотя бы изобразить это — и тут за спиной услышал: — Люпин, — прозвучало с усталой язвительностью, которую можно принять за вежливость, если очень постараться. — Скажи мне, пожалуйста, тебе действительно больше нечем заняться посреди ночи? Римус остановился. Выдохнул — с легким оттенком облегчения и тяжелой тенью неизбежности — и медленно обернулся. Снейп стоял напротив, выступив со своей половины моста, словно его выдернули с важного совещания. Плечи напряжённо сведены, подбородок опущен, взгляд — полон той мешанины раздражения, хронической усталости и, возможно, лёгкого отчаяния, которая в последнее время заменила у него всю мимику. Остатки здравого смысла — а их, судя по всему, осталось не то чтобы много — уцепились за вопрос как за спасательный круг: а действительно ли у него нет дел поважнее, чем бродить ночью по ментальной связи с человеком, который его терпеть не может? Ответ был, к сожалению, очевиден: конечно, есть. Например, поспать. Или провалиться сквозь землю. Или хотя бы перестать вести себя как тринадцатилетний подросток, который стоит под окнами, надеясь, что его… ну, заметят. Нет, ну правда, что он вообще делает? Ну да, он зациклился на этой идиотской идее — бывает. Подумал, что «влюбился» объясняло бы многое: и навязчивое желание поговорить, и новообретённую привычку следить за Снейпом взглядом, и сомнительную… реакцию на прикосновения. Нормально. Анализ — полезная вещь. Разобраться, решить, что всё это чушь, и жить себе дальше. Но как от этого можно было перейти к тому, чтобы ночами околачиваться на границе чужого сознания, как беспокойный сосед с просьбой одолжить соли… Нет, надо срочно найти и уволить ответственного за принятие решений. Он криво приподнял плечи, изображая что-то среднее между оправданием и непринуждённостью: — Есть, конечно. Просто… не спалось, и я подумал, что… чтобы понять, как эта связь работает, её, наверное, надо… эм, изучать. Снейп, скрестив руки на груди, медленно приподнял бровь с ленивым презрением, будто только что услышал предложение сыграть в шахматы с троллем. — Мне казалось… мы этим и занимаемся, — ответил он. — Только учимся её закрывать, а не шаркаем друг у друга под дверями посреди ночи. — Да… — осторожно отозвался Римус, отчасти потому, что это было правдой, отчасти потому, что это был единственный безопасный звук, который он мог из себя извлечь. — Но… раз мы всё равно практикуемся с окклюменцией, а прямого прогресса нет, я подумал, что… — …что лучший способ заглушить связь — это шляться по мосту туда-сюда три ночи подряд? — подхватил Снейп, даже не дав фразе родиться полностью. Римус моргнул, как от воспитательного щелчка по носу. И, надо признать, заслуженного. Он бы, может, и нашёл бы, что возразить — что-то колкое, со вкусом, с налётом уверенности и тонкой самоиронии — но вместо этого вышло только: — Ну я же сказал. Я просто… изучаю. Даже он сам знал, как это звучит. И, разумеется, Снейп многозначительно покачал головой, как если бы только что услышал, что кто-то добровольно наблюдает за тем, как сохнет краска, и при этом считает это вкладом в науку. Глаза прищурились, брови едва заметно сдвинулись. — Угу, я понял… А что именно, позволь поинтересоваться, ты… изучаешь? — спросил он. — Угол наклона света? Уровень воды? Или количество твоих собственных шагов на квадратный метр? Римус на мгновение задумался, стоит ли вообще отвечать. Или уже можно просто извиниться, попросив выписать себе направление в Мунго. Но упрямство — частый, пусть и не самый разумный, спутник всех идиотских затей — уже несло флаг вперёд: — Ну, ты ведь не знаешь, как она устроена. Я тоже не знаю. Так что… если понадобится — буду изучать и угол наклона света, — пожал он плечами, немного отступив в сторону, в надежде что дистанция сможет нивелировать сказанное. Снейп окинул его оценивающим взглядом, видимо, пытаясь решить, глючит ли его восприятие, а потом перевёл глаза на окружающее пространство, словно проверяя декорации: каменная кладка, вода, влажный воздух, идиот напротив. Увы, всё соответствовало действительности. Когда тот снова заговорил, в голосе чувствовалась выверенная, на грани физических усилий, сдержанность тона, за которой пряталось что-то совсем другое: — Допустим. Но... почему нельзя делать это днём? А лучше — в строго отведённые часы в совятне? Вопрос был настолько резонным, что на него не оставалось ничего, кроме правды. Или чего-то близкого. — Можно, — вздохнул Римус. — Но я же… Мне же просто не спалось. Вот я и… занимал время. Пауза повисла снова, с тягучим, недобрым звоном, в котором никто не знает, кто именно должен сказать что-то следующее. — Люпин, ты… — наконец тихо произнёс Снейп, но мысль не закончил. Благородно. — Я планировал сегодня поспать хотя бы несколько часов. И твои бродяжничества здесь, как ты, возможно, заметил, не особо этому способствуют. Слизеринец вздохнул, вероятно, весомым усилием сдерживая нечто куда менее воспитанное. Затем медленно поднял руку и потер переносицу двумя пальцами. — Просто… иди спать, — заключил он устало. Римус коротко кивнул, признавая поражение. Развернулся, собирая по дороге остатки достоинства, неловко затерявшиеся где-то у парапета. Сделал пару шагов, почти добрался до своей стороны — и тогда Снейп снова заговорил: — И, Люпин, — голос был негромким, но зацепил точно под лопатку, — должен признать, в этом есть логика. Идиотская, но… логика. Римус остановился, не оборачиваясь, но позволяя словам впитаться. — Можешь не забрасывать свои… исследования, — продолжил тот. — Только делай это в строго отведённое время. Римус медленно выдохнул с каким-то странным, невнятным чувством, которое не хотелось называть даже самому себе.  — Хорошо, — тихо ответил он и отрезал связь. Темнота нахлынула сразу. Воздух в комнате оказался холоднее, чем он помнил. Потолок, стены, подушка под щекой — всё снова стало реальным. Он открыл глаза и пару секунд смотрел в никуда, пытаясь осознать, где именно теперь находится. Осознал. Не обрадовался. Спать, конечно, теперь стало совершенно невозможно. Стоило векам опустится — и он тут же видел, как Снейп потирает переносицу со своим этим «Мерлин, ну и за что мне всё это» выражением лица. Твою мать… Неужели он правда сказал «не забрасывать… исследования»?  Римус уткнулся лбом в подушку и глухо выдохнул. Ещё лучше. Он не просто достал слизеринца посреди ночи, а ещё и оформил это в научную экспедицию по изучению… чего? Его молчания? Его взгляда? Его злости? Его утомлённого, саркастичного одобрения? Он хотел что-то понять. Действительно хотел. Хотя бы сделать шаг к ясности — пусть даже к неприятной. Но как только между ними возникала хоть какая-то трещина, через которую пробивался свет, он замирал и начинал ковыряться в обломках, надеясь извлечь из них ответ. Как будто Снейп — это загадка, которую можно решить, если только правильно составить уравнение. И каждый раз, вместо внятного разговора, на основе которого можно сделать хоть какие-то выводы — всё та же тишина. Или насмешка. Или… как сейчас: почти доброжелательное понимание. А значит, хуже. Потому что с издёвками всё просто. Снейп злится, значит, всё идёт по привычному сценарию. А вот когда он вдруг звучит почти по-человечески и мягко — это уже совсем другое дело. Это значит, что Римус снова начнёт думать. Анализировать. А это, как показывает практика, самое идиотское из всех его состояний. Он снова перевернулся на спину и уставился в потолок. Через минуту вздохнул. Потом — ещё раз. Подушку хотелось швырнуть в стену, но это, увы, не возвращало достоинства. Его, по ощущениям, всё ещё приходилось собирать по кускам где-то в районе парапета. «Хорошо», — ответил он. Как будто это был рациональный обмен репликами, а его и правда очень интересовало изучение изменений текстуры воздуха в ментальном пространстве. Словно не он цеплялся за любую возможность почувствовать хоть что-то кроме собственной тупой мешанины из желания, тревоги и… чего там ещё обычно бывает, когда ты не можешь не думать о человеке, которого официально не выносишь. Он сжал глаза. Понять ничего не получалось. По крайней мере — честно. А значит, всё шло по плану. По его личному, идиотскому плану, о котором он, как всегда, узнает последним. — Блядь, — выдохнул он. Очень тихо. И остался лежать в темноте.

***

— …и потом он, представляете, поворачивается ко мне и говорит: «Маневрируй, Вуд прикроет!» — Джеймс всё ещё явно наслаждался воспоминанием. — А я в этот момент… Сраный Роквуд несётся прямо на меня, одна рука за спиной, вторая держит биту. У меня метла скользит и я ору: «Какого хрена, это не план!». Смех друга эхом отразился под сводами коридора. Римус почти не слушал, но машинально усмехнулся, пока опознанная формула реакции на Джеймса работала отдельно от сознания. Сириус шёл рядом, тоже молчал, запрятав руки в карманах мантии. Взгляд его был хмурый и осредоточенный. Он не участвовал в рассказе, не вставлял привычных комментариев и не смеялся. Римус в какой-то момент поймал себя на том, что смотрит на него боковым зрением, пытаясь прочесть выражение лица. Потом отвёл взгляд. — Я реально не знаю, как мы выиграли, — продолжал Джеймс. — Это всё инстинкт. И немного гениальности. — Угу, — отозвался Римус и сразу забыл, на что именно ответил.  Он снова думал о Снейпе. Вернее, пытался не думать о нём, что, как обычно, означало ровно обратное. Вот уже второй день он не выходил на мост. Ни ночью, ни случайно. Он дал себе приказ или... просто спрятался. Там, внутри, было слишком… Он даже не знал, какое слово здесь подошло бы. Странно? Давяще? Слишком близко, слишком тихо, слишком понятно. Словно слизеринец с другой стороны молчал с осмысленной интонацией тишины, от которой хотелось либо бежать, либо прислушаться ещё сильнее. — Короче, гонимся мы за снитчем, братец Сириуса уже почти его догнал, я понимаю — сейчас всё закончится, — Джеймс с чувством щёлкнул пальцами, — и тут — бац! — резкий разворот, метра три от земли, почти в штопор! Визгливый такой, чисто ради эффекта. Всё поле, клянусь, выдохнуло. Римус снова молча кивнул. Мысли продолжали плавно кружить, как недопитый чай. Он вспоминал, как вечерами просто лежал, не двигался, не выходил на мост, не фокусировал внутреннее внимание. Но ощущение, что Снейп всё равно где-то рядом, не отпускало. Казалось, тот снова стал частью едва различимого, фонового шума, как звон в ушах.  И это сводило с ума.  Не потому, что эмоций было слишком мало, как в предыдущие недели, а потому что они сыпались клочьями, точно пепел, пока чужое сознание небрежно рвало страницы под кожей. Иногда — почти ничего. Иногда — вспышки. Глухое раздражение. Что-то тяжёлое, похожее на злость. Или нет. Или просто досада. Или вообще что-то… неясное.  И именно это бесило сильнее всего. Когда связь была закрыта, всё хотя бы было определённо: пусто, стерильно. А теперь — рыхло, мутно и колко. Что, разумеется, не способствовало внутреннему равновесию. А главное, порождало в голове вереницу бессмысленных вопросов. Эти волны были направлены на Римуса? На мимо проходящих людей? На весь мир? Ответов не было. И это раздражало сильнее, чем сам Снейп. — А когда я всё-таки поймал его, снитч, я имею в виду, — не терял боевого настроя Джеймс, — я понял, что у меня ладони в кровь стёрты. Реально, могу показать, если хотите. Заметного энтузиазма не последовало. Только тихий скрип ботинок по старому камню. Факел на стене дрогнул, бросив золотистое пламя в сторону. Джеймс остановился, затем резко шагнул вперёд и встал поперёк коридора, раскинув руки. Свет сыграл на его лице: одна половина ушла в тень, вторая сверкнула бликом от очков. — Слушайте, вы вообще здесь? — голос скользнул по стенам, разрезая пространство. — Я, между прочим, рассказываю про эпическое событие. Достойное гобелена. Римус моргнул, и дыхание на мгновение сбилось. Он бросил быстрый взгляд на Сириуса. Тот тоже замер и медленно поднял бровь с рассеянной отстранённостью, словно его только что выдернули из глубины забытья. Глаза на миг расширились, потом сузились. — Да, прости, — сказал тот. — Что-то задумался. — Да вы оба как под заклятием, — буркнул Джеймс. — Это что, гриффиндорская мода теперь — молчать, смотреть в одну точку и не отвечать? Сириус тихо хмыкнул и пожал плечами, как бы признавая факт, но, вероятно, не желая объяснять причины. Его взгляд зацепился за отблеск света на стене, задержался, и только потом, будто опомнившись, вернулся к Джеймсу. — Просто голова не варит, — с легким раздражением в голосе ответил он. — Да, — усмехнулся Джеймс. — С чего бы вдруг? — Не с чего. Просто не выспался, устал, бывает, — ответил Сириус и медленно отпустил плечи вниз, потягивая спину. Римус скользнул по нему взглядом, не сказав ни слова. В самом деле — бывает. Только обычно за такими простыми фразами не прячется ничего хорошего. По крайней мере, по его опыту. — Ладно, забудьте, — махнул рукой Джеймс. — Всё равно, когда выйдет школьная хроника, вы пожалеете, что не слушали первоисточник. И двинулся вперёд к лестнице. Сириус последовал за ним, слегка покачивая головой, будто прогоняя лишние мысли. Римус задержался на мгновение, взглянув на друга. Спина была напряжённой, руки всё ещё зарыты в карманы, и что-то явно крутилось у того в голове. И вдруг стало почти неловко — за то, как сильно он зациклился на другом человеке. На том, кто не был ни товарищем, ни близким, ни… кем бы там ни было. И главное — не тем, кто должен был занимать столько места внутри. Особенно — в ущерб тем, кто в ней уже имел прописку. Он выдохнул и немного ускорил шаг, догоняя Сириуса. Тот по-прежнему молчал и двигался неторопливо, «незаметно» отставая от Джеймса. Римус сократил дистанцию и тихо спросил: — У тебя точно всё в порядке? Сириус присмотрелся к одному из гобеленов на стене, приметив там что-то интересное, или просто растягивая время, подыскивая подходящее выражение. Его губы чуть скривились, но не сложились в улыбку.  — Представь: ты стоишь в коридоре перед кабинетом Трансфигурации. Семь утра, — он коротко усмехнулся. — Ты в рубашке, с галстуком, но без трёх эссе, которые должен был сдать ещё месяц назад. Ты правда хотел написать их накануне ночью, но пока они существуют только у тебя в голове. Он скосил на Римуса взгляд, и бровь повелась вверх в театральной паузе. — А потом дверь открывает Макгонагалл. Всё остальное можешь вообразить сам, — заключил он с той же интонацией, с какой обычно объявляют, что чай закончился, а запасы сахара сожрали пикси. Римус кивнул автоматически, и, казалось, что он уже слышал нечто подобное десятки раз. А может, и вправду слышал.  — Впечатляет, — сказал он, скрестив руки на груди. — Почти героизм. — Именно, — подтвердил тот. — Только без свидетелей. Они шли дальше. Джеймс был уже у поворота и напевал что-то под нос, в ритм шагам. Римус отвёл взгляд от Сириуса, щурясь в сторону окна. Объяснение звучало вполне правдоподобно. В сущности, даже чересчур. Он знал этот тон: немного рассеянный, немного насмешливый. А ответ — ровно с таким количеством подробностей, чтобы не оставалось желания копать глубже.  И всё же в затылке зудело: что-то не сходилось. Не то чтобы Сириус врал, хотя и это исключать было нельзя. А потому, как легко у него это получалось — подбирать нужные слова, не отвечая на вопросы прямо. С другой стороны, наверное, у нормальных людей действительно бывают нормальные причины не спать по ночам. Эссе. Макгонагалл. Холодные коридоры в семь часов утра.  Не то, что у него. У него — только воронка вместо собственной головы, в которой всё перемешано: Снейп, навязчивые мысли и стойкое ощущение, что мозг уже давно сдался и теперь просто шутит над ним без остановки. Он коротко выдохнул, поджал губы и пробормотал, заполняя паузу: — Не повезло тебе. Сириус хмыкнул, и в этом звуке было всё: и согласие, и усталость, и нежелание продолжать этот разговор. — Кто бы спорил, — тихо ответил он.  Толпа перед поворотом начала сгущаться. Они приближались к оживлённой части замка, где уже раздавались голоса и глухие хлопки дверей. Ученики спешили на занятия, пытаясь не врезаться в стены и однокурсников, попутно выуживая учебники из сумок. Джеймс уже влился в поток и, обернувшись через плечо, с наигранным ужасом бросил: — Если Флитвик снова заставит меня отвечать первым, я официально переселяюсь в Запретный лес. — Если соберёшься, дай знать, я присоединюсь, — отозвался Сириус, не поднимая головы. Римус ничего не добавил. Он отвёл взгляд в сторону, и заметил движение на другом конце коридора. Среди учеников, снующих туда-сюда, как неорганизованная стая ворон, один шёл ровно, точно по канату над пропастью.  Чёрная мантия, острый профиль, руки, вцепившиеся в ремень сумки.  Снейп.  Двигался к ним навстречу в своём обычном состоянии: собранный, с лицом, выточенным из камня. Не смотрел ни на кого. Особенно — на них.  И это «особенно» было заметно.  Римус поймал себя на том, что уже третий раз за день отмечает, как зубы у того слегка зажаты, а шаг почти болезненно точный, как у тех, кто всё детство боялся задеть лишний предмет в узком проходе. Странно, насколько быстро внимание цепляется за подобное, когда мозг усиленно делает вид, что не цепляется вообще ни за что. Сейчас он уйдёт за угол, — отметил он про себя, — и я снова смогу соврать самому себе, что даже не смотрел. Но взгляда не отвёл. Пожалуй, самая большая глупость была даже не в том, что он продолжал зацикливаться. А в том, как именно — будто собирался выудить что-то из походки, из угла наклона головы или складок мантии. Ни из ментального отзвука, ни разговора, ни открытого взгляда, а просто... из походки. Прямо как кот, который пытается вычислить, кто ты, по звуку шагов. Он отвёл глаза, почувствовав, как щёлкает переключатель, возвращая разум из неловкого наблюдателя в раздражённого участника. Ну конечно. Всё как всегда. Вместо того, чтобы жить своей, пусть и немного потрёпанной жизнью, он анализирует морщину на переносице человека, с которым не обменялся и десятком нормальных фраз за все предыдущие шесть лет в школе. Потому что… что? Потому что мозг решил подкинуть новую идею фикс? Потому что скучно жить без внутреннего сюрреализма? Потому что он не может переспорить голос Сириуса — «ты влюбился» — в голове? Потому что это — самое простое объяснение?  Ну да, возможно.  Было бы.  Если бы это было бы не про мужчину. Если бы не про Снейпа. Потому что староста-оборотень с суицидальными наклонностями — это ещё терпимо. Староста-оборотень с суицидальными наклонностями и вдруг внезапно обнаруживший у себя… ну, другие определённые склонности — уже чуть сложнее. Но Римус Люпин, староста-оборотень с суицидальными наклонностями, которого, ко всему прочему, тянет к Северусу Снейпу? Это уже не просто диагноз. Это — фантасмагория. Набор слов, который сам по себе звучит, как начало ночного кошмара. Или чего похуже. Он повёл плечами в попытке сбросить с них невидимый груз мыслей. Хотя какой там «сбросить» — это было бы слишком эффективно. Пока получалось только перекладывать: с одной лопатки на другую.  И только он собрался запустить очередной виток внутренней экзекуции, как справа раздалось: — Эй, — сказал Джеймс, оборачиваясь к друзьям и замедляя шаг. — Думаю, я знаю, как вас расшевелить. Римус моргнул, сминая недоведённое до конца размышление, и рассеянно повернул голову к источнику звука. Джеймс уже шагнул ближе к Сириусу, а во взгляде его заблестела знакомая смесь азарта, заговорщичества и лёгкой безответственности. Сириус лениво вскинул бровь с явным немым вопросом, вероятно, не особенно рассчитывая, что Джеймс действительно что-то предложит. В ответ тот едва заметно качнул головой — в сторону. В ту самую сторону. Римус даже не стал оборачиваться. Не нужно было. Он и так знал. Не успел даже подумать, как всё просто сложилось само. Кивок. Выражение лица. Время. Пространство. Снейп всё ещё приближающийся, всё тем же выверенным шагом, который он теперь, наверное, узнал бы из тысячи. Он даже не выдал себе ни одной обнадёживающей внутренней ремарки, как слизеринец оказался совсем близко.  Сириус по-прежнему молчал, но уголки губ неумолимо начинали растягиваться в кривую улыбку, из которой обычно вырастали язвительные фразы. Джеймс уже сделал полушаг в сторону, ближе к предполагаемому курсу столкновения.  Римус понимал — вот сейчас. Сейчас Джеймс откроет рот. Сириус, может, усмехнётся. Пройдёт словесная пощёчина. Что-то про волосы, про лицо, про мантию, про что угодно. Очередная бессмысленная издёвка, из-за которой потом опять придётся извиняться. Или не извиняться. Или просто сделать вид, что всё в порядке.  И если это произойдёт, если это снова случится здесь и сейчас, рядом с Римусом и его перегретым мозгом, с его внезапно хрупкими границами и с этим невозможным Снейпом в башке, от которого не избавиться, как бы он ни пытался — то у него, скорее всего, откажет последний функционирующий нерв. Взорвётся изнутри. Или, наоборот, свернётся в какой-нибудь внутренний клубок и пролежит так до Рождества. Но что? Что, чёрт возьми, он может сделать? Реально. Что? Сказать что-то? Остановить? Как будто он и так не привлекает к себе внимания своим вечно отсутствующим лицом, непонятными переменами настроения и тем, как время от времени залипает совершенно не на тех людей. Как будто ему не хватает ещё одного повода получить вопросы. В том числе — от самого себя. Он всем телом ощутил, как изнутри к горлу поднимается ком какой-то… хронической усталости. От этой сцены. От себя. От того, что его опять втаскивает в ситуацию, которая, вроде бы, и не его. Ну, или когда-то была не его. Или он просто убедил себя в этом, чтобы не чувствовать вины. Чтобы проще было молчать. Твою мать. Снейп был уже в десяти шагах. Шесть.  Три.  Джеймс слегка подался вперёд и, на вдохе, почти развернулся. Римус дал себе чёткую команду: молчи. Не вмешивайся. Не твоё дело. Просто стой. И тут же, совершенно без запинки, услышал собственный голос: — Джеймс. Друг замер, повернулся через плечо, а в его лице был только вопрос. — А? — небрежно уточнил он. Римус даже не замялся. Всё прозвучало обыденно, без сбивчивой интонации, словно он сам в это верил: — Ты не забыл, что Флитвик уже трижды снимал с нас баллы за опоздание? Может, сегодня обойдёмся без шоу. На пару секунд воцарилась тишина. Сириус всё ещё смотрел вперёд. Джеймс — на Римуса, явно взвешивая справедливость замечания. — Ладно, убедил, — буркнул он наконец и шагнул обратно в русло потока. Римус выдохнул, а сцена растворилась сама собой. Джеймс развернулся, пошутил, Сириус кивнул — и всё, как обычно, пошло дальше. По коридору. По расписанию. По умолчанию. Он немного медленнее шагнул следом. Напряжение постепенно спадало с плеч, как промокшая мантия, которую наконец разрешили снять. Но тут же, как обычно, пришло запоздалое самообвинение.  Молодец, Римус. Герой. Спаситель тишины и покоя Северуса Снейпа, который, к слову, ни разу не просил о помощи. И уж точно не сказал бы за это "спасибо"... если бы вдруг пришлось. Он невольно дёрнул щекой, скривившись от собственных мыслей. Всё это, конечно, было очень благородно и трогательно. Если бы, разумеется, не добавляло лишний аргумент на чашу весов самого логичного объяснения своего поведения — того, которое мозг так старательно пытался отвергнуть, ухватившись хоть за что-то более правдоподобное. Он бросил взгляд вбок. Снейп молча прошёл мимо, так и не подняв глаз. Не остановился, не дёрнулся, и, кажется, даже не отметил, что что-то произошло. Хотя… Римус почти чувствовал, как под мантией у того сжались лопатки. Или ему просто показалось.  Опять. Он слегка повёл челюстью и, пока никто не смотрел, наклонил голову, пытаясь уловить внутренние "радиопомехи". Мост был... не тихий. Не совсем. Какой-то... неясный. Что-то внутри роилось и вязло, словно другой мешал грязь палочкой, но без особого интереса. Там не было злости. Что-то ближе к усталости и раздражению в чистом виде. И, наверное, привычная сдержанность. Закрытость. Стены. Иначе, впрочем, в последнее время и не бывало. Конечно, это была потрясающая стратегия — пытаться понять, что чувствует другой человек, по каким-то едва ощутимым отголоскам эмоций. По взгляду. По микродвижению плеча. По обрывкам, которые, может, вообще были случайностью. Особенно если всё, чего ты хочешь на самом деле, — это просто поговорить. Не для него, а для себя. Чтобы, наконец, признать или опровергнуть… чтобы там ни было.  Наверное, так у людей и происходит. Нормальных. Они разговаривают. Ртом. А не шпионят за собственными и чужими ощущениями, как за расписанием школьного ужина: вроде и не так важно, но лучше бы знать заранее, будет ли тушёная селёдка.  Хотя он, конечно, не эксперт. Римус вздохнул и двинулся вперёд, сливаясь с потоком, который уже нес друзей дальше по коридору. Джеймс, кажется, снова что-то рассказывал вполголоса, Сириус слушал вполуха, разглядывая стены. Никто ни о чём не спрашивал. Никто ничего не заметил. И, конечно, ни с кем ничего не случилось. Особенно — с ним самим. 

***

В библиотеке было тепло и душно, а воздух застаивался между рядами древних полок, нагреваясь от ламп, от затылков учеников, от тяжести долгих часов, проведённых в сидячем положении. Пахло пылью, книгами и лёгким сладковатым шлейфом, как от засушенных апельсиновых корок. Амелия сидела напротив, склонившись над пергаментом и серьёзно щурясь, будто от этого числа на полях собирались сдаться и сами сложиться в правильный ответ. На щеке прыгала лёгкая тень от солнечного зайчика, пробившегося сквозь витраж. На пальцах растеклось чернильное пятно, которое она, кажется, не замечала. — Значит… если у нас в основе четыре единицы, но в третьей позиции стоит девятка, это значит, цикл завершён? — неуверенно спросила она, не поднимая глаз. — Не совсем, — уточнил он и медленно провёл пальцем по колонке в учебнике. — Только если девятка стабилизирована, иначе, это просто тупик. Или неправильный результат. Циклы не любят, когда с ними спешат. Амелия улыбнулась, и тихо, как бы в шутку, спросила, вновь уткнувшись в страницу: — Как и ты? Он усмехнулся в ответ и откинулся назад, глядя в промежуток между стеллажами. Да, возможно, он и правда не любил спешки. А может, по-своему обыкновению, просто не знал, куда, чёрт побери, нужно двигаться. — Вроде того, — пробормотал он отстраненно, надеясь обозначить точку в диалоге, который не хотелось начинать.  Амелия снова мельком на него взглянула, но ничего не добавила. Вновь погрузилась в расчёты, и на некоторое время пространство вокруг наполнилось молчанием. На самом деле — всё было почти нормально. Спокойно. Даже по-своему уютно: стол у окна, лёгкий аромат женских духов, шёлковый платочек с крошечными чёрными звёздочками, повязанный на ручку её сумки. Такие мелочи обычно казались ему очаровательными, а вечера за книгами в библиотеке — комфортными. Наверное.  За окнами приносились птицы, оставляя в воздухе смутное мерцание от защитных чар стекла, притупляющих внешний мир. Из глубины секций послышалось тихое заклинание, и слетевшая с полки книга вернулась на место с мягким хлопком. Перо в руке Амелии всё так же водило по пергаменту, с короткими паузами и лёгким царапаньем. Он мог бы даже расслабиться. Почти. Если бы не то, что в определённом положении головы — если немного повернуться вправо и смотреть поверх книги, но не слишком явно — из-за стеллажа, в противоположном конце библиотеки, открывался фрагмент другого стола. Углового. А за ним виднелся скрытый за переплётами профиль. И каждый раз, когда Римус переводил туда взгляд — случайно, конечно — он всё ещё сидел там.  Снейп.  Тот не двигался. Не смотрел в их сторону. Просто… сидел. И этого почему-то было достаточно, чтобы все числа перед глазами моментально складывались в одно большое слово: «ИДИОТ», написанное заглавными буквами. — Ты когда-нибудь думал, что эти циклы — чисто умозрительная конструкция? — вдруг спросила Амелия, не отрываясь от пергамента. — Как несуществующий язык, только хуже, потому что тебе за это ставят оценки. Римус слегка повёл плечами и потянулся, пробуждая заспанные мышцы. — Мм, — ответил он без особого энтузиазма. — Не уверен. Вроде как у них всё-таки есть практическое применение. Амелия невесомо улыбнулась и, продолжая ожесточённую битву с диаграммами и цифрами, издала тихий, безнадёжный вздох: — Звучит утешительно. Он ответил таким же жестом — мимолётной усмешкой, которая стала для него привычным способом поддерживать диалог, не вдаваясь в детали. Через пару секунд снова повернул голову. Невзначай. Просто чтобы размять шею. Просто чтобы… В глубине библиотеки, между рядами книг, всё ещё сидел Снейп. Не двигался. Не листал страницы. Плечи опущены, волосы спадают вперёд, и было непонятно — он читает, спит или с удивительной точностью отрабатывает схему «Двадцать способов довести старосту гриффиндора до припадка, просто дыша».  И, надо признать, делает это... весьма эффективно. Римус, может, и пытался убедить себя, что всё это лишь игра воображения. Что никакого особого смысла в этом нет. Но, кажется, мозг уже не слушался логики. Он просто фиксировал: взгляд вбок — сердце ёкнуло. Взгляд вперёд — всё в порядке. Ещё раз вбок — ага, опять ёкнуло. В какой-то нелепый момент он поймал себя на том, что специально отсчитывает, через сколько секунд вновь туда взглянет. Пятнадцать. Семнадцать. Двадцать. И снова это лицо, вырезанное из тени, точно его намеренно вставили в фон библиотеки как не слишком удачную иллюстрацию к теме «нервное напряжение». — Ты не устал, всё нормально? — вдруг уточнила Амелия с вежливым беспокойством. — Да, — сказал он слишком быстро, стараясь скрыть внутреннее смятение. Потом замедлился: — Просто пытаюсь вспомнить, как рассчитывать по теории Марброу. Всё хорошо. Амелия сказала что-то ещё. Про экзамен? Про преподавателя? Он кивнул — в нужный момент, кажется. А затем снова неосознанно отвёл глаза в сторону, словно разум, занятый даже самыми скучными расчётами, умудрялся оставить одно-единственное свободное окошко в расписании — чисто на случай, если там, в углу, Снейп сдвинется. Моргнёт. Или, не дай Мерлин, посмотрит в его сторону. Какой же он… Нет, даже «идиот» звучало теперь как милосердное приуменьшение. Перед ним сидела умная, добрая, вполне симпатичная девушка. С мягким голосом и чувством юмора. С пятном чернил на пальцах и шёлковым платочком, который он почему-то заметил. Они сидели рядом. Они разговаривали. И при этом он вёл себя как умалишённый, пялясь в сторону человека, который, вероятно, даже не вспоминал, что у Римуса есть лицо, кроме случаев, когда в него можно метко бросить обидное слово. Того, кто сидел, как статуя пассивной агрессии, и всё равно умудрялся выглядеть… И вот тут мысль увязла. Потому что слова, подходящие к Амелии, — «милая», «уютная», «лёгкая» — никак не клеились к Снейпу. Да к нему, честно говоря, вообще ничего не клеилось. Римус коротко вздохнул, отводя взгляд. Нет, серьёзно, ну что с ним не так?  С чего он вообще решил, что… «влюбился»? В кого? В него? В Снейпа? Ох, да, конечно, потрясающий выбор. Просто прелесть. С учётом того, что слизеринец, скорее всего, предпочёл бы пить кровь из драконьих кишок, чем разговаривать с ним дольше, чем того требует какая-нибудь очередная необходимость. Или, что ещё хуже, его идиотская навязчивость. И — внезапно! — это даже не девушка. Небольшая, так сказать, деталь. Но кому она вообще мешает, правда? Особенно если ты — Римус «логика на минимуме» Люпин. Твою мать.  Влюбиться в Снейпа — ну это же полный бред. Это как… как если бы он случайно вдохновился инструкцией по разминированию болота. Или пейзажем, написанным одной чёрной краской. Или… как если бы вдруг нашёл заброшенное кладбище и решил — о! вот оно, моё место, тут я, пожалуй, и останусь. И самое нелепое... что между ними ведь толком ничего не произошло. Никто не бросался друг на друга с признаниями, не бормотал поэм по ночам и не присылал сов. Римус даже поговорить с ним на отвлечённые темы нормально не мог, чтобы хоть в чём-то убедиться. Так, чтобы без повода. Без влезаний в чужую голову. Без мучительных пауз через каждое слово.  Да как тут вообще можно что-то понять, Мерлин его раздери? — Ты точно в порядке? Может, закончим на сегодня. Ты, кажется, сейчас прогрызёшь обложку… — тихо сказала Амелия, склонившись ближе. Голос был нарочито лёгкий, с ноткой поддразнивания, но глаза — прищурены внимательнее обычного. Римус моргнул. Спина разогнулась, а внутри отзвенела внутренняя команда «встать смирно». Он перевёл взгляд на её пальцы: чернильное пятно, тонкое запястье, кольцо на безымянном, кажется, с гранатом. Вспомнил, где и с кем находится, и поспешно ответил: — Нет. В смысле, да. То есть… я в порядке, просто думаю. Думаю… как, например, превратиться в камень и лежать неподвижно лет двести, где-нибудь под библиотекой, — закончил за него внутренний голос. Благо — не вслух. — Ладно, — потянулась Амелия, слегка встряхнув руками и зевнув с зажатыми губами. — Но я бы всё равно закончила. У меня в голове уже всё плывёт, а на вечер ещё прорицания задали — вот где начнётся настоящая пытка. Она наклонила голову, выжидающе вслушиваясь в его молчание. За соседним стеллажом щёлкнул переплёт, какой-то первокурсник прошёл сбоку, затаив дыхание. Звуки проскользнули мимо, не потревожив ни воздух, ни здравый рассудок. — Да, — ответил Римус, слегка мотнув головой. — Согласен, давай на сегодня закончим. Но не двинулся с места. Не взял перо, не тронул ни один пергамент. Просто остался сидеть, точно прибитый невидимыми гвоздями. Амелия машинально начала собираться: сложила листы, постучала ими по краю стола, поправила сползающую крышку чернильницы. Ремешок сумки заел, она чертыхнулась вполголоса, дернула ещё раз, и, наконец, справилась. Потом заметила, что он не сдвинулся ни на дюйм. — Ты не идёшь? — спросила она, наклонившись ближе.  Он снова моргнул.  Без единой мысли в голове. По крайней мере — разумной. — Эм... Нет. Пожалуй, я ещё немного посижу, — проговорил он невозмутимо. Амелия слегка приподняла бровь, не скрывая недоумения: — Серьёзно? Ты такими темпами здесь поселишься, — усмехнулась она с мягкой настороженностью. Римус опустил взгляд на ладонь, которая безвольно легла на край стола. Тело вдруг стало неподъёмным, а ноги с удовольствием игнорировали разум. Казалось, что даже мадам Пинс, проходя мимо и закрывая библиотеку, только пожала бы плечами и оставила его в покое. — Ну… да. Но я хочу немного разобраться с методикой Рэнгера. Там есть нюансы, которые я плохо помню. Хотел повторить до следующего раза. Чтобы тебе потом понятнее объяснить, я имею в виду, — ответил он с лёгкой улыбкой, надеясь, что в сказанном есть хоть какой-то смысл. Учитывая, что "методики Рэнгера" не существовало до этого момента. — А, — кивнула она, и на лице мелькнула смущённая признательность. — Логично. Только… не сиди до упора, ладно? А то потом будешь видеть эти теории во сне. Он сдержанно улыбнулся, но лёгкая нервозность всё же пробежала по лицу: нумерологические теории во сне казались подарком, учитывая… альтернативы. — Постараюсь, — ответил он с дежурной благодарностью в тоне. — Хорошо. Тогда увидимся позже, — заключила она, наконец поднявшись. Поправив сумку на плече, она кивнула ему на прощание. Мантия тихо шелестнула о скамью, ещё несколько шагов — и Амелия скрылась за ближайшей колонной, исчезнув из поля зрения. Римус остался сидеть. Над столом тихо покачивались пыльные лучи света, пока снаружи день медленно клонился к закату. На витраже с Гарпией золотые блики стекали медленно, как густой мёд, и казалось, что сама птица щурится всё злее, осознавая приближение сумерек. Он по инерции взял перо, но не опустил его на пергамент. Покрутил между пальцами. Оно было слегка потрёпанным и, кажется, чужое. Может, Амелии. Или взятое с подоконника. Свет играл на изломанных ворсинках, подрагивающих при каждом движении кисти, позволяя концентрироваться хотя бы на этом. Снейп, конечно, был на месте. Сидел в той же позе. Всё та же склонившаяся голова. Всё те же чёрные волосы, слегка колеблющиеся, как водоросли в медленной воде. Римус поймал себя на том, что снова не отводил глаз порядка пятнадцати секунд.  Потом заставил себя моргнуть.  Шумно выдохнул, пытаясь вытолкнуть напряжение из груди.  Нет, так жить было невозможно. Никаких тебе гранатов, шёлковых платочков, полуулыбок. Только скрюченная фигура, тень под ресницами и вымученная, нездоровая неподвижность. И всё равно — именно туда тянулся взгляд. Именно там что-то заставляло продолжать сидеть на месте, не отправляясь отдыхать, как нормальный человек. Именно в этом что-то было. Или ему казалось. Или он окончательно тронулся. Да, пожалуй. Именно. Он тронулся. Тронулся настолько, что в какой-то момент начал рассматривать потолок, словно тот должен был выдать инструкцию к происходящему. Или хотя бы короткую памятку на тему: «Как разговаривать с человеком, которого ты одновременно побаиваешься, слегка не выносишь и при этом пытаешься понять, не влюбился ли ты в него по какой-то абсолютно непостижимой причине». Тишина вокруг была настолько непроницаемой, что в ней захлебнулась бы даже последняя капля благоразумия. Он огляделся. Библиотека теперь почти опустела. У дальнего ряда — двое младшекурсников с ворохом книг и лицами, точно им внезапно сообщили, что у профессора Бинса тоже есть домашние задания. И их проверяют. В противоположном углу кто-то храпел, спрятавшись за учебником по трансфигурации. Позади мелькали редкие силуэты тех, кто, вероятно, просто прятался от общества под предлогом учёбы. Всё. Больше никого примечательного. Никого, кто мог бы помешать. Никого, кто мог бы стать причиной остаться. Кроме одного человека.  И тогда, очень спокойно и буднично, Римус подумал: да пошло оно всё к чёрту. Все эти бесконечные хождения по кругу, ловля взглядов, попытки не замечать то, что замечается само. Всё это якобы-безразличие, которое, по факту, занимало девяносто процентов его мыслей. Всё. Надоело. Надоело сидеть и думать. Надоело делать вид, что он не чувствует этой чёртовой натянутой проволоки между ними. Он мог бы развернуться и уйти, да. Или снова зарыться в магические ряды чисел, будто там найдётся ответ. Или просто продолжить морочить себе голову. Но нет. Хватит. Ему нужно было… хоть что-то. Хотя бы ещё одно слово. Один взгляд. Один знак, что всё это — просто помешательство, от которого срочно надо лечиться. Он засунул перо в сумку. Пергаменты — туда же, хотя один из них безнадёжно помялся. Римус даже не стал его разглаживать. Крышку чернильницы закрутил вслепую, не проверяя, не растеклось ли что. Мантия повисла на руке тяжелее обычного, словно и она была не в восторге от всей этой затеи. Всё внутри держалось на грани между «сейчас я врежу себе чем-нибудь по лицу» и «какая разница, хуже всё равно уже не будет». Он поднялся. Ноги, кажется, были против. Внутренности тоже. Но он уже шёл. Короткими шагами. Мягкими. По ковру. Неприлично медленно, словно грузовой поезд, внезапно покатившийся и, кажется, уже не поддающийся остановке. Снейп не двигался. Ничего нового. Римус приблизился, сердце стучало ровно, но неумолимо. На секунду он застыл. В голове вспыхнула знакомая лампочка с надписью «ну и что теперь?». Ответа не последовало. Но он сел. Просто взял и сел напротив, будто заранее так и договаривались. Без фанфар, театральных выходок и эффектного взмаха мантии, а как человек, который принял какое-то скучное, но окончательное решение. Вторая партия шахмат, незаконченный разговор, рутинный визит к дантисту, которого давно не хочется, но нужно. Снейп вздрогнул. Не так, чтобы взвизгнул или отпрянул, но дёрнулся резко, словно его вытащили за шиворот из сна. Глаза у него расширились: чуть больше, чем полагается тому, кто только что понял, что не один. И точно не в безопасности. Римус очень серьёзно выпрямил плечи в попытке выровнять не только осанку, но и внутренний настрой. Немного помедлив, он ровным, спокойным голосом сказал: — Надеюсь, ты не против. Я тут… подумал. Ну, раз уж мы в любом случае... вынуждены... как бы, взаимодействовать. Возможно, было бы полезно иногда… разговаривать. Пауза. Потом ещё пауза. И где-то через ещё одну паузу Снейп наконец издал звук. Больше всего это напоминало неуверенное «чего?», сказанное с выражением лица, будто его неожиданно пригласили на совместную экскурсию в Запретный лес. — Разговаривать, — повторил Римус, словно объяснял элементарную концепцию дошкольнику. — Ну... как люди. Это такой способ обмена информацией через звуки. Иногда помогает узнать друг друга получше. Избежать конфликтов. Иногда — нет, конечно, но… Он развёл руками, как бы жестом пытаясь обозначить простоту идеи. Уголки губ непроизвольно дрогнули в нервной улыбке, выдав рефлекс вопреки желанию оставаться невозмутимым. Снейп напротив не двигался вовсе. Смотрел выжидающе, с тем напряжённым недоверием, с каким, наверное, оценивал бы ритуальный круг, внезапно нарисованный посреди библиотеки. Скулы подёрнулись, брови сдвинулись.  — Что тебе нужно, Люпин? — сухо спросил он. — Если это по поводу окклюменции, я думал, мы договорились встретиться в четверг. Римус задумчиво склонил голову набок, пытаясь сложить в пазл новый фрагмент информации, который мог что-то прояснить. Или наоборот. Он не помнил, чтобы они о чём-либо договаривались. Совсем. А ведь последнее время это не в его стиле — забывать то, что Снейп считает само собой разумеющимся. Но это признание, как бы мимолётное, на мгновение согрело его изнутри. Очень плохой признак. Ещё один балл в копилку: «Ты безнадёжно влюблён, Люпин». С другой стороны — это ещё ничего не значит. Необязательно. Совсем необязательно. Он откинулся назад, глубоко вздохнул, пытаясь разложить мысли по полочкам, и спокойно ответил: — Честно говоря, я не помню, чтобы мы о чём-то договаривались. Но… даже не в этом дело. Взгляд невзначай скользнул по столу между ними в попытке отсрочить разговор, который он сам и начал. Но надолго, разумеется, это спасти не могло. Он потеребил костяшку большого пальца и чуть тише продолжил: — Просто я подумал, что стоит… спросить, как у тебя вообще… — он сделал беспомощный, расплывчатый жест рукой. — …дела. Состояние. Вот это всё. Ну знаешь, как… диалог. Пауза.  Ещё одна.  Ментальный мост дрогнул, словно по нему пробежались в грязных ботинках, оставив мокрые следы. Римус отвёл глаза немного в сторону, но не отступил — голос остался спокойным: — Понимаешь, ты же… сидишь у меня в голове, — произнёс он без обвинения в тоне. — И мне показалось, что ты в последнее время... немного взвинченный. Вот я и подумал... может, спросить. Вдруг что-то случилось. Он говорил это сбивчиво. Немного по-человечески, немного по-дурацки — так, как разговаривают с теми, с кем обычно не разговаривают. Снейп же застыл окончательно. Перо в пальцах дрогнуло, скрипнув о бумагу, прежде чем остановиться. Взгляд стал узким, колючим, и стало ясно: следующая реплика ничего не прояснит. — Люпин, ты в своём уме? — процедил он с искренним недоумением. — Какие, блядь, дела? Римус отметил, как пальцы слизеринца ещё сильнее сжали перо, видимо, примеряясь, насколько нужно надавить, чтобы треснуло. Ничего хорошего это не предвещало. И всё же он приподнял брови, и, позволив тишине полежать между ними ещё пару ударов сердца, не меняя интонации, сухо ответил: — Если ты не расслышал — могу уточнить. Твои, блядь, дела. И снова замолчал. Снейп усмехнулся, но с таким презрением, что казалось, если бы взглядом можно было вышвырнуть человека из библиотеки, Римус уже летел бы в сторону поля для квиддича, пробив по пути пару витражей. Но вместо этого слизеринец медленно подался вперёд, бросив быстрый взгляд на дальние ряды, видимо, проверяя, нет ли у них невольных слушателей. — Люпин, во-первых, моё состояние тебя не касается, — сказал он с едва заметной дрожью в интонации. — Во-вторых, ты, кажется, слишком много думаешь в последнее время. И в-третьих… ты вообще… ты понимаешь, где мы находимся? Римус задумался. Всё, что сказал Снейп, было, строго говоря, справедливо. И рационально. И даже, может быть, стоило бы как-то обидеться — на тон, на выражение лица, на вот это «в своём ли ты уме». А лучше — согласиться и замолчать. Потому что он… и правда только что предложил Северусу Снейпу обсудить его эмоциональное состояние посреди библиотеки. Потрясающе. Новый уровень идиотизма. Но сейчас ему было… уже откровенно плевать. — Во-первых, — медленно, но чётко начал он, — твоё состояние меня касается. Буквально. Если ты не забыл. Он слегка наклонился вперёд, не нарушая дистанции, но подчеркивая, что говорит вполне серьёзно. — Во-вторых, я всегда слишком много думаю. Это уже не исправить. И в-третьих… — он скользнул взглядом по читальному залу, где царила традиционная атмосфера «всем плевать», — да, я понимаю, где мы находимся. Но сомневаюсь, что кто-то из присутствующих интересуется нашим диалогом. Особенно если мы, скажем, готовимся к занятию по ЗОТИ. Он кивнул в сторону книги, лежащей между ними, и... не имеющей к ЗОТИ никакого отношения. Снейп на секунду задумался, и, кажется, система снова дала сбой от логически непротиворечивой бессмыслицы. Затем он раздражённо выдохнул и закатил глаза так демонстративно, что даже без слов можно было услышать: мерлин, убей меня. Спустя мгновение он откинулся назад, бросив перо на пергамент. — Твою мать, Люпин, — произнёс он, глядя в сторону окна. — Что ты от меня хочешь? Узнать, как у меня дела? Серьёзно? С чего бы? Разум Римуса неохотно зашевелился в усталом, внутреннем осознании: ну вот, наконец, мы и подошли к главному вопросу. Поздравляю, ты сам себя сюда привёл.  Действительно. С чего бы? Что он тут вообще устроил? Проверку на чувства? Деликатное саморазоблачение? Или просто решил поболтать с Северусом Снейпом за жизнь, посреди библиотеки, будто они делят не ментальное пространство, а воскресную газету? Может, он хотел… подтвердить? Себе, не ему. Что это не просто глюк, не фантазия, не глупая мысль, выросшая на фоне общего стресса. Хотел получше разглядеть, чтобы убедиться, что ничего в этом нет. Или, наоборот, что нужно срочно делать себе лоботомию, если всё именно так, как кажется. Внятного ответа, как обычно, не находилось. Он немного приоткрыл рот, собираясь хоть что-то объяснить. Вдохнул... и тут же передумал, прикусив внутреннюю сторону губы. Потом, ещё более неуверенно, но почти честно, произнёс: — Не знаю. Разве для этого обязательно должна быть причина? Снейп снова застыл, видимо, подбирая слова, чтобы не опуститься до уровня участия. — Да, — наконец сухо отозвался он. — Обязательно должна. Он потёр висок, сдержанно сжал губы и на мгновение опустил взгляд, точно устал в десятый раз повторять одно и то же. — Потому что, если ты вдруг забыл, — продолжил он, — мы с тобой не друзья. Не близкие знакомые. Не… те, кому можно просто так задавать вопросы посреди библиотеки, будто у нас тут кружок поддержки. Тот сделал паузу, и на мгновение воцарилась звенящая, неуютная тишина. — Но если уж тебя так волнует моё состояние, — добавил он уже с оттенком презрения, — спешу успокоить: у меня просто была тяжёлая неделя. Это никак не связано с тобой. У меня, представляешь, есть и другие проблемы в жизни. Поважнее.  Римус кивнул, не столько в знак согласия, сколько обозначив внутреннее признание: да, Снейп по-прежнему умеет упаковывать реальность в острые грани, где всё становится предельно ясно. Или, по крайней мере, выглядит так. Он не торопился отвечать, потому что... ну а что отвечать? Внутри поднималось лишь странное, едва уловимое чувство обречённости. Не то чтобы он рассчитывал услышать другой ответ. Не то чтобы он вообще рассчитывал услышать ответ. Но привычные «не твоё дело», «не касается», «не имеет к тебе отношения» в этот раз прозвучали с новым, и оттого особенно неприятным оттенком. Потому что теперь он уже не мог чётко определить, что именно задело сильнее — резкий тон? Колкость слов? Или то, что, скорее всего, это правда. Что у Северуса Снейпа хватает мозгов и… нормального восприятия реальности, чтобы не терзаться навязчивыми мыслями о другом человеке. Тем более — о нём, о Римусе Люпине. Мгновенно захотелось отступить. Сделать шаг назад, забыв, что вообще что-то спросил. Но вместо этого он, к собственному удивлению и стыду, упрямо пытаясь опровергнуть услышанное, бросил: — Например? Внутри у Снейпа что-то сжалось плотной тяжестью, мгновенно отразившись на мосту, где нити внутренней связи натянулись почти до предела. Он крепче сцепил пальцы между собой, костяшки побелели от напряжения. — Например? — повторил он с явной насмешкой, чуть дёргая уголком губ. — Например что угодно, Люпин. Или ты правда думаешь, что моя жизнь — это сказка? Уж прости, что не собираюсь плакаться тебе в рубашку, рассказывая про свои «дела». Или как ты там себе это представлял? Слизеринец почти прошипел это, не повышая голоса, но каждое слово резало воздух, в тон удару. Он раздражённо захлопнул книгу, шумнее, чем следовало бы в полупустой библиотеке, и начал поспешно складывать перо, чернильницу, бумаги. Казалось, разговор не просто окончен, а должен быть стёрт из памяти как недоразумение. Римус внутренне выругался.  Блядь. Ну, конечно. Молодец, Люпин. Всё сделал, как не надо. — Нет, я… — растерянно начал он. — Я не это имел в виду. Снейп поднялся, рука скользнула к краю стола, а его взгляд на мгновение упал на полки, где последние лучи заката, еле пробиваясь сквозь окна, играли с пылью и старыми обложками. — Я знаю, что не это, — ответил он глухо, видимо, сдерживая вспышку раздражения. — Я просто... Это неважно. Глаза слизеринца устало задержались на одном из стеллажей, а потом снова вернулись к Римусу. — У меня просто была тяжёлая неделя, — тихо заключил он, слегка расслабляя плечи. — Но я не собираюсь отчитываться перед тобой, что бы ты там себе ни надумал. Римус машинально кивнул, в большей степени соглашаясь с финальностью момента, чем с тем, что было сказано. Он не стал отвечать. Мог бы, но в этом… не было смысла. Он вдруг ясно ощутил: любое слово сейчас только усугубит ситуацию. Лучше — не говорить.  Никогда, наверное. Снейп уже почти отвернулся, растворяясь в приглушённом свете между стеллажами. В библиотеке было тихо: вдали шелестели страницы у стойки мадам Пинс, у выхода каблуки коротко простучали по каменному полу. Но затем тот вдруг задержался, зацепившись взглядом за тусклый отблеск абажура в стороне. — До четверга, — добавил он тихо. И, не дожидаясь ответа, скрылся в глубине зала, оставляя за собой лишь слабый отзвук шагов. Римус остался сидеть, не двигаясь, и долго смотрел на ту точку, где ещё секунду назад стоял слизеринец. «До четверга» — запоздало отразилось эхом в голове. Он не знал, что именно отозвалось в груди в этот момент. Но ощутил, слишком отчётливо, чтобы не признать: это был один из тех очень нехороших признаков, которые он всё чаще аккуратно записывал в ту внутреннюю тетрадь, где архивировал свои самые неудобные мысли, указывающие на предельно ясную, но нежелательную версию происходящего. Но всё это — глупость, конечно. Полная.