Там, где мост перекинут верно

Северус шагал по коридору к кабинету Защиты от тёмных искусств, двигаясь отстранённо, словно находился в паре метров от собственного тела. Впереди — Розье, Нотт, Эйвери и Уилкис. Привычный квартет, чей разговор плавно качался между предстоящим занятием, планами на Рождество и последующим приёмом у Малфоев, словно тот намечался не через два месяца, а на следующей неделе. Предвкушали, наверное. Или просто заполняли паузы пустой болтовнёй. Он слышал их. Отдельные слова всплывали на поверхности восприятия, но тут же отсекались внутренним фильтром раздражения. Вчерашний эпизод с Розье не отпускал. Он тщетно пытался вытеснить его на задворки памяти, туда, где обрывки теряют форму и перестают резать слух. Но эффект лестницы был безжалостен: правильные формулировки, острые ответы приходили только сейчас, когда сцена давно отыграна. Очень вовремя, конечно. Где-то в этом ворохе мысленных репетиций притаилась странная, стыдливая щекотка, от которой хотелось отмахнуться, как от назойливой мухи. Потому что Эван увидел. Подметил в его поведении что-то… необычное. Сделал свои выводы, и, скорее всего, не высказал даже части из них. Ирония же заключалась в том, что он и сам не мог внятно сформулировать, что именно тот уловил. И чему придал значение. И главное — почему это так свербило под кожей. Когда первая волна нервозности схлынула, осталась только банальная мысль: ну да, он действительно смотрел на Люпина. Чаще, чем следовало. Возможно, достаточно часто, чтобы это бросилось в глаза. Ну и… что с того? Они работали в паре до прошлого занятия — формальный повод имелся. К тому же, он и раньше следил за всей этой гриффиндорской сворой. Эван прекрасно знал, насколько те были для него занозой, и уже не раз отпускал свои хреновы шуточки о «тёплых чувствах» к Поттеру и его свите. Так почему именно сейчас его наблюдательность раздражала до зубного скрежета? Нет. Не так. Бесила. Сука. Равновесия не добавляло и то, что, несмотря на обещание «постараться учесть его пожелания», Розье не дал ни одной внятной гарантии. А значит, мог поступить как угодно. Из принципа. Из интереса. Из удовольствия. Добавить к этому ещё два десятка учеников, которым взбредёт в голову сменить партнёра, и надежда на избавление от Петтигрю становилась всё более призрачной. Как и… на возвращение в пару с Люпином. Не то чтобы это было важно. Конечно. Просто… менее отвратительно. Когда они почти достигли кабинета, свернув за угол коридора, навстречу вышла привычная гриффиндорская компания — как всегда шумная, разношерстная и уверенная в собственном праве занимать пространство. Северус невольно замедлил шаг и бросил быстрый взгляд на Розье, сам не понимая, зачем. Тот шёл впереди и, казалось, не собирался обращать на него внимания. Только после этого глаза выхватили Люпина среди остальных. Внешне тот выглядел привычно — немного усталым, но без видимых волнений. Мантия сбилась набок, волосы уложены кое-как. Но через мост доходило другое: подавленность, напряжённость и тревога, замороженные под кожей. Видимо, чем ближе становилась перспектива остаться в паре с Розье, тем заметнее угасала та дерзкая спесь, с которой Люпин говорил об этом всего несколько дней назад. Большиство из гриффиндорцев выглядело… не лучше. Особенно Лили. В её взгляде горело нетерпение, смешанное с отчаянием, будто желание поскорее избавиться от нового напарника было сильнее всякого приличия. И в этом её сложно было винить. Эйвери, вечно несдержанный в словах и с жалким запасом ума, компенсировал его впечатляющей идейностью. Честно говоря, Северус и сам бы не отказался пару раз приложить того носом об стену. Или… пару десятков раз. Их шаги почти сравнялись у кабинета, когда Розье, как бы невзначай, но с очевидным умыслом, перебросил фразу через плечо, не сбавляя хода: — Как думаете, Гримсдич уже придумала новую методику на случай, если при перераспределении возникнет… конфликт интересов? Сказано это было громче, чем требовалось. Ровно настолько, чтобы услышали не только слизеринцы, но и те, кто шагал неподалеку. Ну разумеется. Эван не смог бы упустить такого шанса. Небрежная усмешка была натянута поверх тонкой, выверенной издёвки. Северус уловил этот подтекст сразу, как различают отголосок знакомого заклинания. Только вот понять, в кого именно оно было нацелено — в него, в Люпина, или сразу в обоих — не решался. Он едва заметно закатил глаза и уже было попытался прогнать ситуацию из головы, как напряжение вокруг моста неожиданно сгустилось. Тревожная волна, вцепившаяся в воздух вокруг Люпина, ворвалась под кожу. Тот будто бы побледнел ещё сильнее. Плечи сжались, а кулаки стиснулись — то ли от желания развернуться и пойти в другую сторону, то ли от необходимости сдержать резкий комментарий. Видимо, укол Эвана достиг адресата. Но ответа не последовало. Только Эйвери что-то буркнул себе под нос, и разговор тут же свернул в сторону. Дверь в класс открылась, и волна студёного воздуха, тянувшая из высоких окон, встретила их вялой, ставшей привычной обречённостью. Помещение было пропитано тонким запахом чая — на этот раз сладким, пряным и нарочито неуместным. Гримсдич уже сидела за преподавательским столом. Спина прямая, а подбородок приподнят, словно даже во время чаепития та держала оборону. В руках покоился тонкий сборник в твёрдой обложке, страницы которого она неспешно перелистывала, не удостаивая входящих взглядом. Но присутствие её, как всегда, ощущалось как невидимая магическая ловушка, поджидающая заплутавшую жертву. Северус прошёл к своему месту — ближе к центру, откуда было одинаково удобно следить и за доской, и за тем, что происходит в классе. А он следил. Сам себя за это ненавидя. Заметил, как Розье чуть потянулся, ненароком задержавшись у парты Люпина, прежде чем занять свою. И этого короткого, небрежного движения хватило, чтобы вновь выдернуть его из равновесия. Он сам не понял, как в очередной раз очутился в центре внутренней сцены, где пытался угадать следующее действие своего "приятеля". Нервное напряжение в между лопатками спрессовалось, мысли снова пошли кругами — тупыми и бесполезными, как прокисшие зелья. Он машинально вытащил учебник из сумки и раздражённо хлопнул им по парте, фиксируя реальность, ставя точку в бессмысленной внутренней перепалке. Пошло оно все. Вспышка, резкая и колючая, была не столько злостью, сколько вымученной попыткой удержать последние крохи самообладания. Потому что всё это — не его дело. Не его друзья. Не его чёртов выбор. Пусть вся эта комедия перераспределения проваливается к троллям в болото. Кто с кем — какая, мать его, разница? Ему — никакой. Если надо, будет сидеть с Петтигрю, переживёт его пыхтение, бессвязные реплики и мерзкую рожу. Лишь бы перестать об этом думать. Он сжал пальцы в замок и заставил себя смотреть только на доску. На чашку с чайной гущей. На ровный силуэт Гримсдич. И только не на Люпина. Или Розье. Класс постепенно заполнился. Раздавались тихие перешёптывания, лязг застёгивающихся сумок, сдержанные покашливания. Всё звучало как прелюдия к чему-то нежелательному. И неминуемому. Вскоре профессор подняла голову, отложила книгу в сторону и поставила чашку на подставку. — Надеюсь, — произнесла она, глядя поверх учеников, — все уже определились, с кем предпочитают работать. От этого будет зависеть формат наших последующих занятий. Северус непроизвольно дёрнул бровью. Наклонившись вперёд, он упёрся локтями в столешницу, а взгляд приклеился к доске. Упрямо и зло. В мыслях, почти как заклинание, прозвучало: Без разницы. Пусть делают, что хотят. Хоть по жребию. — Итак, — продолжила Гримсдич по-прежнему эмоций, словно диктовала инвентаризационную опись. — Те, кто хотят вернуться к своему предыдущему напарнику, поднимите, пожалуйста, руки. Высоко и без стеснения, чтобы я их видела. Неловкий, почти что торжественный момент повис, словно время поставили на паузу. Позади кто-то сдвинул стул, сбоку пересохшее дыхание сорвалось с горла. Северус не пошевелился. Он не собирался быть первым. Или вторым. Или вообще чего-либо хотеть, а тем более "без стеснения" это демонстрировать. Ещё несколько секунд он упрямо всматривался в гладкую зелёную поверхность в попытке заслонить ею происходящее. Но, разумеется, протест оказался недолговечным — взгляд дрогнул и начал против воли скользить по классу. Первой руку подняла Лили. Движение было уверенным, точно отрепетированным заранее. Запястье прямое, пальцы собраны, и всё без лишних жестов. Предсказуемо. За ней последовал Поттер, но уже более демонстративно, будто в знак несогласия с самим фактом, что его поставили в пару с Ноттом. Северус отметил это машинально — слишком хорошо знал и того, и другого, чтобы не предугадать. Конечно. Джеймсу Поттеру достаточно собственного раздутого эго — рядом с чужим он просто задыхается. А Нотт был именно таким: самоуверенным, надменным, как целый факультет слизеринцев, собранный в одном человеке. Сдержанный Фарроу очевидно выигрывал на фоне. Над тем хотя бы можно было поиздеваться без последствий. Сам Тео, впрочем, тоже не скрывал, насколько его корёжило от работы с гриффиндорцем. Говорил он об этом с таким видом, будто его насильно вырядили в шляпу с перьями и прогнали по Главной улице Лондона. Теперь же дал понять, что не намерен повторять это зрелище. Поднял руку в полусонном жесте, как если бы делал всем одолжение. Спустя пару секунд то же самое сдержанно повторила Монтроуз. Видимо, посчитала, что возвращение к прежнему порядку — меньшее из зол. За ней отметилась и МакКинон. Северус едва не приподнял брови в удивлении. Прежним партнёром гриффиндорки был Нотт, с которым даже Поттер не хотел иметь дело. И всё же... она предпочла его. Хотя, может, просто не хотела выглядеть так, будто от неё отказались в одностороннем порядке. Взгляд вновь переключился на Гримсдич. Та не делала ни одной пометки и только кивала с тем выражением, с каким, наверное, читают архивы новостных ведомостей пятилетней давности. И… ее можно было понять. С каждым жестом, с каждым движением казалось, что паузы между ними становятся всё короче. Словно решение принималось не здесь и не сейчас, а заранее, и каждый просто исполнял свою партию. Даже Фарроу не подвёл: поднял руку, точно ждал сигнала. Северус усмехнулся про себя. Похоже, у того и правда была потребность регулярно подвергаться лёгкому унижению, потому что иначе желание работать с Поттером объяснить было невозможно. Эйвери с явной неохотой последовал за ним. Вероятно, решил, что получить по лицу от Петтигрю всё же маловероятнее, чем от Эванс. В очередной раз. И был, что с ним случалось редко, совершенно прав. Дальше руки поднимались почти без задержек: Малсибер, Пьюси, Петтигрю, Вуд, Уилкис. Кто-то по собственному желанию, кто-то, чтобы не выделяться. Северус всё ещё избегал смотреть в одну точку. В две, если быть точным. Взгляд ни разу не скользнул в сторону Розье. И особенно — в сторону Люпина. Игнорировать их становилось абсурднее с каждой минутой, но он продолжал. Почти ритуально. Спустя еще полминуты затаившегося ожидания, Блэк, сидящий рядом с Люпином — отчего наблюдать за этим было особенно неудобно — откинулся на спинку стула, и, закинув одну руку за голову, с подчёркнутым равнодушием вскинул вторую вверх. Настолько показательно, что даже Гримсдич, кажется, едва заметно закатила глаза. Северус непроизвольно фыркнул. Жест гриффиндорца был по-детским манерным, как и вся его развалившееся поза. Как будто всё происходящее вообще не касалось его. Но настоящее удивление вызвал не он — после работы с Уилкисом, многие бы предпочли вежливо откланяться. Через пару десятков секунд, выдержав паузу, как перед особенно мерзким зельем, которое всё равно придётся глотать, руку подняла и Кассандра. Движение у неё вышло сдержанным и без тени бравады, но совершенно отчётливым. Она сделала выбор. Северус скосил на неё взгляд и на этот раз изумился по-настоящему. Взаимное отвращение между этими двумя ощущалось физически, и вели они себя соответствующе. А теперь — это. Может, Лонгботтом оказался настолько бесцветным, будто каждый день обедаешь одной и той же переваренной капустой, что рядом с ним даже Блэк выглядел более осмысленной альтернативой. Хотя… вероятнее всего, никто из них всерьёз не стремился работать вместе. Просто признать, что не выносишь другого настолько, чтобы открыто протестовать, было бы ещё более унизительно. Также как допустить, что тебя действительно задело чужое, брошенное между делом оскорбление. И тут он с неожиданной ясностью ощутил, насколько жалко выглядит его собственный внутренний бунт. Если даже Селвин и Блэк — ходячее отрицание всего, что может хоть как-то сосуществовать — находят в друг друге нечто, с чем можно ужиться… тогда, может, и его выбор не такой уж… неуместный. Он ведь не хочет работать с Люпином. Он просто… предпочитает его Петтигрю. Холодное, как медицинский термин, слово всплыло само. Не желание или потребность. Предпочтение. Выбор из двух зол. На волне этой внутренней уступки он словно позволил себе немного больше. Мост между ними, всё это время намеренно зажатый, как туго завязанный мешок с не нужным, но живым содержимым, дрогнул. Он не отдавал себе отчёта, насколько плотно держал его заблокированным — не за счет выработанных окклюменцией навыков, но на волевом отказе. Теперь, на миг, отпустил. И этого хватило. На обратном конце напряжение сместилось, будто другой сбросил с плеча лишнюю ответственность. Не капитулировал, но понял, что, кажется, можно. Что вопросов не будет, а если будут, то не те, что страшны. Он даже не обернулся. Не нужно было. Чувствовалось, как эта неохотная решимость оформляется в неловкое, но уверенное движение. Люпин поднимал руку. И… ничего. Мир, к удивлению Северуса, не рушился. Блэк не вскочил с места, не заорал, не метнул в сторону друга праведного негодования. Даже не удостоил снисходительным хмыком. Никто не шепнул: «Так и знал», никто не хлопнул себя по лбу, вспоминая проигранное пари. Даже Поттер, на которого стоило бы поставить в таких делах, выглядел так же, как и пять минут назад — сосредоточенно и немного раздражённо, будто у него чесалась левая бровь, но было неудобно почесать. Догадка, холодная и неприятная, уже шаркала по краю мысли. Может, причина нервозности была не только в том, что кто-то ещё может подумать, будто ему есть дело до Люпина. А в том, что он сам это подумал. И теперь не особенно хотел разбираться. Он поморщился. Подавил мысль. И, конечно, вспомнил о Розье. Тот не нуждался в поднятых руках. Он сделал свои выводы гораздо раньше, и отменить их — насколько бы точными или туманными они не были — невозможно. Ни демонстративной отстранённостью, ни презрительным молчанием, ни тем, как он не будет смотреть в сторону гриффиндорца. Блядь. Северус задержал дыхание, точно собирался не поднять руку, а ударить ею по столу. Или многозначительно стукнуть себя по лбу. Но всё же поднял. Спокойно и ровно, словно выполнял предписанную инструкцию, лишённую всякого смысла. Глаза пробежались по рядам. Большинство уже сидели с поднятыми руками, застывшие в каком-то вялом подобии рвения. Казалось, они боялись, что их не заметят, или наоборот, что будут слишком внимательно разглядывать. Воздух звенел от раздражённого ожидания и желания поскорее покончить с этим фарсом. Оставалось только двое неопределившихся — Лонгботтом и… Северус не спешил сразу фиксировать это — Розье. Внимание приковалось к первому. Тот рассеяно оглядывался и, похоже, не ожидал, что останется последним. Почти последним. Но Северус не удивился. Как раз, наоборот, ждал чего-то подобного. Вряд ли с Эваном гриффиндорец катался в обнимку по радуге, но и Селвин, судя по всему, не оставила у него воспоминаний, к которым хотелось бы возвращаться. Он явно колебался, решая, куда сесть в этом автобусе, который всё равно разобьётся. Но, в конце концов, рука всё же поднялась в сдержанном жесте. Просто, потому что надо. Теперь неподнятой оставалась одна рука. Он не стал смотреть. Ни на то, как Эван тянет или не тянет время. Ни на то, с каким выражением он сейчас думает, развлекается или играет в оскорблённую невинность. Вместо этого он сфокусировался на Гримсдич, которая уже подняла взгляд и не спеша перевела его на единственного нарушителя порядка. — Мистер Розье, я правильно понимаю, что вы хотите продолжить работать с новым напарником? Голос профессора прозвучал по-прежнему невозмутимо, но в самой интонации, в легчайшем смещении ударения на слово «правильно» и безукоризненной вежливости, чувствовалось, как та ждёт ответа. Но его не последовало. В помещении воцарилась неуютная тишина. Слышался только негромкий стук одинокого пера о стол и чьё-то не вовремя заурчавшее брюхо. Северус поймал себя на том, что сжал пальцы, а вдохи стали обжигать горло до кашля. Не только от тревоги, но и от ментального отклика, который в тот же миг хлестнул по мосту, затмевая всё остальное. Люпин напрягся весь, до последней жилы, как обречённый, что стоит перед судьёй в момент, когда голос уже срывается на холодное: «…приговорён к…», и ждать остаётся только гильотину. Порыв, повернуться и уставиться на Розье, вспыхнул в голове моментально, не спрашивая разрешения. Уставиться не просто с раздражением, а с... нет, не с просьбой. Ни в коем случае. Но с тем оттенком внутреннего намерения, который слишком легко можно было бы с ней спутать. Он тут же мысленно приложил себя по затылку. Без пользы. Желание осталось. И только голос, нарушивший затишье, заставил его осесть: — Нет, профессор, — наконец выдохнул Эван, смакуя каждое слово, — просто размышляю. Знаете, выбор — деликатная материя. Особенно когда всего один человек может нарушить сложившуюся… гармонию. Он замолчал и реплика повисла в воздухе, как невысказанное обвинение. Северус не повернул головы, упрямо глядя перед собой, но внутри всё подёрнулось. Казалось, Люпин сжался в ещё более угрожающий, молчащий ком. Энергия, похожая на глухое «не надо» или на острое желание схватить чернильницу и метнуть в слизеринца, просто, чтобы сбить с его лица самодовольную ухмылку. Он не знал, кому сильнее хотелось сорваться — гриффиндорцу или ему самому. Мысль «гаркнуть, чтобы заткнулся» подступила на телесном уровне. Нырнула в гортань, натягивая связки и сдавливая грудь. Но в этот момент Гримсдич слегка наклонилась вперед, как всегда, сохраняя непроницаемый вид. — В таком случае, мистер Розье, — спокойно произнесла она, — полагаю, я могу помочь вам в ваших размышлениях, указав на их бессмысленность. Фраза прозвучала не как упрёк, а как последний абзац методички, после которого ничего не возразишь — можно только подписаться. — Поскольку вы — единственный, кто до сих пор не сделал выбора, — продолжила она, теперь сильнее расставляя интонационные акценты, — а ваш прежний партнёр, мистер Лонгботтом, ясно выразил желание работать именно с вами… — ее взгляд на долю секунды задержался на на Фрэнке, — боюсь, мне придётся ориентироваться на волю большинства. В классе стало шумнее от коллективного выдоха: точка поставлена, сопротивление признано бесполезным. Несколько учеников даже с ехидством усмехнулись. — Уверена, если мистер Люпин проявит желание заниматься с вами дополнительно, — добавила Гримсдич уже в движении, опуская глаза в журнал, — вы сможете обсудить это вне уроков. Северус не сразу понял, почему от последней фразы ему захотелось… рассмеяться. Не вслух, разумеется, а внутренне и немного истерично, как это бывает от неуместно точного совпадения. Он мог бы поклясться, что в интонации профессора проскользнула ирония — настолько тонкая, что походила на методическую сноску. Будто она на долю секунды всерьёз подумывала добавить: «Хотя я бы на это особо не рассчитывала». Неожиданное, странное удовлетворение прокралось внутрь. Система, которую он почти всегда воспринимал как врага, вдруг сыграла ему на руку. И сделала это… с изящностью, от которой становилось не по себе. Только теперь, когда все фигуры заняли свои места, он заметил, как тонко Гримсдич это провернула. Как незаметно распределила их по новым ячейкам так, что большинству — и это было почти нелепо — захотелось вернуться к старым. Еще в конце прошлого занятия он подумал, что та просто переоценивает свою проницательность. Даже разочаровался, разглядев в этом наивную уверенность. Но она не просто управилась с ситуацией всеобщего недовольства — она ею сыграла. Всего с одной фальшивой нотой. Только Розье предпочёл остаться в новом тандеме. Один из целого класса. Он не знал, как ей это удалось, но это была чистой воды безукоризненная партия. Настолько, что почти появилось комичное желание встать и поаплодировать. Без тени сарказма. Как после действительно хорошо исполненного фокуса, который невозможно объяснить, но нельзя не признать. Но вместо этого он позволил себе бросить взгляд на Эвана. Тот не выглядел раздражённым. Не казался даже особенно расстроенным, разве что скучающе разочарованным, как человек, который рассчитывал на большее, но получил стандартный набор. Тот слегка наклонил голову с выражением любезного согласия и мягко проговорил: — Разумеется, профессор. Думаю, мы с мистером Люпином ещё обсудим это предложение. На последних словах рука Розье пафосно и без особого энтузиазма взметнулась вверх, как акт милости, которую он оказывает всей аудитории. Затем он мельком посмотрел на Северуса с выраженной полуулыбкой, в которой легко считывалось: «ну уж прости, не сдержался». Северус едва не закатил глаза. Подумал. Вовремя остановился и снова уставился в доску. Пошёл он нахуй, этот Розье. — Отлично, — тем временем произнесла Гримсдич, не скрывая сдержанного триумфа. — Думаю, теперь вы действительно готовы к занятиям. Прошу вас пересесть к вашим партнёрам и впредь занимать соответствующие места сразу, чтобы не тратить время на перестановки. Рада, что мы все, наконец, пришли к общему пониманию. Класс ожил, послышался приглушённый скрип и тихие вздохи, а накатившее до этого напряжение спало, уступая место раздражённой усталости. Все, кажется, смирились. Возвращение к «знакомому дьяволу» иным даже показалось своеобразной формой победы. И что-то в этом, разумеется, вызывало отвращение. Люпин поднялся быстро, с оттенком нетерпения, который сразу всколыхнул память: слишком отчетливо он контрастировал с их первой совместной работой. Тогда гриффиндорец двигался с такой демонстративной осторожностью, будто каждое движение сверял с инструкцией по разминированию. Теперь, видимо, уже всё проверил, и решил, что жить ему так или иначе надоело. Северус отметил это без лишнего удивления. Он сам, к несчастью, тоже не ощущал прежней натянутости. Внутри было… не так, как должно. Исчез тот едкий, привычный слой внутреннего отторжения, на который можно было опереться. А значит... его нужно было срочно чем-то заменить. Потому что одно дело — сидеть рядом с тем, кого по умолчанию не выносишь. И совсем другое — ловить себя на том, что не видишь смысла демонстративно поджимать губы или отодвигаться на три лишних сантиметра. Особенно при свидетелях. Особенно — когда в спину тебе уставились Блэк, Поттер или, хуже того, Розье. Он, конечно, не опасался, что они с Люпином внезапно начнут вести себя как лучшие друзья. Но если рефлекторная неприязнь уходит, её место занимает кое-что подлее. Инерция. Незаметное привыкание. И как знать, в какой момент привычная настороженность сдаст позиции простому, банальному ощущению комфорта. Северус мысленно скривился. Великолепно. Именно этого ему и не хватало: начинать урок с мыслей о том, как бы не показаться слишком непринуждённым рядом с гриффиндорцем. Бред. Это просто бред. Тем временем источник беспокойства уже устроился рядом. Без заминки, задержанного дыхания или взгляда исподлобья, будто вовсе не было той болезненной неловкости, с которой он усаживался в первый раз. Он не проронил ни слова, и всё же в молчании чувствовалась не отстранённость, а скромное, но почти победное «ну здравствуй», которое даже не нужно было произносить вслух. Северус отметил это. И тут же пожалел. Потому что, к его недовольству, оказался согласен. Где-то в глубине, под слоями упрямства и самообладания, уже неумолимо зудело тёплое чувство. Не радости, конечно. Не удовольствия. Предпочтения. Слово снова всплыло в голове. Ничего странного. Ничего выдающегося. Просто нормальное, рациональное решение, принятое всеми. И им — в том числе. Он немного сдвинул перо на столе, будто бы для порядка, и мельком оглядел класс. Остальные тоже рассаживались. В основном с перекошенными минами, но уже без прежнего ропота. Ближе к двери послышалось невнятное бормотание — МакКинон, кажется. Мальсибер неподалёку презрительно фыркнул, возможно, в адрес соседа. А Гримсдич, не проронив ни слова, удалилась в подсобное помещение, словно вся эта сцена была не более чем технической процедурой. И, надо признать, именно так оно теперь и выглядело. Он вернул взгляд на стол. Всё лежало, как положено. Чернильница не пролилась. Перо не треснуло. Люпин не дёргался рядом. И всё это начинало раздражать. Особенно — отсутствие причины раздражаться. Тем временем дверь подсобки приоткрылась, и Гримсдич вернулась в класс, сопровождаемая бесшумным скольжением парящего за ней ящика. Он двигался аккуратно, с точностью до дюйма, повинуясь не просто заклинанию левитации, а какому-то внутреннему ритму, который задавала сама профессор. Когда он опустился на её стол с глухим хлопком, было несложно представить, что под ним и правда могла быть идеально вымеренная метка. — Прекрасно, — произнесла она, не глядя на класс, видимо, зная наперёд, что все взгляды и так прикованы к ней. — Раз уж все устроились по парам, и, надеюсь, не намерены больше пересаживаться… мы можем приступить к делу. На секунду она замолчала — то ли собираясь с мыслями, то ли просто выдерживая паузу. В помещении снова стало тише. Позади кто-то — Розье? — нетерпеливо поиграл пальцами по кромке стола, но вскоре замер. Люпин слегка наклонился вперёд, как если бы пытался заглянуть сквозь дерево и опознать природу этого подозрительно тяжеловесного ящика. — Сегодняшнее задание будет чуть менее… абстрактным. В прошлые разы вы, с переменным успехом, — профессор бросила короткий взгляд в сторону Блэка, — пытались наладить базовую ментальную связь с партнёром. На этот раз задача будет сложнее. Пришло время научиться противостоять реальному вмешательству, и, что важнее, помогать в этом друг другу. Северус приподнял подбородок. Слова тревожили, заставляя мысленно выпрямиться. Люпин не двигался, но чувствовалось, как плечи напряглись и у него. — Разумеется, мы не можем использовать Империус, — продолжила Гримсдич, на этот раз отслеживая реакцию всего класса. — Ни с юридической, ни с моральной точки зрения. Но необходимость научиться ему противостоять остаётся. А значит, нам необходима…. альтернатива. Она взмахнула палочкой и крышка ящика приоткрылась с мягким щелчком. По беззвучному сигналу изнутри, одна за другой, начали появляться полупрозрачные сферы. Они были похожи на стеклянные, но не ломкие, а с заметной упругостью, как у тонкой мыльной плёнки. Каждая размером с крупное яблоко. Они легко пронеслись по классу, пойманные невидимым потоком ветра, и плавно опустились по одной на каждую парту. "Их" сфера зависла точно по центру деревянной поверхности. Она едва покачивалась, отражая тусклый свет из окон и искривляя пространство, как капля воды на кончике пера. Внутри клубилось нечто крошечное, светящееся и, на первый взгляд, скорее декоративное, чем живое. Но когда оно подняло голову, стало ясно: это существо наблюдает. Настоящим, живым взглядом. Оно было непостижимо странным. Что-то между насекомым и ребёнком, между феей и зверьком. Полупрозрачные крылышки подрагивали, как у стрекозы. Большие, мерцающие и нелепо влажные глаза напоминали те, что изображают на старинных картинах с духами леса. Покрытое светлым пушком тело, казалось одновременно неуязвимым и хрупким. Оно не двигалось, но несло в себе ощущение тихой настороженности, как от ядовитого гриба, слишком красивого, чтобы быть безопасным. — Перед вами мирамит, — произнесла Гримсдич тише обычного. — Представитель одного из редчайших магических видов, обитающих в труднодоступных регионах Южной Азии. И прежде, чем кто-то из вас успеет пошутить над его внешним видом — предупреждаю: мирамиты обладают одним уникальным свойством. Они способны подчинять себе волю другого живого существа. По классу прокатилось ощутимое движение: кто-то отпрянул, а кто-то, наоборот, склонился ближе к парте. Люпин смотрел заинтригованно, словно впервые за день увидел нечто действительно стоящее. — Нельзя сказать, что они делают это из осознанной жестокости. Это нейромагический механизм, встроенный в их систему выживания. В природе, оказавшись под угрозой, мирамит способен "захватить" волю ближайшего хищника и перенаправить его агрессию. Империус, если угодно, в его самой примитивной форме. Она провела палочкой над столом, и все сферы засияли изнутри. — До настоящего непростительного заклятия им, разумеется, далеко, — спокойно продолжила она. — Но именно это делает их удобными для тренировок. Они не злы, не выносят боли и не влияют на чужое сознание… по собственной инициативе. Но если снять защиту и поставить мирамита в стрессовые условия, он инстинктивно выберет ближайшую жертву и попробует ее контролировать. Тот, кто окажется под воздействием, может не сразу это осознать. Именно в этом и состоит задача второго партнёра: распознать момент, когда это произойдёт, и вернуть соседа к нормальному восприятию. Она сделала короткую паузу, после чего твёрже подчеркнула: — Без насилия. Ни физического, ни магического. Только словом, вниманием и ментальным усилием. Ваш основной инструмент — наблюдение и контроль. Как за собой, так и за партнёром. Я буду следить за происходящим очень внимательно, так что никто не пострадает. По крайней мере, если все будут соблюдать инструкции. На последний словах она вновь взмахнула палочкой. "Стеклянная" сфера перед ними вспыхнула и беззвучно растаяла. Существо внутри расправило переливчатые крылышки, и Северус ощутил, как пространство вокруг за долю секунды изменило плотность. Но… ничего не происходило. Всё казалось прежним: лёгкий скрип дерева, тихие звуки дыхания, даже мирамит перед ними всё ещё сохранял свою настороженную, статичную позу. Только крошечные уши подрагивали, как бы прислушиваясь. Люпин сидел неподвижно, взгляд у него был внимательный. Даже... слишком. Северус зафиксировал это и внутренне отметил: Неудивительно, что существо выбрало гриффиндорца. Он даже хотел было попытаться уловить через мост, не произошло ли уже что-то незаметное, но вместо этого вдруг… забыл, зачем именно хотел это сделать. Точнее передумал. Позволил намерению уплыть, решив, что это больше не имеет значения. Он почувствовал, как дыхание становится ровнее. Как в голове стихает всё, что с утра зудело и раздражало: Розье, весь этот театр с поднятием рук, даже сам Люпин. Всё исчезло, перестав быть весомым. Осталась только странная, прозрачная тишина. Он снова взглянул на мирамита — и тот тоже смотрел на него, не мигая. Северус поймал себя на том, что ощущает… притяжение. Не резкое и навязчивое, а очень спокойное, невесомое, как ласковый светлый зов: сделай для него всё, что потребуется. И это утверждение, не требующее аргументов, было… правильно. Всё, наконец, было правильно. Никаких колких ощущений в груди, никаких мыслей, от которых хотелось зажмуриться. Никакой боли, даже фоном. Будто кто-то аккуратно переставил мебель внутри него самого, и всё впервые оказалось на своих местах. Голос разума попытался подняться на периферии. Что-то про осторожность. Про необходимость следить за признаками контроля. Но зачем? Люпин выглядел спокойно. Ничего не происходило. И мирамит… он просто был, как нечто самоочевидное. Как то, чему и впрямь следовало бы помогать. Что следовало бы… защищать. В какой-то момент он осознал, что подался вперёд, и что рука его, совершенно без нужды, дотрагивается до края стола. — Снейп… ты в порядке? — прозвучал рядом настойчивый голос. Северус уловил его как нечто постороннее и неуместное, подобно крику чайки в запертом помещении. Он в порядке. Нет, не так. Он настолько в порядке, что в первый момент даже не понял, о чём его спрашивают. Казалось, он только сейчас узнал, что такое настоящий порядок: без трещин, без постоянного внутреннего шума, без всего того, что обычно нужно игнорировать, сдерживать или прятать. Впервые в жизни не было нужды ни с чем бороться, и это было… как возвращение домой — в место, которого он не знал, но всю жизнь ощущал как утрату. Рядом снова что-то зашевелилось. — Снейп, сосредоточься. Ты должен… контролировать. Мы должны отслеживать. Иначе… Северус даже не повернул головы. Он смотрел на маленькое существо, которое сидело так же безмятежно и невинно. Оно не делало ничего. Просто присутствовало, притягивая взгляд, как центр гравитации, в котором, по какому-то древнему, иррациональному знанию, заключалась ясность. И защита. И смысл. Ему хотелось… Нет. Не хотелось. Следовало. Следовало осторожно взять его и, без единого резкого движения, унести прочь. В самую безопасную точку на карте. Туда, где его никто не найдёт. Никто не обидит. Где можно будет смотреть на него столько, сколько нужно. Мысленно говорить с ним. Оберегать. Быть рядом. Просто быть. И в этом не было ничего тревожного. Ничего неправильного. Минуты, или, может, секунды, текли медленно, как застывающая смола, а потом где-то внутри него хлопнула дверь. Он услышал имя. Не произнесённое, а внедрённое в сознание, как сдвиг в самом слое восприятия: (Северус) Он не сразу понял, что это — его. Звучало… чуждо. Как будто произнесено не тем голосом, которому позволено его знать. Он попытался мысленно коснуться его и почувствовал диссонанс. Что-то в этом сочетании, в звучании, в тембре было неправильным. Нелогичным. Как если бы зеркало, в которое смотришь, вдруг отразило не твои глаза. А следом, в ту часть сознания, которую он давно перестал контролировать, прорвалось сдерживаемое тепло. Мост. Люпин. Он вывел это не логикой, а просто знал. Как всегда. (Северус, ты должен вернуться) — увереннее раздалось внутри и там же… откликнулось. Мирамит дрогнул. Его взгляд и поза остались теми же, но тонкий шов, державший их на одной частоте, разошёлся. Северус ощутил это физически как внезапную потерю давления. Мир стал плотнее, воздух — суше. В горле запершило. Тело вспомнило, что его давно не слушались. Чужой контроль ушёл. Он моргнул, сгоняя пыль с глаз и возвращаясь в реальность. Пальцы неосознанно сомкнулись в кулак. Собственное имя, услышанное мгновение назад, всё ещё звучало внутри с той неискоренимой чёткостью, с какой запоминается что-то совершенно неуместное. Он не хотел думать о том, что именно оно его вернуло. Тем более — чей это был голос. А ещё меньше — смотреть на его обладателя. К тому же… всё можно было объяснить проще. Мост дал побочный импульс. Возможно, от перегрузки. Возможно, от магической несовместимости с мирамитом. А может быть, — мысленно усмехнулся он, — даже существо, способное на чистое и безоценочное подчинение, не выдержало подобной нелепости и предпочло прекратить сеанс. — Снейп?.. — раздавшийся рядом голос был тихим, но, в отличие от всего, что происходило минуту назад, реальным. — Ты меня слышишь? Северусу потребовалось несколько секунд, чтобы в теле утихло странное эхо, а выдох зазвучал привычно. — Слышу, — наконец раздражённо отрезал он. — Всё в порядке. Я себя контролирую. И это была правда. Ну или… что-то близкое к ней. Он не посмотрел на выражение лица гриффиндорца. Взгляд прошёлся по краю мантии, по столу, а потом сместился выше — вглубь класса. В каждой паре кто-то всё ещё находился под действием мирамита. Северус сразу это понял. Движения стали тягучими, а глаза — удивлённо-прозрачными и зафиксированными на крохотных существах. Напарники с тревогой и неуверенной поспешностью пытались вытащить их обратно: звали, трогали, вглядывались в лица. Гримсдич медленно прохаживалась между рядами, изредка задерживаясь у какой-то пары чуть дольше, чем у остальных. Северус незаметно повёл плечами, сбрасывая с них остаточную дрожь, и машинально размял запястье, возвращая телу привычную чувствительность. Оставалось надеяться, что их с Люпином скорый успех никому не бросился в глаза. Меньше всего ему хотелось, чтобы кто-то — особенно вон тот, на заднем ряду, с криво изогнутой усмешкой, — сделал преждевременные выводы. Да и сам факт того, что сработали они… первыми, был уже чересчур. — А он… всё? — рассеяно спросил Люпин. — В смысле… сдался? Северус склонил голову, переводя взгляд на гриффиндорца. Уже было открыл рот, чтобы отбросить реплику в манере раздражённой скуки, но тут же замер. Что-то в тоне собеседника было не так. Не тревога или напряжение, а, наоборот, отсутствие всего этого. Его поза казалась слишком расслабленной, а взгляд, устремлённый на существо, не просто внимательным, но… застеклённым. Казалось, тот решил больше не участвовать в разговоре с действительностью. И в этот момент пространство вокруг мирамита в центре стола покачнулось. Тонкий перелив света прошёл по крыльям, и Северус вдруг телом почувствовал, как всё сместилось в сторону. Как будто существо обратило к нему взгляд изнутри и... отвернулось. К другой цели. Он коротко вздохнул. Ну конечно. — Люпин, — сказал он с подчеркнутым безразличием. — Не смеши, ты выглядишь жалко. У тебя уже должен быть иммунитет к влиянию. Никакой реакции. Ни движения, ни даже тени протеста в ответ. Глаза напротив остались прикованы к зверьку, как к источнику света, единственно важному в этом помещении. Северус медленно наклонился вперёд, будто просто поправляя что-то на столе, и продолжил уже тише, сквозь зубы: — Люпин, если ты сейчас же не вернешь контроль, я расскажу всей школе о том, что видел в совятне. Гриффиндорец моргнул. Услышал или, может, мирамит на него как-то подействовал — Северус не был уверен. Крылышки существa снова мимолётно вспыхнули, словно оно почувствовало его голос, но ничего больше. Северус напряг пальцы, сжав край стола. В груди шевельнулось упрямое, плотное раздражение, перемешанное с досадой от того, что ещё даже не произошло — но уже злило. Он знал, что должен делать. Знал, как это должно работать. Ответ был очевиден. Мост. Связь. Попробовать достучаться. Делать этого не хотелось, но других вариантов не было. Он прикрыл глаза. Мысль мягко ушла вглубь и коснулась чужого сознания, как рука, выискивающая дорогу в темноте. Северус сосредоточился на этом ощущении, выровнял внутренний импульс и нехотя передал: (Люпин, ты здесь?) Ответа не последовало. Этого было недостаточно, и он сам чувствовал это всей кожей. Внутри чего-то не хватало. Вектора. Решимости. Нужно было что-то… большее. Имя. Возможно, это сработало бы. Или что-то сопоставимое. Личное. Настоящее. Что-то, что точно зацепит. Он допустил эту мысль — и тут же отшатнулся от неё. Он не хотел. Не собирался. Он не будет. Глаза медленно распахнулись. Пальцы слегка дрожали, но он сделал вид, будто это от холода. Или… ещё от чего-нибудь. Он мог бы продолжить уговаривать Люпина вернуть контроль вслух, но не стал. Вместо этого провёл взглядом по классу. Некоторые ученики уже перешёптывались, некоторые продолжали встряхивать своих "захваченных" напарников, а кто-то просто ждал. Он тоже мог бы ждать. Это казалось логичным, но взгляд всё равно возвращался к фигуре напротив. Гриффиндорец сидел всё так же неподвижно, точно впитался в окружающее пространство, став частью его — воздухом, светом, пыльной тенью на парте. Ни напряжения, ни защиты. И Северус вдруг почувствовал, как раздражение просачивается внутрь с удвоенной скоростью. Сдавленное «ну сделай же что-нибудь» зацарапало горло. Только адресовано оно было не Люпину. Себе. Он поддался вперёд, почти не осознавая движения. — Хватит, — выдохнул он резко, не разжимая губ. — Я не собираюсь… Но не договорил. Потому что понял: не собирается — значит не будет. Точка. Он не скажет имени. Не скажет ничего, что нарушало бы внутреннюю границу. Потому что, если он сделает это, то допустит, что ему не всё равно. А ему — всё равно. — Мистер Снейп, позвольте, — раздалось позади, прежде чем он успел повернуть голову. Пространство над плечом дрогнуло. Палочка в руке профессора качнулась, и тонкая, незримая нить, связывавшая Люпина с существом, оборвалась. Зрачки напротив медленно сфокусировались, а веки рассеянно моргнули, пробуждая глазные мышцы. Затем взгляд неуверенно перевёлся в сторону, словно гриффиндорец пытался вспомнить не только, где он находится, но и зачем. Северус откинулся назад, не высказывая ни тени эмоций. Как тот, кто ни при чём. Как будто просто наблюдал за чужим предсказуемым провалом. Он не пытался ничего объяснять. Он ничего не должен был. И был чертовски рад, что всё обошлось без него. Он сделал всё, что считал допустимым, а больше — не его дело. Только рука на колене была слишком напряжена, а ногти слегка врезались в кожу сквозь ткань. Но он делал вид, что не чувуствует. — Ну что ж, — проговорила Гримсдич, отступая от их стола. — На этом этапе достаточно. Она подняла палочку. Движение было плавным, как если бы она сворачивала щёлковую ткань. Сразу после этого в воздух вернулась привычная плотность. Маленькие существа на партах начали подниматься вверх, каждое, снова заключённое в свою сферу. Зверёк, который теперь смотрел на Люпина с отстранённым безразличием, не сопротивлялся — сложил крылья и позволил унести себя в ящик, по-прежнему стоявший на преподавательском столе. Гримсдич сцепила руки за спиной и оглядела класс. Теперь в помещении воцарилась уже другая, уставшая тишина. Ученики потирали глаза, обхватывали руками плечи, некоторые украдкой смотрели на однокурсников в попытке убедиться, что с ними всё в порядке. Или, наоборот, надеясь, что кто-нибудь особенно пострадал. — В целом, — начала профессор, — для первого раза вы справились неплохо. Не идеально, — её взгляд прошёлся по заднему ряду. — Но, учитывая особенности объекта воздействия и новизну методики… вполне допустимо. Северус почувствовал, как во всё постепенно возвращается обыденность. Стол снова оказался деревянным, а воздух – затхлым, как в любом помещении, где кучка людей поочерёдно переживают психомагические атаки. — К следующему занятию, — продолжила Гримсдич, — прочитайте главы одиннадцатую, двенадцатую и четырнадцатую из сборника Ансворта «Базовые практики защиты сознания». Особенно разделы, касающиеся различий между направленным и ненаправленным воздействием. Мы будем разбирать, в чём отличие между внушением и контролем, между сигналом и импульсом. Это не просто терминология — это основа. Если вы не научитесь это различать, всё, что мы делали сегодня, не имеет смысла. На задних рядах кто-то выдохнул и застонал с демонстративной обречённостью, которую обычно используют, чтобы подчеркнуть несправедливость образовательного процесса. Гримсдич это, разумеется, проигнорировала. — И последнее, — она снова оглядела класс. — Постарайтесь не торопиться с выводами. То, что у кого-то получилось быстрее, не значит, что вы хуже. Или лучше. Контакт с мирамитами — это навык, и он не приходит сразу. На сегодня вы свободны, хорошего всем вечера. Она развернулась и, не дожидаясь дополнительных вопросов, заклинанием подхватила кипу бумаг и ящик с мирамитами. Аккуратно подвесив их в воздухе, она направилась к подсобному помещению, подтверждая, что всё действительно окончено. Ученики медленно начали шевелиться. С шумом закрывались книги, некоторые вставали и потягивались. Каждый, казалось, старался снова укорениться в своем теле и вынырнуть из густой напряжённости, что не отпускала всех с начала занятия. Северус не торопился. Гриффиндорец рядом тоже начал двигаться с подчеркнутой медлительностью и спокойствием. И это, внезапно… раздражало. Он сам не понимал, что именно задело. Возможно, что тот выглядел… не так, как должен был. Не растрёпанным. Не пострадавшим. И, главное, без упрёка в глазах. Северус почувствовал, как внутри поднимается странное ощущение. Не совсем вина, но какой-то… тонкий отголосок несделанного. Причины, разумеется, не было, но что-то между ними словно оставалось неразрешенным. Он вытянул тонкую ментальную нить и осторожно прислушался к мосту. Там было… спокойно. Плотно. Просто нейтральная тишина. Возможно, чуть утомлённая, но точно не озлобленная. Тот не чувствовал обиды, и это отчего-то заставляло дёрнуться сильнее, чем если бы та была. Это было абсурдно, но мысль уже сдавленно вращалась внутри: Ты мог. Но не сделал. Когда они оба почти одновременно поднялись, пространство вокруг неуловимо изменилось — урок закончился. Они снова были просто двое "врагов" в полном классе учеников, готовящихся к выходу. Люпин неспеша поднял сумку, и плечи его слегка повело, как если бы он прислушивался к чему-то внешнему. Или внутреннему. И тогда Северус, не успев себя остановить, передал: (Можем сегодня поработать с окклюменцией. Вечером. В совятне.) Предложение было выверенным, как правильно подобранная формула. Не просьба или желание, не что-то означающий жест, а просто... «можем». Но внутри, под этим ровным слоем, всё равно уже поднималась неуместная, мерзкая щекотка волнения. Как если бы под безупречно сваренным зельем вдруг начали всплывать пузырьки побочного эффекта, которого не должно было быть. Люпин поднял голову плавно, чтобы не бросалось в глаза. Губы его едва заметно дрогнули. Северус уловил этот переход эмоции: глазами, по мосту, даже телом, не осознавая, как именно. И почувствовал, что услышанное оказалось… к месту. Согласие не заставило себя долго ждать: (Хорошо. Я приду) Фраза прозвучала внутри с теплом, которое он мгновенно распознал — и тут же отодвинул. Он только кивнул, взглядом куда-то мимо, и почти сразу развернулся. Шаг был точным, как всегда, но в этот раз с ненужной поспешностью, будто он хотел проскользнуть в коридор раньше, чем тот присмотрится и что-то поймёт. Прежде, чем он сам что-то поймет. Потому что в животе всё ещё стояло это настойчивое, тугое ощущение. Почти как ожидание встречи. Хотя ожидать, разумеется, было нечего.

***

Северус без колебаний поднялся на верхнюю площадку совятни. Каждый шаг звучал глухо, словно даже эхо старалось не мешать. Поднял палочку. Короткое, тихое заклинание проскользнуло сквозь каменную кладку, и она поддалась. Из стены выступила лестница, а в потолке обозначился знакомый люк. Он вошёл, автоматически зажигая свет. Свечи вспыхнули с небольшой паузой, снимая с комнаты плотное покрывало тьмы и не спеша раскрывая всё по частям. Северус задержался на пороге. Всё было на своих местах: книги, кресла, шарф, который всё так же торчал из ящика. Он уже не помнил, когда положил его туда. Казалось, тот всегда был частью этого ритуального порядка. Густая, с привкусом пыли, тишина обволакивала тело. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, с деловым спокойствием зафиксировав: этап пройден, силы на исходе, продолжать всё равно придётся. Ноги сами двинулись по направлению к шкафу. Он открыл дверцу, достал бутылку и два бокала. Не глядя, перенёс их к столику и кивнул самому себе, завершая внутренний спор, который даже не начинал вслух. Поставил на стол. Налил. Один. Второй. Рука чуть-чуть дрогнула от неосторожной мысли, но не пролила ни капли. Запах огневиски мгновенно разошёлся в воздухе. — Глупость, — сказал он тихо, как бы констатируя неоспоримый факт. Затем сел в своё кресло, опускаясь в привычную позу. Опёрся плечом, устроил локоть так, чтобы было удобно: не слишком свободно, не слишком напряжённо. Не чтобы ждать. Просто… чтобы сидеть. Сознание не прислушивалось к приближению чужого присутствия. Взгляд не проверял часы. Но всё равно время ощущалось не как течение, а как пустое пространство между действиями. Его можно было не засекать, но оно всё равно давило: в складках мысли, в темпе дыхания, в чуть более долгом взгляде на один и тот же предмет. Навязчивые размышления, как и прежде, были на месте. Не осмысленным потоком, а бесконечным перебором уже рассмотренного: всё тот же день, те же повороты, освещённые под другим углом. Розье — пустяк, конечно. Преувеличение, к которому Эван был склонен. Северус не сделал ничего непростительного. Да и сделал бы, неважно. Со временем пройдёт. Выветрится. Всё, что нужно, это не придавать значения. Он это умел. Выбор напарника — еще меньшее событие. Он поднял руку. Обозначил — да, пусть будет Люпин. Ну и что? Это выглядело логично. Сдержанно. А главное, оправданно. И задание. Простое. Ничего особенного. Нужно было всего лишь… что-то сказать. Или сделать. А он не сделал. Не потому, что не знал как, а просто... не захотел. В этом не было ошибки. Люпин выглядел так, будто и не ждал ничего большего. Внутренний укор от него, если таковой и был, не чувствовался, а значит — это не его дело. Он задумчиво провёл пальцем по краю бокала, не отпивая. Второй по-прежнему стоял рядом, чуть ближе к краю, как бы не нарочно. По инерции. Как жест, оставшийся незавершённым. Не значащий ничего. Или… почти ничего. Имя, произнесённое чужим голосом — (Северус) — вновь всплыло внутри неуместным ощущением, словно вглубь ткани сознания воткнули булавку. Без боли, но с явной фиксацией, чтобы не исчезало. Не потому, что что-то значило. Конечно, нет. Просто… не уходило. Прошло ещё какое-то время. Не слишком много, но достаточно, чтобы тишина успела стать немного заметнее, чем просто фоном. Северус всё же нехотя опустил взгляд и достал из кармана часы. Щёлкнул крышкой. Минуло больше тридцати минут. Ничего необычного. Всё в пределах допустимого. Даже, пожалуй, ожидаемого, если учитывать распорядок старост, вечернюю суету, гриффиндорскую манеру ввязываться во всё подряд… Они ведь не оговаривали точного времени. Просто… как обычно. Вечером. Не закрывая, он положил часы на столик, рядом с бокалом. Откинулся назад. И всё же, сквозь ровный ритм мыслей, точно сорвавшийся переключатель, прозвучал внутренний голос: Где, чёрт возьми, он шляется? Но он подавил его. Встал, чувствуя как затекли плечи от неиспользованного напряжения. Подошёл к стеллажу и, не глядя, провёл рукой по корешкам книг. Взял одну. Тонкую, в чёрной обложке. Раскрыл. Страницы пахли пылью и временем. Глаза прошлись по тексту, но не зацепились, будто слова были написаны на неизвестном языке. Слишком мелко и плавно. Он перевернул страницу. Ещё одну. Закрыл. Поставил обратно. Развернулся. Прошёл к шкафу. Открыл дверцы. Внутри — стекло, бутылки, десяток пузырьков с зельями. Всё выстроено, как всегда, но он всё равно начал переставлять: чуть плотнее, чуть ровнее. Вправо. Влево. По оси. Без необходимости, просто чтобы что-то сделать и не стоять с пустыми руками. На секунду задержался взглядом на шарфе. Тот выглядывал из ящика всё с той же наглой небрежностью, и он мог бы... убрать его. Сейчас. Одним движением. Но… не стал. Потому что если убрать сейчас — это будет как признание. Как будто он тут, в одиночестве, наводит порядок в ожидании гостя. Нет, шарф определённо остаётся. Он снова вернулся к креслу. Сел. Поза та же, движения почти те же. Рука вновь коснулась бокала и в очередной раз не довела до губ. Только взгляд скользнул по поверхности нетронутого стекла и прошёл дальше, не задерживаясь. Он посмотрел на часы мельком, даже не считывая точно. Минут пятьдесят с лишним. Теоретически всё ещё допустимо. Бывает. Никто не обязан заявляться к конкретному времени. Но всё равно в груди уже поднималась странная дрожь. Не злость, но то неприятное внутреннее напряжение, когда разум всё ещё пытается что-то объяснить, а тело уже понимает: ожидание, какое бы ты себе ни выстроил оправдание, всё же случилось. Он нахмурился. Зачем он вообще предложил сегодня встретится? Ответ лежал на поверхности — тот, который без колебаний можно было бы озвучить вслух, будь в этом необходимость. Практика. Окклюменция. Всё сходилось: вечер, свободное время. Они часто встречались именно после занятий Гримсдич, и формально в этом не было ничего нового. Но чем дольше он сидел в кресле, не делая ни одного глотка, тем больше чувствовалась пустота в этом объяснении. В нём была правда, но как будто только… половина правды. Остальная часть была рассплывчатой и неартикулированной, как мысль, которую отгоняют прежде, чем она успевает оформиться. Он провёл ладонью по подлокотнику, нащупал еле заметную царапину и задержал на ней палец. Плотная, шершаво-лакированная линия цепляла внимание. Мысли не собирались. Прошло ещё… сколько-то. Он уже не сверял. Встал немного резче, чем прежде, в попытке встряхнуть себя. Сдвинуться хоть куда-нибудь, лишь бы не оставаться в этом неподвижном, выверенном до абсурда положении. Прошёл от кресла к шкафу — в третий, кажется, раз. Снова открыл дверцу. Пальцы коснулись бутылки, той, что стояла ближе к краю, и отодвинули вглубь. Рядом стояла вторая, наполовину пустая. Он нащупал её горлышко, поколебался и пододвинул обратно первую. Всё, как прежде. И в этот момент едва уловимое движение проскользнуло по мосту. Гриффиндорец постучал по внутренней двери, а следом прорезался голос. Он был чуть тише обычного, видимо, издалека: (Сегодня не получится прийти. В другой раз) Фраза была без подробностей и оправданий, но в ней чувствовалась... осторожность. Не в словах, а в том, как они были переданы: будто Люпин знал, что вопросы неизбежны, но ответить на них сейчас не мог. Северус застыл, пальцы всё ещё касались холодной дверцы. Он не стал спрашивать — в этом не было ни нужды, ни смысла. В голосе гриффиндорца была лёгкая нервозность, но едва ли похожая на настоящий испуг. Вряд ли случилось что-то действительно серьёзное. Так что... это не его дело. Он не закрыл мост, но и не вышел навстречу. Вместо этого медленно повернулся и подошёл к креслу. Оно жалобно скрипнуло под его весом, и тишина окутала комнату плотным занавесом. Рука неспешно провела по столу, взяла бокал и спокойно поднесла его к губам. Глоток огневиски обжёг небо и стремительно скатился внутрь, пробуждая разум от оцепенения. Он не поморщился. Просто провёл языком по зубам и поставил бокал обратно с глухим звоном. Пустота вокруг изменилась. Не стало ни тревожнее, ни тяжелее, но... яснее. Вещи вернулись на свои места. Всё было правильно: два кресла, два напитка, один человек. И второй — которого не будет. Он резко выдохнул. Не от раздражения даже, а с тем странным чувством, когда наблюдаешь за собой со стороны: Вот человек, который зачем-то предложил встречу. Потом, без всякой надобности, снова налил два бокала. А теперь… …Теперь сидит и жует воздух на своём проклятом уютном чердаке, с ровными бутылками и дурацким торчащим шарфом, не глядя на часы, чтобы не показаться себе же ещё большим идиотом. И тогда он ощутил, как возвращается в собственное тело. И как в него, слой за слоем, начинает стекаться злость. На ситуацию. На свою глупость. На то, как весь день он с маниакальным упрямством укутывался в равнодушие, закладывал мысль в тройной сарказм, отрицал даже собственные действия. И как теперь, сидя в этой тишине, которую сам же когда-то выстраивал, обживал и берёг, больше не мог поддерживать эту ментальную акробатику. Он не злился на сегодняшний день. Не на Розье, не на Гримсдич, не на мирамитов. Он злился потому, что ебучий Люпин не пришёл. И не на него. На себя. Потому что этого оказалось достаточно, чтобы признание, тупое и болезненное, врезалась в сознание без всякой подготовки: Он не предпочитал. Он хотел. Хотел, чтобы тот пришёл. Хотел работать с ним на ЗОТИ. И возможно — за это он презирал себя больше всего — был бы готов хоть десять раз назвать того Римусом, если бы это позволило избавиться от этой тягучей, липкой мути внутри. Он сжал челюсть. Пальцы вцепились в подлокотник. Не от гнева — хотя и от него тоже — а просто чтобы не вскочить. Не ударить по столу. Не сказать вслух то, о чём не собирался даже думать. Всё было бы проще, будь он просто идиотом. Но он был идиотом с выверенной интонацией для сраного Розье, с объяснениями на все случаи жизни для себя и с прожигающей голову очевидностью: ему было не всё равно. Он не хотел этого знать. Не хотел этого чувствовать. И не собирался это признавать. Но теперь было поздно. Злость распирала, но не находила выхода. Он непроизвольно подался вперёд, глядя на второй бокал. Выжидающий. Чужой. Всё ещё стоящий. Идеально выверенно, блядь, небрежно. В следующий раз, — подумал он, — нужно поставить шесть бокалов. Чего мелочиться? По одному на каждую убогую идею, которая привела его к этому моменту. Ещё парочку — про запас. На случай, если снова взбредёт в голову, что всё происходящее абсолютно рационально, а эмоции вполне уместны. Чтобы было нагляднее. Он демонстративно сдержанно откинулся назад. Поднёс стекло к губам и осушил до дна, точно назло. Нет. Он не будет это обсуждать. Ни с собой. Ни с ним. Ни с кем.