Там, где мост перекинут верно

На верхнем ярусе совятни было тихо. Даже слишком. Безмолвие нарушали только редкие, приглушённые завывания ветра. Лестница уже проявилась из стены, а между балок виднелся люк. Это не удивило: Снейп, как и в прошлый раз, почувствовал его приближение заранее. Римус на секунду остановился и прислушался. Наверху было также тихо, но не пусто. Он ощущал присутствие слизеринца не меньше, чем тот его. Он тяжело выдохнул, собирая мысли — и себя заодно — в кучу, и наконец поднялся. Комната, как всегда, встретила теплом. Снейп сидел в своём кресле, немного сутуло, одной рукой придерживая раскрытую книгу. Вроде бы читал, но глаза были явно направлены сквозь страницы, и Римус вдруг понял, что тот его ждал. Не просто знал, что он придёт — а именно ждал. На столе стояли два бокала. Оба наполнены огневиски, точно это было их законное место. И в этом жесте — незначительном, но явно выбивающимся из привычной атмосферы — чувствовалась странная… гостеприимность. Неуклюжая и слегка колючая, но настоящая. Она настолько бросилась в глаза, что Римус не удержался: — Ждешь гостей? — бросил он с усмешкой, кивком указав на столик. Снейп отложил книгу не сразу. Пальцы немного сжались на корешке, словно он на мгновение всерьёз подумал, стоит ли тратить силы на ответ. Но всё же медленно перевёл взгляд. — Один уже пришёл, — проговорил он, со вздохом выпрямляясь в кресле. — Больше, надеюсь, не предвидится. Римус хмыкнул, как бы соглашаясь, и неторопливо подошёл ближе, давая этой странной сцене ещё немного времени на прояснение. Протянул руку к бокалу, пальцами задел его край и почувствовал — чуть тёплый. Стоял какое-то время, ожидая получателя. На бутылки, как можно было догадаться, слизеринец накладывал охлаждающее заклятье: напиток всегда был идеальной температуры, когда тот его наливал. Он сел в кресло. По привычке в полуобороте, оставляя возможность в любой момент встать. Ткань скрипнула под ним мягко и обволакивающе. Из шкафа напротив всё так же торчал неубранный шарф, будто для хозяина это был элемент декора. Повисло плотное молчание. Оно не тяготило, но заполняло собой всё, как если бы комната изначально была создана именно для него. Снейп не двигался. Ни один жест не подсказал бы, что он собирается нарушить эту тишину первым. Римус провёл пальцем по ободку бокала. Стекло было гладким и переняло его температуру, став еще более тёплым, чем несколько минут назад. Мысль пришла внезапно, но невольно задержалась: он здесь больше не чужой. Но и не свой. Ни то, ни другое. Он мельком перевёл взгляд на Снейпа, как бы проверяя, но тот всё ещё сидел, не шевелясь, а внимание было утоплено в одну точку. Римус уже почти заговорил. Фраза мелькнула в голове — сказать что-то о сегодняшнем уроке, спросить, как прошло взаимодействие с Питером, — но он её одёрнул. Как одёрнул себя от язвительного замечания о Розье. С момента, как закончились занятия, первый запал поостыл. Или, что вероятнее, взял верх рассудок. Потому что теперь он понимал, что отзываться о единственном "вроде как друге" Снейпа как о грязи под ботинками — вряд ли разумная идея. Особенно здесь. Пауза затянулась. Линия плеч Снейпа казалась ещё более неподвижной, чем обычно, как у каменного изваяния, которое не дышит, чтобы не расплескать равновесие. И всё же он чувствовал — тот ждал какого-то внутреннего сигнала, позволяющего начать. Или не начинать. Римус выдохнул. — Ну что, начнём? — собственный голос прозвучал тише и неувереннее, чем он рассчитывал, но всё же он мысленно похвалил себя за решимость. — В прошлый раз мы остановились на том, что я должен был… атаковать. Верно? Он не знал, зачем добавил уточнение в конце. Разумеется, он прекрасно помнил, на чём они остановились. Но не хуже помнил, как в тот момент в Снейпе мелькнул… страх. И, как бы тот ни пытался его скрыть, или хотя бы приглушить, эмоция прорвалась. Слишком знакомая самому Римусу, чтобы не распознать её сразу. — Верно, — мгновенно откликнулся слизеринец, словно ответ был отрепетирован заранее и произнесён исключительно из необходимости. Через мост скользнула тонкая вибрация под кожей мысли, почти неощутимая, если бы не повторялась раз за разом. Всё тот же оттенок — страх. Но теперь он казался иным. Слабее или, может быть, лучше контролируемым и вогнанным вглубь, чтобы никто не заметил. — Только... — Снейп снова заговорил, но слова, казалось, застряли в горле. Он помедлил, прежде чем продолжить. — Если ты что-то увидишь, оставь комментарии при себе. Прозвучало как плевок, но без ярости, а с отвращением. К себе. К факту того, что просьбу пришлось озвучить. Римус же ощутил себя так, словно получил несправедливый приговор за то, чего он не только не делал, но даже не собирался. Эти вылазки в чужие воспоминания и без того не вызывали у него особого восторга. Возможно, он бы слукавил, если бы сказал, что совсем не испытывает любопытства — не каждый день представляется возможность заглянуть в чужую голову. Но одного в нём точно не было — желания ковыряться в чужих ранах, тем более с насмешкой. Даже если речь шла о Снейпе, который, к удивлению, в этом вопросе проявлял... почти деликатность. Римус до сих пор не знал, как, впрочем, и сам слизеринец, что именно тот успел увидеть тогда, в самом начале образования связи. И, по правде говоря... знать не хотел. — Хорошо, — произнес он как можно спокойнее, — но напоминание было излишним. Снейп, похоже, остался удовлетворён его ответом. Он кивнул рассеяно, но в этом жесте не было прежнего напряжения, и что-то внутри него, кажется, разжалось. Римус закрыл глаза и мысленно погрузился в глубь сознания. В следующую секунду он ощутил, как всё вокруг разом исчезло — звуки, свет, вес собственного тела — а пространство рассыпалось, чтобы снова собраться воедино. Они уже стояли на мосту. Тот всегда появлялся неожиданно. Ни толчка, ни вихря заклинания — просто раз, и ты уже здесь: между двух домов, лицом к лицу с чужим присутствием. Ничего не изменилось с прошлого раза. Всё та же гладкая, чернильная вода, мягкий свет без источника и острова-здания, такие же разные, как двое, что стояли между ними. Римус посмотрел вперед и сделал первый шаг. Но мост... казалось, дрогнул под его весом и стал немного тоньше. Ноги непроизвольно остановились в неуверенности. Любое движение вперёд означало — наступить. Не просто перейти и дотронуться, а прорваться. Но вместе с тем он понимал, что если и дальше будет так осторожничать, у них ничего не получится. И как бы Снейп не хотел, чтобы в его голову лезли, еще больше он взбесится, если Римус опять струсит. Он взглянул на слизеринца напротив, сделав глубокий ментальный вдох. Собрался с духом и шагнул снова. Всё вокруг поддёрнулось, как от удара, пространство завибрировало, а мост под ногами словно напрягся, сдерживая столкновение. Он почувствовал, как что-то — сопротивление, чужая воля — встретило его движение, не пуская сразу. Но он уже начал и не собирался останавливаться. Когда он двинулся вперед увереннее, все вокруг вдруг замерло и перестало дрожать, словно приняло его вес. И сам Римус — принял происходящее. Снейп, по всей видимости ощутив перемену в пространстве, точно оно управляло им, а не наоборот, попятился. Это было не бегство, а инстинктивное отступление, будто он понял, что ещё секунда, и сам мост выбросит его обратно за границу, вглубь собственной половины. Или, что вероятнее, изогнется и скинет в бескрайний, черный океан. Тот пятился шаг за шагом, пока спиной не коснулся дверного проёма. И тогда — не он вошёл, а сами стены, словно устав ждать, втянули его внутрь. Дверь сомкнулась с глухим хлопком, и Римус остался один. Здание напротив на миг выдохнуло, но уже в следующий момент створка чуть приоткрылась, как глаз, не желающий спать. Он подошел к двери и остановился в нерешительности. Внутри всё затаилось: и тело, и разум. Он не ощущал страха, но знал, что это только потому, что тот пока не вырвался наружу. Как если бы он стоял у подножия горы и чувствовал, как дрожит снег, готовый сойти лавиной. Он медленно поднял руку, прикоснувшись к створке. Дверь поддалась без сопротивления, впуская не по воле хозяина, а по инерции, и внутри её разверзлось нечто, чему сложно было подобрать название: сплошная тьма, без объёма, без света, без перспективы. Римус переступил порог и всё вокруг него мгновенно перестроилось. Он не падал и не шёл — он просто перестал быть там, где был. Вскоре темнота начала рассеиваться, а пространство обрело очертания: длинный тоннель, уходящий куда-то вперед. Он знал, что это за место. Узнал сразу, и вместе с этим знанием пришло опустошение. Это была та самая ночь. Других вариантов не было. Затем он увидел, как вглубь этого тёмного, влажного земляного тоннеля уверенной, но цепляющейся за каждый шаг походкой, шел шестнадцатилетний Северус Снейп. Его движения были решительными, но в них пряталась странная смесь опасения и вызова — как если бы он шёл к неминуемой угрозе, не имея права отступить, но не до конца веря, что сможет её встретить. В воздухе витал запах древесных корней, земли и чего-то горького и неопределённого, будто само воспоминание дышало тревогой. Звуки были приглушены, каждый шаг отдавался эхом, но вдруг впереди, из глубины тоннеля, прорвался пронзительный, дикий вой. Римус почувствовал, как его собственное сердце замерло. Это был не просто звук — это была часть его самого, его собственной боли, но сейчас он оставался лишь наблюдателем. Снейп застыл, как заколдованный. Его глаза расширились, грудь забилась, и на миг лицо исказилось смесью ужаса и непреклонности, словно он пытался выдавить из себя сомнения, чтобы сделать следующий шаг. Казалось, что он вот-вот повернёт назад, но нет. Он двинулся по направлению к истошному вою. Самоуверенный идиот, – пронеслось в голове Римуса. И вот впереди, где тьма встречалась с тусклым светом, впервые появился силуэт. Массивный, угрожающий, покрытый сморщенной шерстью и искривлённый в ревущем рту, где блестели острые клыки. Глаза горели звериной яростью и безумием. Это был он сам. По крайней мере – одна из его ипостасей. В этот момент Римус ощутил, как ему стало невыносимо дурно и… жутко. Он ловил каждое колебание эмоций Снейпа. Панический страх, который бунтовал внутри, но не смог вырваться наружу; жгучее чувство обречённости, смешанное с осознанной глупостью: зачем он сюда пошёл? О чем он думал? Но главное — другое. То, что Римус не заметил бы сразу, если бы не чувствовал это изнутри. Как будто сквозь всё — сквозь страх, шаги, темноту и клыки — проступало отвращение. Настоящее и болезненное. Не просто к зверю, а к нему. К Римусу. К тому, что он собой представлял. Как будто в ту секунду Снейп подумал: вот уж по-настоящему жалкий конец — быть растерзанным этой… мерзостью. Но… недовелось. Всё оборвалось в один рваный момент. Сзади мелькнула тень, и слизеринца выдернули обратно, как марионетку за невидимую нить. Чужая рука вцепилась намертво, не заботясь о вежливости. Джеймс Поттер. Римус ощутил, как внутри у него густое отвращение Снейпа вспыхнуло с новой силой. Теперь оно было направленно не только на оборотня, но и на Поттера. Он чувствовал, как хозяин воспоминания ненавидит каждый момент этого "спасения". Как вся ситуация кажется ему невыносимо унизительной: быть схваченным, выволоченным наружу рукой Джеймса. И пока их тащило назад от клыков и смерти, всё, что оставалось Снейпу,— это затаённая ярость. На Поттера. На существо, что рвалось вперёд в темноте. На уродливое, мерзкое животное. На него. На Римуса. Он видел, как Снейп дрожал от напряжения, цепляясь взглядом за тень тоннеля. Джеймс что-то громко и слишком эмоционально говорил. Римус не слышал слов, но чувствовал, как слизеринец будто ещё сильнее сжимался от ненависти. И когда он почти перестал быть собой, потеряв собственное "я" в этом комке чужих эмоций, как в зыбком болотце, его выкинуло обратно. С гулким щелчком дверь в голове захлопнулась, оттолкнув его наружу, будто сама память отказалась впускать дальше. Он резко открыл глаза и жадно втянул воздух в лёгкие, возвращаясь в действительность. Тусклый свет свечей снова оказался вокруг, и всё было на месте. Кроме равновесия. Рядом сидел не менее задыхавшийся Снейп. Римус понимал — он был в том же воспоминании. По крайней мере, так было в прошлый раз, когда слизеринец проник в его сознание. И от этого знания поплохело, потому что теперь увиденное нельзя было просто проигнорировать, сделав вид, что ничего не было. Он не знал, что думает об этом. Или, если быть честным, не хотел знать. Он не винил Снейпа за то, что тот тогда чувствовал. Не имел права. После всего… он сам к себе относился с неменьшим, а порой и с куда большим, отвращением. Тогда и после. Всегда. Но горечь всё равно была. Противная, застревающая между желудком и горлом. И он не знал, отчего хуже. Оттого, что Снейп тогда так его видел. Или — что, скорее всего, видит до сих пор. Хотя знал, конечно. Просто признаваться в этом себе было бы уже совсем глупо. Говорить об этом не хотелось совершенно. Он машинально потянулся к бокалу, чтобы занять руки и заполнить повисшее молчание хоть чем-то, но, дотянувшись, замер: взгляд Снейпа упёрся прямо в него. До этого тот будто постоянно смотрел расфокусировано и с отсутствующим выражением, сейчас же — внимательно и прицельно. Будто чего-то ждал. Римус вздрогнул и попробовал снова нащупать через мост хоть что-то: какой-нибудь эмоциональный след или обрывок мысли. Безрезультатно. Видимо, защита Снейпа сработала глухо и надёжно, потому что он не чувствовал ничего. Ни раздражения, ни вопроса, ни злобы. Он уже хотел было просто отвести глаза, уклонившись от этого взгляда, как от чего-то неуместного. Но промолчать, проигнорировав немой посыл — "и даже ничего не скажешь?" — казалось ещё более жалко. — Что? — вырвалось с досадой. — Ты же сказал оставить комментарии при себе. Вот я и оставляю. Слизеринец наклонил голову, будто прислушиваясь к интонации. Его лицо оставалось неподвижным, но взгляд изменился, как если бы он искал в Римусе что-то конкретное, и, кажется, нашёл. — Просто… удивлён, — тихо ответил тот. — Ты наконец-то научился соблюдать условия. Снейп ненадолго замолчал. Посмотрел на потемневший от времени шкаф, пальцами поправил манжет, а затем добавил: — Очень вовремя, конечно. В голосе не было укора, но именно это провоцировало. Римус почувствовал, что слизеринец ждёт от него каких-то слов, которые он предпочёл бы не произносить. Но он не понимал, каких именно. Признание в том, что он урод? Чудовище, которое достойно только презрения? Ну да. Он это понимал — знал с самого детства. И что теперь? Что он должен сделать? Опуститься на колени и просить прощения? Или, может, наконец сброситься с этой ебучей башни? Он ощутил, как злость подпирает горло, разгораясь и пульсируя под кожей. Вот она — эта проклятая искра, которая не даёт забыть, кто он есть на самом деле. Он не хотел злиться и уже проклинал себя за то, что вообще решил попробовать ворваться в сознание Снейпа. Как будто ему и так мало напоминаний об этом. Но подавить эмоции не получалось. И тогда, едва сдерживая тон, он повернулся к слизеринцу и, почти с вызовом, выдал: — Ладно, если уж тебе так нужен комментарий, — начал он, скрывая за лёгкой иронией бурлящую злость, — скажу прямо: никакого откровения для себя я не увидел. Думаешь, я не знаю, кто я? Думаешь, мне не было тошно от самого себя после той ночи? Или ты правда считаешь, что я сам подсказал Сириусу "весёлый розыгрыш"? Он сделал паузу, переводя дыхание и прикидывая, как тот воспримет его слова, а затем немного притушил интонацию: — Думай дальше, но, пожалуйста, "оставь комментарии при себе", — выплюнул он уже с горечью, прекрасно осознавая всю глупость обвинения. Ведь именно Снейп молчал, а он, Римус, вот так бесцеремонно взорвался. Но, кажется, эти мелочи сейчас не слишком его волновали. Слизеринец приподнял бровь — его явно удивил такой прямой выпад. Губы поджались, а взгляд, скользнувший по лицу напротив, вдруг затуманился и в нем отразилось что-то иное. Словно он, наконец, позволил себе признать какую-то мысль. — Я так думал, — произнёс тот тихо, голосом почти лишённым привычной резкости. Римус непроизвольно поднял голову. — Думал? — уточнил он, стараясь говорить спокойнее, чем чувствовалось внутри. Снейп не спешил с объяснением. Его пальцы сильнее сжали подлокотник — мелкий жест напряжения, который нередко выдавал его внутреннее состояние. — Да. Думал, — ответил тот с раздражением в голосе. — Пока не увидел своими глазами. Ну то есть… твоими глазами. Римус моргнул, пытаясь прочесть между слов смысл, который ускользал. — Моими глазами? — спросил он, вновь вторя словам слизеринца. Снейп резко взмахнул рукой и мотнул головой в сторону, точно отгонял тень, от которой сам не мог избавиться. — Ну, когда мы только использовали заклинание, — он скривил губы, видимо, делая неприятное для себя признание, — я видел твои воспоминания после той ночи. Твоё состояние. Весь этот... виноватый шум в голове. И… — он замялся, подбор слов занял немного больше времени, — саморазрушительные практики. Он отвернулся, как бы обозначив финальность сказанного, но затем снова сфокусировался на Римусе, покачав головой: — Только не думай, что это изменило что-то кардинально. Просто... объяснило многое. Я же говорил тебе, ты слишком часто берёшь ответственность за других. Римус замер, ощущая, как каждое слово отзывается эхом в голове. Внутри поднялся знакомый, неумолимый шум, как внутренний голос, который вдруг оказался не таким уж тайным: Снейп это видел. И, возможно, не только это. А затем пришло более глубокое, почти абсурдное осознание — тот, вместо привычного осуждения или насмешки, просто... признал это. Без лишних слов, морализаторства или жалости. И на этой мысли, кажется, у Римуса в голове вновь хрустнуло, а настройка какой-то конфигурации неизбежно изменилась. Какой именно, можно было только догадываться. Он даже не сразу заметил, что Снейп поднялся и с привычной неторопливостью направился к шкафу у дальней стены. Он услышал мягкий скрип дверцы, а затем голос, брошенный через плечо, без лишней интонации: — Кажется, на сегодня с окклюменцией мы закончили. Слова прозвучали просто и буднично, но оттого задели сильнее. Он и сам понимал: сейчас действительно не в лучшем состоянии, чтобы копаться в воспоминаниях — особенно в тех, что лучше не трогать без крайней нужды. Но признавать это, даже мысленно, не хотелось. — Почему же? — отозвался он с лёгким вызовом. — Я вполне готов. Можем продолжить. Снейп, открывая бутылку, издал еле слышное фыркание и, кажется, закатил глаза. Несколько секунд он молча всматривался в этикетку, словно решал, наливать или кинуть в стену. Но потом всё же подошел, взял два бокала и небрежно обновил в них напитки. — Хорошо, я не готов, — произнес он сдержанно. — Ты и так выглядишь… помято, лезть в твою голову сейчас слишком напоминает немотивированный садизм. К тому же, — он сделал небольшую паузу закрывая бутылку и возвращая ее обратно на полку, — сейчас мост не чувствуется. Значит, защита сработала. Учитывая, что это только начало, можно считать, результат на сегодня достигнут. Он вернулся обратно, опустился в кресло с тем же тихим, собранным движением, и протянул один из бокалов, даже не удостоив собеседника взглядом. Пальцы Римуса машинально обхватили холодное стекло, но мысли были далеко: слова "я не готов" всё ещё отзывались в голове. Прозвучало... слишком мягко. Почти, и это сбивало с толку, заботливо. Хотя, если быть честным, Снейп, скорее всего, заботился исключительно о себе и своём времени. О том, чтобы сохранить порядок или... просто о том, чтобы не иметь дела с человеком, который может развалиться у него на глазах. Кто знает, может, он действительно считал, что гриффиндорец не выдержит. Но от этого чувство не становилось слабее — только страннее. Римус, наконец, перевел взгляд на янтарную жидкость в своей руке. Раньше, когда они заканчивали заниматься окклюменцией, он просто вставал и уходил. Это негласно подразумевалось: всем спасибо, все свободны. Но сейчас всё выглядело иначе. Обновленный напиток. Тишина. Неназванное, но ощутимое продолжение вечера. Словно от него ждали, что он останется, или… позволяли остаться. Верилось с трудом, но обстановка говорила сама за себя. Он сделал глоток. Алкоголь обжёг язык и горло, согревая не столько тело, сколько те сгустки напряжения, что застыли под лопатками. Было непонятно, должен ли он что-то сказать. Вроде бы разговор исчерпан, цель достигнута, но в воздухе оставалось место — как пустое кресло у камина, предназначенное для того, кто может не прийти. Он уже собирался молча просидеть остаток вечера, как вдруг Снейп заговорил без всякого перехода: — Ну и как тебе "партнёрство" с Розье? Римус растерянно отстранил бокал. Вопрос застал врасплох — он не думал, что Снейп вообще заговорит об этом. А теперь… пришлось задуматься над ответом. Отвечать честно казалось чересчур непредсказуемо, но врать хотелось еще меньше. К тому же он понимал: Снейп всё равно догадается. — Восхитительно, — сказал он, не скрывая злой иронии. — Особенно момент, где он показал мне свою любимую пытку. С таким увлечением, что я даже на секунду усомнился: может, это его собственное воспоминание? Он взглянул на слизеринца в ожидании реакции. И дождался. Тот слабо… улыбнулся с выражением "разумеется" на лице, точно подтвердил какие-то собственные выводы. — Вряд ли, — хмыкнув ответил он. — Пока нет. Но он бы, пожалуй, хотел, чтобы это было его. И чтобы боялись его так же. Говорил он отстранённо, будто речь шла о меню на обед, но в голосе сквозила обострённая осведомленность. Видимо, он и правда хорошо знал Розье — достаточно, чтобы без сомнений утверждать подобное. Вероятно, такие разговоры были обычным делом в слизеринской среде. Как и соответствующие амбиции… Мысли закрутились, и вопрос сорвался с губ раньше, чем он успел его удержать: — А ты хотел бы? Снейп повернулся к нему с заметным удивлением, брови приподнялись. — Я? — переспросил он, оглядывая комнату, в которой вдруг стало слишком пусто. Но уже в следующую секунду осознал ненужность уточнения и, пожав плечами, добавил: — Я предпочитаю другие методы. Если это возможно. Разумеется, ответ был уклончив. Римус поймал себя на мысли, что тот, вероятно, привык так отвечать в своём кругу. Или просто не считал нужным откровенничать с ним. А может, наоборот — с ним он хотя бы подбирал слова. В отличие от тех, с кем обсуждал все аспекты тёмной магии и непростительных заклятий за чашкой имбирного чая. — Интересная у тебя компания, наверное, — пробормотал он, позволяя мыслям сорваться вслух. Снейп рядом слабо усмехнулся, а взгляд у него, казалось, стал особенно уставшим. — Не сказал бы, что она моя. Но, как ты мог заметить, выбирать особенно не из кого. У Римуса на языке вертелся вопрос: почему он вообще выбирает, пусть и из ограниченного круга, именно такую компанию? Или хотя бы: почему остаётся, если не считает её своей? Но спрашивать казалось бессмысленным. Настоящего ответа он всё равно не получит. В лучшем случае Снейп просто отвернётся, в худшем — вежливо попросит его удалиться. И всё же часть его болезненно зацепилась за эти слова. Не моя. В них сквозило одиночество, которое он знал слишком хорошо — не очевидное, но оттого не менее ощутимое. Он одернул себя. Подумает об этом в другой раз. Или никогда. И заставил внимание вернуться к ускользающей нити диалога: — А тебе как работа с Питером? — он на секунду запнулся, остро ощутив неуместность имени в этом разговоре, — с Петтигрю, конечно. Снейп посмотрел в его сторону, а на лице мелькнуло недоумение, словно его удивил не столько сам вопрос, сколько то, что Римус действительно ждал ответа. — Люпин, я ценю, что ты интересуешься моими впечатлениями, — с ленивым сарказмом начал он, — но не уверен, что тебе стоит слушать моё мнение о твоём драгоценном друге. Хотя Снейп, вероятно, не хотел этого показать, Римус заметил, что тот очевидно сдерживался, чтобы не создать конфликт. Не... задеть его. Это казалось почти нелепым и, наверняка, было неосознанным, но от этого внутри что-то разом расслабилось. Как будто появилась тихая мысль — "мы в одной лодке". — Ну ты же захотел услышать мое мнение о своем, — шутливо парировал он. В лице слизеринца мелькнуло раздражение, как от нежелательной правды, но он всё же едва заметно кивнул, признавая: «справедливо». — Скажем так, меня это "взаимодействие" не впечатлило, — он поморщился, словно говорил о чем-то неприятном и давно залежавшемся. — Он передавал мне одни спутанные образы и всё время косился на Эйвери. Похоже, с ним у них сложился неплохой тандем. Римус задумчиво перевёл взгляд на бокал, где мягко мерцали отблески свечей. Его мысли медленно скользили между вопросами: кто на самом деле виноват в провале? Действительно ли Питер был так ужасен, или Снейп просто не смог найти с ним общий язык? А может, Гримсдич чувствовала нечто тонкое — ту самую мелочь, которая либо заставляет вещи работать, либо предрекает неудачу. Но, судя по всему, у него самого такого чутья не было. Он аккуратно поставил напиток на стол, провёл пальцами по дереву, а затем, наклонившись чуть ближе, с осторожным любопытством спросил: — То есть, на следующем занятии по ЗОТИ выбор для тебя очевиден? Снейп какое-то время молчал. Затем сделал глоток огневиски, и только после небрежно проговорил: — Не знаю, до следующей недели ещё есть время подумать. В сказанном притаился тонкий намёк: не стоит думать о себе слишком много. Но в то же время по губам слизеринца скользнула едва заметная усмешка, бросавшая молчаливый вызов: я не скажу это вслух, потому что тебе и так всё ясно. Внутри у Римуса потеплело, и, кажется, не от алкоголя. Конечно, он отдавал себе отчёт, насколько нелепой выглядела эта почти самодовольная радость от мысли, что Снейп предпочёл бы работать с ним. Но рядом не было никого, кто мог бы его осудить. Так что… какого черта. Всё это и так уже давно перестало быть разумным. Тишина повисла между ними естественно, как мягкая ткань, на время укрывшая разговор. Ни один не спешил её прервать. Римус откинулся немного назад, оглядывая комнату. Он бездумно рассматривал полки, какие-то личные мелочи, которые раньше не замечал. Затем внимание зацепилось за книгу на столике, которую читал Снейп до его прихода. Потёртая, почти выцветшая тёмно-синяя обложка. Золотые буквы названия едва читались: «Меж двух огней: магловские гонения и политика забвения». На титуле — знак Аркана, перечёркнутый от руки размашистым росчерком. Между страниц торчали узкие полоски пергамента с аккуратными пометками. — Это… одна из книг твоей матери? — негромко спросил он, разрывая затянувшееся безмолвие. Снейп рассеянно вынырнул из мыслей. Медленно повернул голову, окинул книгу взглядом, словно не сразу узнал её, и кивнул: — Да. Одна из них. — Интересное название, — заметил Римус, снова посмотрев на обложку. — А о чём она? Снейп задумался или вовсе надеялся, что собеседник отвлечётся и забудет вопрос, но потом всё же нехотя заговорил: — Историко-политическое исследование... Автор утверждает, что часть Салемских процессов была не истерией, а вполне осознанной сделкой. Некоторые британские маги, якобы, добровольно подставили своих под арест, чтобы отвлечь внимание от утечек у себя и... сохранить статус-кво с маггловской верхушкой. Он говорил немного рассеянно, глядя в сторону, будто произносил не свои мысли, а чужую теорию, которую не спешил примерять на себя. — Теория заговора, по сути, — продолжил он, — Будто министерство намеренно теперь всё списывает на маггловскую панику, удобно забыв, что среди сожжённых были настоящие маги. Просто... не те, кого стоило защищать. Римус снова посмотрел на книгу, которая теперь казалась чужой среди уютного полумрака, как гость из иного, менее приветливого мира. Почему-то хотелось прикоснуться. Увидеть, что именно читает Снейп. Он бы не признался бы в этом вслух, но вдруг ощутил странное желание стать частью этого знания — пусть ненадолго, лишь примеряя на себя чужую привычку. — Можно? — осторожно спросил он, кивнув в сторону книги. Снейп повернул голову. Его взгляд стал пристальнее, словно он разом вышел из отстранённости и начал прикидывать, зачем это нужно. Несколько долгих секунд он молча смотрел на него с настороженным вниманием. Потом откинулся на спинку кресла и небрежным жестом разрешил: — Если хочешь. Римус осторожно взял книгу. Обложка оказалась прохладной и шершавой на ощупь, с краями, вытертыми временем. Когда он приоткрыл её, переплёт хрустнул, протестуя против чужих рук. Было в этом что-то почти интимное — прикасаться к вещам, с которыми другой проводит долгие вечера не для показного интереса, а по-настоящему. Он медленно пролистал несколько страниц, не вчитываясь. Взгляд цеплялся за аккуратные закладки, за тонкие полоски пергамента с пометками на полях. Почерк был не Снейпа — скорее всего, его матери. Где-то перо вспылило, оставив резкий штрих, где-то подчёркнута строка, над которой Римус на мгновение задержался, не понимая, чем она могла зацепить. Он остановился на одной из закладок — случайной, или, может, наоборот, самой значимой — и плотнее сжал книгу, вчитываясь в текст. Глава 6. Официальное забвение: политика жертвенности в эпоху Салема «…В августе 1692 года Совет Старейшин Магического Сообщества Англии направил в Массачусетс письмо, выдержанное в корректно-дипломатической форме, но с предельно ясной сутью: "Публичный порядок требует ясных жертв. Вопрос в том, кого именно". Это письмо сохраняется в архиве Министерства магии под грифом "Историческое: не для распространения". Дальнейшие события показали: "ясными жертвами" стали не скрывающиеся преступники или тёмные практики, как пытались потом заявить официальные источники. Среди казнённых — повивальные ведьмы, знахарки, маглорождённые, полукровки и сквибы, проживавшие в смешанных поселениях. В Английских кругах это решение не вызвало ни волнений, ни протестов. Напротив, публичные издания того времени наперебой утверждали, что "разумная жертва нескольких спасает целое". Именно тогда, вероятно, возникла идея, что если человек "слишком заметен", "слишком эксцентричен" или "слишком мало кто вступится" — он первым становится удобной целью. И потому — идеальным щитом. Несмотря на то, что по официальным документам осужденных приговаривали к смерти через повешение, ни для кого не было тайной, что "виновных" жестоко сжигали на площадях для большего эффекта. "Пусть дым поднимается над теми, кто не кричит", — писал анонимный наблюдатель тех событий. — "Молчаливые жгутся лучше"… — "Молчаливые жгутся лучше", — медленно прочитал он шёпотом. Фраза, сорвавшись с бумаги, осталась в воздухе, как гарь после костра. Римус задержал внимание на строчке, потом провёл пальцем по краю страницы — шершавый, немного закопчённый временем он цеплял подушечки пальцев, как наждачка. — Красиво, — сказал он негромко, невольно подняв взгляд на Снейпа. — Если бы не было так жестоко. Тот повернул голову, и на мгновение черты его лица заострились. Взгляд, не моргая, остановился, будто в этих словах прозвучало нечто, что он услышал иначе. Но уже в следующую секунду слизеринец снова откинулся в кресле, возвращая себе невозмутимость. — Не жестоко — реалистично, — сухо сказал он и, как бы невзначай, добавил: — К сожалению. Римус слабо кивнул, хотя внутри что-то отозвалось иначе — словно именно в этом "реалистично" и пряталась настоящая жестокость. Но мысль была слишком тяжеловесная, чтобы задерживаться на ней долго, и он отложил ее в сторону. Перелестнул несколько страниц и продолжил читать: Раздел III: Тот, кого проще забыть «… Невозможно документально установить, сколько британских ведьм и волшебников действительно погибли в огне за границей. Но архив Совета Безопасности 1693 года подтверждает: не менее двадцати семи были названы поимённо министерскими агентами как "раздражающие элементы, которых будет уместно лишиться в условиях чужой юрисдикции". Их имена исчезли из внутренних реестров. Их палочки были списаны как “украденные или утерянные при самоубийстве”. Один из таких случаев, подтверждённый в переписке между секретарём по международным вопросам Совета и тогдашним старейшиной Визенгамота, касается ведьмы по имени Морин Трэверс. В частном письме от 4 февраля 1693 года (архив Грейстоуна, л. 114б) говорится: "…её склонность высказываться о кровавых событиях в Ланкашире делает её неудобной в случае внутреннего расследования. Лучше будет, если она “исчезнет” за Атлантикой. Там найдётся достаточно костров". Костров, действительно, оказалось достаточно. В официальной маггловской хронике города Салема упоминается некая “Мэри Траверс”, осуждённая за "нечистые речи, колдовские роды и извращённые практики". Учитывая искажённость транслитерации и совпадение по дате прибытия, исследователи полагают, что речь идёт о той же женщине. Вопрос, однако, не в совпадениях. Вопрос в молчании. Когда в 1732 году департамент международного регулирования начал кампанию по "реабилитации исторического имиджа Министерства", в статьях, циркулярах и юбилейных изданиях не упоминалось ни одной фамилии, добровольно сданной на суд магглов. Ни одного из утерянных документов. Ни одного транспортного списка. Всё это — следствие выстроенной после 1707 года политики магического невмешательства, вошедшей в доктрину Забвения. Её ключевая мысль: маги не вмешиваются в дела магглов и, следовательно, не отвечают за произошедшее. Но если не вмешивались — то почему направляли? Почему участвовали в отборах? Почему “удобных для исчезновения” подбирали по политическим мотивам? Молчание — не ошибка. Это была система. Забвение было не щитом. Забвение было фильтром…» На полях аккуратно был добавлен короткий комментарий: "Трудно отделить политику от страха, особенно когда страх — это твоя политика". (E. P., 1974) Римус задержал взгляд на пометке. Почерк был непривычно ясный, не похожий на торопливые, колючие строки Снейпа. Женский, наклонный, с плавными линиями. В этой фразе, казалось, не было горечи, а только усталость и понимание, выведенное с годами. Он не знал, кем была она на самом деле — мать Снейпа. Только слухи, обрывки. То, что её уже нет. И, судя по увиденному в воспоминаниях её сына, совсем недавно. Вероятно, этим летом. Он закрыл книгу, не дочитывая следующего абзаца. Обсуждать это со Снейпом вдруг показалось неуместным. Может быть, в другой раз. Если он будет. Он молча опустил взгляд, прижал переплёт ладонью и положил книгу обратно на край стола, как если бы это был чей-то личный альбом. Внимание снова обратилось к комнате. Тени на стенах вытянулись, некоторые магические свечи потухли, а вечер, казалось, давно миновал свой пик. Было тихо, почти уютно, и Римус вдруг с запоздалой растерянностью осознал, что не хочет уходить. Не потому, что здесь было особенно хорошо, но… спокойно. И это "спокойно" ощущалось непривычным подарком. Он снова взглянул на слизеринца — тот не отстранялся, не уходил в раздражённую замкнутость, просто сидел напротив, будто их молчание тоже было формой разговора. Нелепо, — подумал он — Сидеть вот так, пить, читать, рядом со Снейпом из всех людей, и по-своему наслаждаться этим. Кто бы поверил. Он немного сдвинулся в кресле, возвращая себе контроль над телом, и — то ли чтобы сместить фокус, то ли чтобы понять, когда все-таки придется уйти — спросил, глядя в сторону: — А во сколько ты обычно возвращаешься в замок? Снейп прищурился, точно пытаясь понять, зачем именно был задан вопрос. Затем, не говоря ни слова, сунул руку в карман мантии и достал оттуда небольшие часы. Раскрыл. Посмотрел. Закрыл. Убрал обратно. После чего… тяжело выдохнул — с тем характерным выражением лица, какое бывает, когда осознаёшь, что, сам того не заметив, сделал что-то не особенно разумное. — Обычно… около сорока минут назад, — сказал он размеренно. В голосе не было раздражения, а только, возможно, слабая тень удивления. Римус непроизвольно вскинул брови. Он, конечно, примерно представлял, во сколько Снейп обычно возвращается — где-то между полуночью и часом ночи, если верить его ночным маршрутам на Карте Мародёров. Но всё равно не думал, что пролетело столько времени. Получается, они тут сидят уже… прилично. А ведь ему даже не хотелось уходить. Необъяснимо, но факт. Реальность же, как всегда, подкралась с секундной стрелкой. Теперь он, похоже, испортил нарушителю школьных правил идеально выверенное расписание. Конечно, в это время старосты давно закончили свои обходы, но Филч — чёрт его знает. Этот всегда появлялся из ниоткуда, как упрямое проклятие. — Тогда нам, наверное, стоит уходить, — заключил он, с неохотой, но всё-таки вставая. Снейп же не двинулся с места, а взгляд его на несколько секунд стал слишком задумчивым. Римус не мог сказать наверняка, что именно творится в голове собеседника, но ему казалось, что дело вовсе не в желании остаться — скорее, в нежелание уходить вместе. Будто бы это делало их равными. Соучастниками. А уж этого, разумеется, тот позволить себе не мог. Наконец слизеринец коротко кивнул, как бы соглашаясь с вынесенным приговором, и встал. Без слов он начал приводить всё в порядок: вернул бокалы в шкаф, аккуратно поставил книгу на полку, стряхнул с мантии пыль, видимо, пытаясь вычистить из неё сам факт этой встречи. Затем, не произнеся ни слова, он повернулся к Римусу и плавно взмахнул палочкой. В ту же секунду в полу под ними послышался тихий щелчок — люк скрипнул, открываясь, и из стены выдвинулась узкая лестница. Точно по привычке, без суетливой спешки, они начали спускаться вниз — обратно в совятню и далее — на свежий ночной воздух. Небо над головой было густо усыпано звёздами, и лишь слабый свет убывающей луны освещал их путь. Тихо шелестела листва, перебивая едва слышный шорох шагов по камням. Римус ловил себя на том, каким странным было это ощущение — идти бок о бок со Снейпом по маршруту, который он не раз высматривал на Карте Мародёров чуть больше месяца назад. Но в то же время он не мог не заметить, как естественно всё происходило. Будто слово "абсурд" теряло вес, а разум постепенно переставал подбирать к нему синонимы, чтобы хоть как-то уложить события в голове. Слизеринец держался ровно, плечи были расслаблены, а движения — плавны и спокойны, без привычной жёсткости. Мантия мягко колыхалась при каждом шаге, и казалось, что ноги едва касаются земли. В его профиле не было никаких резких линий или сжатых челюстей. Было ощущение, что сейчас Снейп просто... идёт, не пытаясь ни оттолкнуть, ни защититься. Впереди, в полумраке, возвышался замок. Редкие окна мерцали слабым светом, как осторожные глаза, наблюдающие за окружающим миром, а каменные стены казались погружёнными в глубокий сон, обещая безопасность и укрытие. Подойдя к массивной двери, они без лишних слов вошли внутрь, оставляя за собой ночную прохладу и открытое пространство улицы. Спустя некоторое время Снейп, идущий впереди, свернул за угол коридора — и тут же резко остановился, словно что-то мелькнуло перед глазами, вызвав инстинктивную реакцию. Римус ощутил, как сердце замерло в груди: это явно не сулило ничего хорошего. Слизеринец быстро окинул взглядом коридор, глаза метались по стенам в поисках… чего-то. Но вокруг была лишь старая дверь с облупившейся краской — невзрачная, заброшенная каморка, больше похожая на забытый склад для швабр и тряпок. Римус почувствовал крепкое сжатие на предплечье, и Снейп без предупреждения втолкнул за дверь, погружая в густую тьму. Помещение было небольшим, душным и пахло смесью сырого дерева, старых тряпок и приторного аромата средства для мытья полов. Теснота сдавливала грудь, заставляя дышать мельче, и Римус почувствовал, как плечи непроизвольно напряглись — они стояли так близко, что едва не соприкасались. Сквозь затхлость он уловил запах чужой мантии, в котором угадывались сухие ноты полыни, смешанные с обжигающим, резким запахом огневиски. Внезапно Снейп шёпотом пробормотал: — Впереди Филч и его блядская кошка. Лучше подождём здесь, пока пройдут. Римус молча кивнул, а затем, вспомнив о кромешной темноте вокруг, также шепотом ответил: — Понял. Он не знал сколько времени прошло, но казалось секунды растягивались в минуты. Плечи Снейпа почти касались его, а тяжесть тела слизеринца на мгновение стала чуть ощутимее, как необъяснимый шум крон деревьев в безветрии. Римус почувствовал, как по коже пробежала лёгкая дрожь, но упрямо не стал искать этому имени. Это было что-то новое — не страх, не раздражение, не привычная настороженность. Что-то, что он не готов был признать даже себе. И вдруг, словно трещина в ледяной корке, мост между ними прорвался вновь. Защита, выстроенная пару часов назад, видимо, дала сбой. Он увидел мельчайшие отблески посторонних, противоречивых эмоций: предсказуемое холодное отторжение, но будто натянутое и не до конца искреннее, и вместе с этим — нечто почти невыразимое, застенчивое и тревожное одновременно. Учащённое дыхание Снейпа колебалось рядом, как тихое эхо. Каждый последующий вдох становился громче, а выдох — чуть длиннее, словно тот старался сохранить контроль. Сердце Римуса забилось чаще, но он попытался не показать это, не позволив себе растеряться. Ощущения были странными — как будто всё в нём отстранялось, но при этом внимало. Слишком близко и зыбко. Никакой угрозы, но и никакого покоя. Тепло чужого тела не давило, но и не оставляло равнодушным, словно что-то, к чему не следует прикасаться, вдруг оказалось прямо под кожей. Он не хотел думать, почему это не ощущалось только неловкостью. Или почему не хотелось отодвинуться. Он, честно говоря, вообще не хотел думать. Вскоре за дверью послышался скрип. Тяжёлые, неровные шаги потянулись вдоль коридора и замедлились почти у самой каморки. Римус затаил дыхание. Вслед за шагами раздалось ворчливое, жалобное — «мя-яу». Миссис Норрис. Она впритык подошла к двери, и все внутри него замерло. Лицо слизеринца было едва различимо в темноте, но он уловил, как плечо рядом стало твёрже, будто мышцы под кожей натянулись. Казалось, кошка вот-вот начнёт царапаться или уставится в щель под дверью, но за стеной раздалось хрипловатое: — Ну-ка, иди сюда, моя хорошая. Что ты там вынюхала? Тишина. Царапаний не было. Потом шаги снова заскрипели, удаляясь. Кошка, похоже, пошла за своим хозяином. Они почти одновременно выдохнули. Напряжение в воздухе спало, но не исчезло. Темнота всё так же обнимала их со всех сторон, и Римус поймал себя на том, что не хочет двигаться. Не из страха, а из какого-то странного притяжения к этому затянутому, хрупкому мгновению. Близость не давила, но оставалась, как пульс в висках или остаточное тепло на коже. Прошло ещё несколько долгих минут, прежде чем рядом вполголоса прозвучало: — Кажется, ушли. Снейп медленно открыл створку с резким, казалось, оглушительным скрипом и, наконец, отстранился. Римус шагнул за ним не сразу, всё ещё не до конца решаясь вернуться в освещённую реальность. Даже воздух снаружи казался иным. Обычным. Словно всё, что произошло внутри, не могло выйти за порог. Когда за их спинами захлопнулась дверь, он почувствовал причудливую, ни на что не похожую неловкость — не потому, что что-то действительно случилось, а скорее потому, что не мог точно сказать, чего именно не произошло. И с противоположной стороны моста отзывалось что-то… похожее. Странно незавершённое, словно оба оставили в темноте нечто невысказанное, но сами не знали, что именно. Снейп ничего не сказал. Просто кивнул, точно подтверждая молчаливое соглашение не говорить о случившемся, и снова зашагал вперёд. Теперь его движения были сдержанными и точными, а расслабленностью в них и не пахло. Римус последовал за ним, стараясь не вглядываться в чужую спину. Они уже прошли несколько десятков шагов по пустому коридору, когда вдруг, из-за поворота впереди, появился Филч. Не то чтобы он поджидал их, но, похоже, выбрал иной маршрут и теперь вышел навстречу, вынырнув неожиданно, как из стены. Его лицо было нахмурено, а на руках устроилась миссис Норрис, сверля их жёлтыми глазами. Твою же… — только и успел подумать Римус, как завхоз уже стремительно зашагал по направлению к ним, словно намеренно создавая эффект внезапной кары. Кошка приподнялась на согнутой руке хозяина, чуть подскакивая при каждом его шаге. — Ну и что это у нас тут? — процедил тот. — Шастаем по коридорам в ночное время, да? Думаете, я сплю, что ли? Римус почувствовал, как на мгновение все слова исчезли из памяти, а голова наполнилась лихорадочными мыслями. Объяснить… как? Просто дежурство? Нет, поздно. А Снейп? Что он делает со Снейпом? Паника вспыхнула, оседая комом в горле. Это было хуже, чем просто быть пойманным. Его поймали с ним. Но прежде чем он открыл рот, рядом раздался голос: — Мистер Люпин, — произнес слизеринец особенно ядовито, будто даже выплевывать эту фамилию вслух было унизительно, — как раз любезно сопровождал меня к вам, Филч. Он застал меня в библиотеке после отбоя. Без разрешения. Я подозреваю, он был рад случаю устроить показательное задержание. Римус медленно посмотрел на Филча. Хотелось сказать хоть что-то, но слова застряли между мыслью и языком. Снейп говорил подчеркнуто ровно, но в тоне сквозила холодная насмешка, словно он терпел это "сопровождение" с нескрываемым презрением, как наказание, которому не собирался противиться вслух, но считал абсурдным. Было ясно: тот не хотел выставить его, Римуса, злорадным дураком — это была защита, прежде всего, конечно, самого себя. Слизеринцу, очевидно, также не хотелось, чтобы их застали за ночной "дружеской" прогулкой. Но, сплетя вокруг них правдоподобную ложь, он незаметно прикрыл и его — приняв в результате весь удар на себя. Он мельком глянул на Снейпа. Тот стоял с тем выражением, каким обычно провожают слизеринцы гриффиндорские речи, и всё же… тепло, что прежде ощущалось у плеча в темноте, казалось, не исчезло до конца. Оно отразилось внутри и вызвало не только растерянность. Что-то ещё. Чувство, слишком личное и неуместное, чтобы его можно было признать. Он, честно говоря, даже не знал, что с этим делать, и, как водится, решил пока не делать ничего. Тем временем Филч смотрел на них с лёгким подозрением. Глаза его сузились, губы поджались, но в лице появилось едва заметное довольство. Будто сам факт, что староста Гриффиндора привёл к нему нарушителя, внезапно добавлял веса его собственной значимости. — Хм... Отлично, — процедил он. — В таком случае вы, Снейп, следуйте за мной. А вы, Люпин, марш в свою гостиную. Патруль до такого часа — это, знаете ли, перебор. В следующий раз и вас отправлю на отработки. Он молча кивнул. Спорить не стал — в этом не было смысла. Последний раз машинально посмотрел в сторону слизеринца. Тот по-прежнему стоял с непроницаемым лицом, не глядя ни на него, ни на Филча. Римус отвернулся, и шаги зазвучали по каменным плитам коридора. Он шёл прочь легко и быстро, будто действительно ничего не произошло. Как будто всё уже забылось. Но в какой-то момент, даже не обернувшись, он послал мысленно через мост одно короткое, чёткое слово: (Спасибо) Он не знал, услышит ли Снейп. И захочет ли услышать. Но всё равно передал. И вдруг сквозь ментальную связь прошёл слабый, едва уловимый отклик — вздох без слов — маленький знак, что послание достигло адресата.