В драконьей пасти

***

Внутри церкви застыла густая тишина. Воздух был плотным и тяжёлым от ладана, воска, застоявшейся каменной прохлады и смолы. Под готическими сводами клубилась ночная мгла, прорезанная редкими золотыми лучами — огарки свечей дрожали в латунных канделябрах. Сквозь витраж Мадонны лился холодный лунный свет, покрывая нимб над её головой серебром. Свет отражался в позолоте распятия, на мгновение оживляя застывшее лицо Христа, и казалось, будто его глаза следили за безлюдной церковью. Стоя спиной к пустым скамьям, Тайджу склонил голову перед алтарём. Маслянистый и тяжёлый запах церкви всегда успокаивал его, но теперь, после содеянного, даже намоленные стены не могли унять его внутреннюю дрожь. Он чувствовал, как Матерь Божья, выложенная золотым, рубиновым и сапфировым стеклом, смотрит на него с усталым страданием. Как он мог так не сдержаться? О чём думал? Зачем надо было всё рушить?.. Ответ прозвучал в голове неприятно язвительным голосом: всё было разрушено намного раньше. Тайджу нахмурился, сжимая руки, сложенные в молитве, так, что кожа перчаток скрипнула. Когда Юзухи ещё не было, мама принадлежала лишь ему одному. Отец любил азартные игры, бурлеск-шоу, рестораны с живой музыкой и перелёты бизнес-классом. Мама разделяла его образ жизни, но, когда у Тайджу уже окончательно сбивался режим сна из-за постоянных вечеринок и смены часовых поясов, она неизменно приходила сюда. Коктейльное платье сменялось на закрытое шерстяное, а ещё сверху она обязательно накидывала мягкий кардиган — Тайджу любил этот кардиган, потому что, топая рядом со странно притихшей мамой, можно было почувствовать исходящий от рукава аромат её цитрусовых духов. В детстве он всегда терялся среди стрельчатых арок и благоговейной тишины. А ещё его пугал Иисус на кресте и совсем не пугала Мадонна на витражах. Мадонна была красивой, одетой в синюю ткань, с малышом на руках, а Иисус — страшным и худым. Точно так же он побаивался молчаливого, вечно хмурого отца и тянулся к мягкой и наполненной светом маме. Наверное, для тебя мать, какой бы она ни была, тоже нечто мягкое и светлое. Теперь-то точно. У него не укладывалось в голове, что эта женщина, которую он презирал, так храбро кинулась тебя отстаивать. Он стойко сносил удары, понимая, что заслужил их, но в конце концов что-то перемкнуло в мозгу. Точно так же, как перемкнуло в детстве, когда он впервые шлёпнул ёрзающего в кроватке Хаккая и с удивлением обнаружил, что малыш перестал капризничать. А потом стало невозможно остановиться. Он так и не научился добиваться своего по-другому. Прошло больше десяти лет с того момента, как он впервые произнёс молитву, детскую и наивную. Тогда он попросил у Бога здоровый сон, мир во всём мире и чтобы стюардессы в самолётах угощали его клубничными леденцами, а не мятными. Когда появились Юзуха и Хаккай, к молитвам каждый год обязательно прибавлялось: «Пусть Юзуху никто не обидит в школе», «Пусть у Хаккая поскорее пройдёт диатез», «Пусть они вырастут достойными людьми, несмотря ни на что». Потом он просил сил для себя, чтобы продолжать тянуть всю семью, удачи в драках и — одновременно — прощения за гнев и гордыню. Тайджу глубоко вздыхает, расслабляя сомкнутые веки. В эту ночь его молитвы были только о тебе. «Боже милостивый, усмири мою похоть и злобу, озари меня светом своим... Придай ей сил и терпения, огради её от всего дурного... От врат ада избавь её душу грешную...» Тайджу нахмурился сквозь молитву, и губы сами собой сжались в недовольную линию. Он едва заметно покачал головой, не успевая за собственными мыслями. Иисус принял Марию Магдалину, падшую блудницу, чем ты хуже? Ты была ни больше, ни меньше простой девушкой со своими слабостями и прегрешениями, такой, какой сделал тебя этот мир. Но даже сквозь лоск наблюдательной стервочки, накрашенных глаз и блестящего маникюра пробивался свет твоей невинности, робкой и прелестной, как будто ангел переоделся в демонёнка, чтобы запутать его. «Благослови, Господи, начинаемое мною дело и помоги мне благополучно завершить его. Позволь мне ступить на путь истинный, позволь исцелить душу, даруй мне прощение...». На кромке ресниц созрели скудные слёзы, но Тайджу продолжал молиться. Колючий снег, как стеклянная крошка, стучал в витражное окно. В глубине души он надеялся, что ты стоишь там, среди метели, и ждёшь его в своей куртке с белоснежным мехом. О, боже, как он хотел этого! Чтобы твои лисьи глаза снова смотрели на него с робостью и смущением, чтобы твои тёплые руки обвились вокруг его шеи, чтобы ты выбрала его, несмотря на все его грехи! В мечтах он увёл бы тебя подальше ото всех: от мягкотелого Хаккая и язвительной Юзухи, от Чёрных драконов, от всех этих жалких подобий парней, жаждущих твоей уязвимости, от матери-лицемерки и отчима, который смотрел на тебя совсем не отцовским взглядом. Ты не замечала, но он-то видел всё. Вы бы бросили их всех и начали жизнь с чистого листа. Только ты и он, больше ничего. Ему никто не был нужен, кроме тебя. Он понял это сейчас, когда всё, что он старательно строил годами, рухнуло. Больше не имели значения ни банды, ни репутация семьи, ни обещания умирающей матери. Только ты. Может, избавившись от груза ответственности, он сможет взять себя в руки и наконец обрести душевный покой. Научиться жить по-другому, потому что иначе тебя не удержать. Ты бы приняла католичество, чтобы вы смогли обвенчаться, и никто не узнал бы о том, что когда-то ты была его сводной сестрой. Он бросит бандитизм и построит прочный семейный бизнес, и трое ваших детей (почему-то он был уверен, что именно трое) будут учиться у него вести дела. С ним ты расцветёшь, сейчас он в это верил. Ты ни в чём не будешь нуждаться. Он исправит все ошибки и искупит грехи, и если ради того, чтобы ты навсегда принадлежала ему, придётся перекроить себя — то пускай будет так. — Благослови мою семью, мою будущую супругу, а также и меня, часто сбивающегося с пути, но стремящегося быть верным Тебе. Отче наш... Радуйся, Мария... Слава... Верую... Скрип тяжёлой деревянной двери раздался за его спиной, заставив вздрогнуть сквозь молитву. Лёгкие шаги, несомненно женских ног, заставили его сердце взволнованно застучать. Неужели... Пришла?

***

В палате царил мягкий, почти стерильный полумрак: жалюзи пропускали лучи полуденного солнца, падавшие на белоснежное больничное покрывало. Пахло антисептиком и цитрусовым парфюмом. У стен цвета топлёного молока сверкал полированный хром медоборудования. За дверью едва слышно раздавались шаги медсестры в резиновой обуви и шорох бумаг. Тайджу всегда было невыносимо тяжело здесь находиться. Страшно хотелось швырнуть поднос с больничным ланчем, перевернуть капельницу и разбить руки об издевательски светлые стены. Он был самым высоким и сильным среди детей, которые ему попадались. На детской площадке все боялись его и подчинялись. Но против писка оборудования и спиртового запаха он был бессильным, ничтожным мальчишкой. — Тайджу, — хриплый голос вырвал его из пучины зарождающегося гнева. Он вскинул черноволосую голову, сжал кулаки по бокам, мужаясь, и подошёл к койке. Напряжённый и собранный, как маленький солдат. — Тебе придётся быть сильным, — рука, пахнущая горьким апельсином, легла на его макушку. — Юзуха и Хаккай слишком маленькие, чтобы позаботиться о себе. Тайджу шмыгнул носом, упрямо глядя перед собой. Он с готовностью кивнул и проглотил подступающие слёзы, не желая показаться слабым. Но чудовищная несправедливость придавила его сверху, как каменная плита: а кто позаботиться о нём?

***

Трясясь, Юзуха нависла над его неподвижным телом, роняя слёзы ему на грудь. — О боже, что я натворила!.. Прости меня, прошу, прости! Вставай, Тайджу-нии, я знаю, ты можешь встать!.. Тайджу с трудом удавалось держать глаза открытыми, но веки то и дело смыкались, и моментами сознание погружалось в темноту. Рана на спине горела огнём, и алый ковролин под ним стал мокрым и липким. В отсветах церковных свечей его кровь казалась чёрной. Выдирая волосы, Юзуха помотала головой и припала к нему, захлёбываясь слезами. Она тормошила его и обхватывала равнодушное лицо, поглаживая большими пальцами щёки. Вдалеке завывали сирены. Хаккай оттаскивал Юзуху, то и дело оглядываясь в сторону выхода. Рукава чёрной матроски пропитались кровью, её нижняя губа дрожала, когда она снова рванулась к нему. «Дурочка, — подумал Тайджу с усталой нежностью. — Что же ты натворила...» Ему хотелось напоследок сжать её руку в своей, чтобы утешить и заверить, что всё хорошо, но он не мог и пальцем пошевелить. Ругаясь и плача, Хаккай из последних сил тянул брыкающуюся Юзуху к двери. Ты не пришла. Он знал теперь это так же ясно и точно, как и то, что скоро умрёт. Винить тебя было не за что. В какой-то степени он был рад этому исходу. То, что ты не простила его и выбрала себя, делало тебя выше и сильнее того, кем ты была в вашу первую встречу. В конце концов, он это заслужил. Юзуха имела право на месть, а ты — на освобождение. Тайджу почувствовал, как кровь щекочущей струйкой просачивается через пищевод наружу, обжигая рот. Его тело налилось мертвенным холодом, опустошенное и неподвижное, будто полый камень. Дыхание постепенно замедлялось и утихало в груди. Прекратив борьбу, он обессиленно закрыл глаза. Комочек света, зависший над ним, совсем не пах цитрусом — он вообще не пах духами, и волосы его не сверкали кремовой рыжиной, а вместо этого неровно лежали на плечах. С последним ударом сердца он подумал о том, что, должно быть, его ждёт мама. Но вряд ли ему найдётся место в раю.