Адвокат дьявола: Дело о Мальчике, который выжил

❝ Цивилизация привела к тому, что уже неважно, кто прав, а кто неправ; важно, чей адвокат лучше ❞

Вильгельм Швебель

      Дадли Дурсль проснулся поздно. Обычно мама будила его в семь, чтобы приготовить вкусный завтрак: яичницу с беконом, тосты с маслом и джемом, апельсиновый сок, иногда блинчики или сосиски.       Но сегодня никто не пришёл.       Дадли лежал в кровати, глядя в потолок, и вспоминал вчерашний день.       Мама и папа куда-то уехали. Сказали, что Гарри плохо. Очень плохо. Его увезли в больницу.       Миссис Полкисс просидела с ним весь вечер. Приготовила ужин — правда, не такой вкусный, как у мамы, но ничего страшного. Разрешила смотреть телевизор дольше, чем мама.       Дадли не очень понимал, что произошло.       Гарри всегда был странным тихим мальчиком, который жил в чулане, готовил еду и убирал дом. Дадли особо про него и не думал. Иногда было весело подразнить его, толкнуть, отобрать что-нибудь. Папа говорил, что так правильно — показывать, кто здесь главный. Что Гарри должен знать своё место.       «Охота на Гарри» — так они с друзьями называли игру, когда гонялись за двоюродным братом по саду или по дому. Гарри бегал быстро, но Дадли был крупнее и сильнее.       Обычно ему удавалось догнать Гарри. И тогда можно было толкнуть, сделать подножку. Иногда — ударить его. Папа никогда не ругал Дадли за это. Лишь приговаривал:       «Мальчишки есть мальчишки».       А мама... мама отворачивалась. Делала вид, что не видит.       Но насколько всё плохо?       Это было... непривычно. Страшновато даже.       Дадли встал с кровати — большой, мягкой кровати со множеством подушек и тёплым одеялом. Его босые ноги утонули в мягком ковре. Он потянулся. Зевнул.       Живот урчал — он был голоден. Очень голоден.       Он вышел из комнаты в пижаме — новой, с динозаврами. Прислушался.       В коридоре было тихо. Странно тихо. Обычно к этому времени внизу уже слышалось шипение масла на сковороде, звон посуды, мама пела или включала радио.       Сегодня — тишина.       Дверь в спальню родителей была закрыта.       Дадли спустился по лестнице, держась за перила. Зашёл на кухню. Туда, где в это время уже всегда был готов завтрак.       Но сегодня кухня была пуста. Не было никакого завтрака. Вообще ничего. Только чистые столешницы, выключенная плита и полная тишина.       — Мама? — позвал Дадли неуверенно. — Папа?       Наверху послышалось движение. Кажется... дверь спальни медленно открылась. Раздался скрип половиц.       Не спеша, с трудом, спустилась Петунья.       Дадли испуганно уставился на мать.       Вид у неё был ужасный. Помятая одежда — вчерашнее платье, в котором она уехала в больницу, будто жёваное, с пятнами пота в подмышках. Растрёпанные волосы, торчащие во все стороны. Лицо опухшее, серое, с глубокими тёмными кругами под глазами. Глаза красные, воспалённые.       Она выглядела больной. Или — очень, очень старой. Гораздо старше, чем вчера. Будто бы за одну ночь для неё пролетело несколько лет.       — Мама! — Дадли испуганно подбежал к ней. — Ты... ты в порядке?       Петунья посмотрела на сына, и в глазах её мелькнуло что-то странное. Боль? Любовь? Отчаяние?       — Сейчас, Дадлик, сейчас я приготовлю тебе завтрак. — Её голос был тихим, хриплым и усталым.       Она прошла на кухню, начав машинально доставать продукты из холодильника.       Яйца. Бекон. Хлеб. Руки двигались по привычке, без участия сознания.       Дадли уселся за стол, нервно болтая ногами, взволнованно наблюдая за матерью.       — Мам, а... а как там Гарри? Он ещё в больнице?       Руки Петуньи дрогнули. Яйцо чуть не повстречалось с полом, но она поймала его в самый последний момент.       — Да. Он в больнице. — Голос прозвучал мёртво, безэмоционально.       — А когда он вернётся?       Петунья замерла стоя спиной к сыну, зачем-то смотря на яйцо в руке. Она молчала так долго, что Дадли забеспокоился:       — Мам?..       — Не знаю, Дадли, — прочистив кашлем горло, проговорила она едва слышно. — Скорее всего, нескоро. Я думаю... — но не закончила фразу, так и не сказав, что она думает.       После нескольких мгновений, вспомнив, что делает, разбила яйцо о край сковородки. Желток растёкся по горячей поверхности с тихим шипением.       Дадли нахмурился, переваривая информацию. Потом спросил тише, несколько неуверенно:       — А... а он умрёт?       Петунья стремглав обернулась, посмотрела на сына широко раскрытыми глазами.       — Почему ты так... спрашиваешь?       Дадли съёжился под её взглядом. — Ну... ты сказала, что он в больнице. И ты такая грустная. — Голос дрожал, звуча всё более и более неуверенно. — Люди же умирают в больницах. Правда? Я видел по телевизору. И ещё... — он замялся, — помнишь, когда золотая рыбка умерла, ты тоже была грустная...       Петунья отвернулась обратно к плите. Плечи её затряслись.       — Надеюсь, всё будет нормально, — выдавила она сквозь комок в горле.       Дадли помолчал. Потом, совсем тихо, почти шёпотом произнёс:       — А если он умрёт... это будет из-за нас?       Петунья замерла на месте. Лопатка в её руке застыла над сковородой. Яичница начала подгорать, но женщина не двигалась.       — Что ты имеешь в виду, Дадли?       Мальчик ёрзал на стуле, глядя в столешницу. Его пухлые пальцы нервно теребили край пижамной рубашки.       — Ну... — Его голос стал ещё тише. Что-то внутри него — наверное, детская интуиция, способность распознавать неправильность вещей (которую взрослые утрачивают), подсказывала ему, что сейчас наступил очень важный момент. Что то, что он скажет, имеет большое значение. — Папа иногда кричал на него. Бил его. Я это видел. И ты тоже кричала на него. И... и мы не давали ему достаточно еды. А у меня всегда были полные тарелки... И он спал... в чулане. А у меня была большая комната и много игрушек, а у него... ничего... Совсем ничего.       Его голос опустился до еле слышного шёпота. Он не понимал до конца, что говорит. Но что-то внутри — что-то, о чём он всегда знал, но никогда не думал об этом — прорывалось наружу.       — И когда я с друзьями играл в «Охоту на Гарри», мы его ловили и... и толкали, били... Это же плохо? А папа говорил, что мы поступаем правильно. Что он должен знать своё место. Но... — Дадли поднял глаза на мать, и в них виднелись слёзы, — но это было неправильно, да, мам? Мы... мы поступали не очень хорошо с ним?       Петунья выключила плиту. Яичница сгорела окончательно. Она выкинула её, положив сковордку в мойку.       Подошла к столу.       Села напротив сына. Взяла его пухлые руки в свои — холодные, дрожащие.       Посмотрела ему в глаза — ясные, голубые, наивные детские глаза, полные страха и непонимания.       — Дадлик, — начала она, и голос её дрогнул. Пришлось снова откашляться, сглотнуть и начать заново. — То, что произошло с Гарри... это сложно. Очень сложно. Взрослые иногда делают ошибки. Большие, серьёзные ошибки. И мы с папой... — она замолчала, подбирая слова. Как объяснить ребёнку то, что сама едва могла признать? — Мы сделали очень большую ошибку.       — Какую?       Петунья закрыла глаза. Собралась. Сделала глубокий вдох, затем выдох.       — Мы плохо обращались с Гарри. Мы были несправедливы к нему. Жестоки. Он был ребёнком, таким же, как и ты. Но мы... мы не любили его. Не заботились о нём так, как должны были. И теперь... — её голос сорвался, — теперь, к сожалению, будут последствия.       — Какие последствия?       — Будет полицейское расследование. Они будут задавать вопросы. Много вопросов. О Гарри. О нас. О том, как мы жили. Как мы с ним обращались. — Она сжала руки сына. — Дадли, это очень важно. Я хочу, чтобы ты говорил им правду. Всегда говори правду, слышишь? Что бы ни спрашивали — отвечай честно.       — Но... — Дадли нахмурился, пытаясь понять. — Но вы упоминали, что не надо рассказывать посторонним о наших делах. Что это только наше личное дело. Нашей семьи.       — Я помню всё, что ранее говорила тебе. Но сейчас всё изменилось. — Петунья провела рукой по его круглой щеке, убрала непослушную прядь светлых волос со лба. Её руки всё ещё дрожали. — Пообещай мне, Дадли. Пообещай, что будешь говорить правду. Только правду. Даже если это... даже если это будет тебе неприятно. Даже если тебе будет страшно.       Дадли взволнованно взглянул на мать — на её заплаканное лицо, усталые глаза, дрожащие руки. Он не понимал. Не понимал, что именно происходит, почему мама такая странная, почему папа всё ещё не спустился на кухню, почему всё так... неправильно.       Но он понимал, что это важно. Самое важное, что мама когда-либо просила у него.       — Обещаю, мам, — медленно кивнул он. — Я буду говорить правду.       Петунья тотчас обняла его. Прижала к себе так крепко, что Дадли стало трудно дышать. Он чувствовал, как она дрожит. Как плачет беззвучно, уткнувшись лицом в его макушку.       — Я люблю тебя, Дадлик. Очень-очень люблю. Что бы ни случилось — помни это. Помни, что я люблю тебя больше всего на свете.       Дадли не понимал, почему мама говорит так странно. Как будто прощается с ним.       Но он обнял её в ответ, насколько позволяли его пухлые руки.       — Я тоже тебя люблю, мам.       Они сидели так несколько минут — мать и сын, обнявшись, на кухне, в тишине раннего утра, пока яичница остывала в мусорном ведре, а за окном начинался новый день.       День, который изменит их жизнь навсегда.       Петунья отстранилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони. Попыталась улыбнуться — получилась кривая, дрожащая улыбка.       — Давай я всё же приготовлю тебе завтрак, хорошо? А потом нам нужно будет поговорить с папой. Всем вместе.       — Хорошо, — тихо согласился Дадли.       Петунья встала, вернулась к плите. Вымыла сковороду, просушив полотенцем, начала готовить завтрак заново.       Нужно сделать сыну завтрак. Но руки всё ещё дрожали.       Позаботиться о нём... пока ещё это возможно.       Потому что очень скоро — может быть, уже сегодня, может быть, завтра — его могут забрать. Полиция. Социальные службы. Кто-то может его забрать.       Если её и Вернона посадят в тюрьму, кто позаботится о Дадли?       Эта мысль была невыносимой.       Петунья готовила завтрак и тихо плакала, стараясь, чтобы сын не видел её слёз.       Когда яичница была готова — на этот раз не подгоревшая, золотистая, с хрустящими краями, — она положила её на тарелку перед Дадли. Добавила два тоста, намазанных маслом. Налила апельсиновый сок.       Всё, вроде бы, шло как обычно. Но это был всего лишь мираж. Самообман.       Дадли ел в безмолвии, осторожно поглядывая на мать. Чувствовал, что что-то не так. Что-то очень, очень не так.

***

      Вернон спустился вниз только в половине десятого. Он так и не смог заснуть — просто лежал с закрытыми глазами, проваливаясь иногда в беспокойную дрёму, полную кошмаров.       Ему грезилось, что он сидит в тюремной камере. Маленькой, тесной, холодной. За решёткой — Дадли, плачущий, протягивающий руки.       «Папа, помоги мне!»       Но Вернон не мог дотянуться до него. Не мог выбраться.       Вскидывался в холодном поту, тяжело дыша.       ...Сейчас он сидел за кухонным столом — осунувшийся, небритый, во вчерашней мятой одежде. Перед ним — чашка чая, которую налила Петунья, и тарелка с тостами. Он не притронулся ни к тому, ни к другому.       Просто сидел, уставившись в пространство, и думал.       Дадли уже давно доел свою яичницу и сидел молча, бросая на родителей испуганные взгляды.       Петунья стояла у мойки, механически моя посуду и бездумно глядя в окно.       Тишина была тяжёлой, давящей.       Наконец Вернон заговорил. Голос его был хриплым, грубым после бессонной ночи:       — Нужно срочно позвонить адвокату. Сейчас же.       Петунья обернулась, кивнула.       — Ты уже выбрал кого-то?       — «Клиффорд Чанс». Думаю, уже можно звонить.       Он встал как-то тяжело, словно каждое движение требовало огромных усилий.       Прошёл к телефону в прихожей. Достал из кармана бумажку с записанным номером.       Пальцы его дрожали, когда он набирал номер.       Послышались гудки вызова.       — Юридическая фирма «Клиффорд Чанс», доброе утро. Чем могу вам помочь? — прозвучал приветственный женский голос, бодрый, профессиональный.       — Доброе утро. Меня зовут Вернон Дурсль. Мне... — он тяжело сглотнул, — мне нужна консультация адвоката по уголовному делу. Срочно.       — Одну минуту, пожалуйста, соединю вас с помощником мистера Ашфорда.       Последовала короткая мелодия ожидания. Потом другой голос — мужской, более сдержанный, произнёс:       — Говорит Дэвид Ричардс, помощник мистера Ашфорда. Слушаю вас внимательно, мистер Дурсль.       — Мне нужна срочная консультация. Сегодня, если это возможно.       — Могу ли я уточнить, о чём именно пойдёт речь?       Вернон закрыл глаза. Произнести это вслух было... унизительно. Страшно.       — Обвинения в... в жестоком обращении с ребёнком.       Пауза на другом конце линии. Короткая, но значимая.       — Понимаю. Вам очень повезло. Мистер Ашфорд специализируется на подобных делах. Обычно первичная консультация стоит двести фунтов. Это вас устраивает?       Двести фунтов. Немыслимая сумма для большинства людей. Но для Вернона сейчас это не имело значения.       — Да. Меня это устраивает.       — Отлично. Секунду, я взгляну на расписание... У мистера Ашфорда есть окно сегодня в два часа дня. Вам подойдёт?       — Да. В два часа дня буду у вас.       — Прекрасно. Тогда записываю вас: Вернон Дурсль, консультация по уголовному делу, сегодня, в четырнадцать ноль-ноль. Адрес нашего офиса: верхняя Бэнк-стрит, 10, второй этаж, пятый кабинет. Возьмите с собой все документы, связанные с делом. Если таковые имеются.       — Хорошо. Спасибо.       — Всего доброго, мистер Дурсль. До встречи.