Адвокат дьявола: Дело о Мальчике, который выжил

❝ Правосудие походит на девицу: её добивается истец, её манит прокурор, её соблазняет адвокат, её поддерживает судья; которые в конце концов и овладевают ею❞

Софи Арну

      Поездка из больницы до дома заняла сорок минут. Сорок минут абсолютной тишины.       Вернон вёл машину механически, глядя на дорогу невидящим взглядом. Его руки сжимали руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. Челюсть ходила ходуном — он скрипел зубами, даже не осознавая этого. В висках пульсировала головная боль, тупая и давящая. Рубашка прилипла к спине от пота, хотя в машине работал кондиционер.       Петунья, съёжившись, сидела на пассажирском сиденье, обхватив себя руками. Лицо было пепельно-серым. Глаза — красными и опухшими. Она уже не плакала: слёзы закончились где-то на середине пути. Осталось только тупое, давящее отчаяние. Во рту ощущался противный металлический привкус — от страха? Или же от того, что она не пила воду довольно давно?       Машина свернула на Тисовую улицу. Ровные домики, аккуратные лужайки, подстриженные изгороди. Образец британской пригородной респектабельности.       Всё то, чем так гордился прежний Вернон Дурсль.       Но сейчас, проезжая мимо этих домов, он чувствовал себя чужим. Изгоем.       Преступником.       «Они узнают, — думал он с тупой обречённостью. — Все узнают об этом. В газетах выльют бочку помоев. Соседи будут шептаться и тыкать пальцами. Коллеги на работе... Боже, коллеги... Директор буровой компании, арестованный за жестокое обращение с ребёнком. Меня уволят. Или же я сам подам в отставку, чтобы не позорить компанию. А потом... Кто возьмёт меня на работу? С таким клеймом? Никто. Дом. Ипотека. Машина. Счета. Школа Дадли. Всё это требует денег. А если я потеряю работу... Если нас посадят...».       Желудок свело от страха и голода одновременно. Вернон не ел с обеда вчерашнего дня — больше суток назад. Но мысли о перекусе вызывали тошноту.       Машина остановилась у дома номер четыре. Вернон заглушил двигатель.       Тишина. Только тиканье остывающего мотора и далёкий лай собаки где-то на соседней улице.       — Идём, — глухо сказал он, толкая дверь.       Они вышли из машины и направились ко входной двери. Ноги были словно ватными, каждый шаг давался с усилием. Руки предательски дрожали. Дверь скрипнула, пуская их внутрь.       В прихожей горел ночник — тусклый жёлтый свет, отбрасывающий длинные тени.       Миссис Полкисс, соседка, которая согласилась посидеть с Дадли, поднялась с дивана в гостиной. Пожилая женщина лет шестидесяти, в вязаном кардигане, с добрым морщинистым лицом.       — О, мистер Дурсль, миссис Дурсль! Как там мальчик? — В её голосе было искреннее беспокойство.       Вернон открыл было рот, но горло сжалось. Он не мог выдавить ни слова.       — В критическом состоянии, — коротко ответила Петунья.       — Ох, бедняжка. — Миссис Полкисс покачала головой, прижав руку к груди. — Такой жаркий день был. Детям нельзя находиться долго на солнце, нужно следить... — Она осеклась, заметив выражение лиц Дурслей. Что-то в их глазах заставило её замолчать. — В общем... Дадли уже спит. Я уложила его в девять. Он хороший мальчик, с ним не возникло никаких проблем. Поужинал, посмотрел телевизор, почистил зубы и пошёл отдыхать.       — Спасибо, миссис Полкисс, — выдавила Петунья. — Мы... мы очень благодарны вам.       — Не за что, дорогая. Если нужна будет помощь — обращайтесь. — Миссис Полкисс взяла сумочку и направилась к двери. Но у порога обернулась, посмотрела на Дурслей с каким-то странным выражением. Не осуждение. Не подозрение. Что-то другое. Беспокойство? Сомнение? — Миссис Дурсль... если не секрет... мальчик часто болеет?       Петунья напряглась. Сердце ухнуло.       — Что вы имеете в виду?       — Ну... я просто заметила, что он такой худенький. И всегда какой-то бледный. Вижу его иногда в саду или на улице. — Миссис Полкисс говорила осторожно, подбирая слова. — Я подумала, может, у него какое-то заболевание? Или аллергия на что-то?       Вернон шагнул вперёд, выпрямился, пытаясь выглядеть уверенно, властно — как обычно. Но его голос предательски дрогнул:       — Нет. Никакого заболевания у него нет. Просто... такая уж у него комплекция. От матери унаследовал.       Это была ложь. Лили Поттер не была худой или болезненной. Петунья помнила сестру — здоровую, цветущую, с румянцем на щеках и искрой в зелёных глазах. Гарри не унаследовал от матери худобу. Его истощение было результатом семи лет недоедания.       Но миссис Полкисс не знала Лили.       — А, понятно. — Миссис Полкисс кивнула, но в глазах осталось сомнение. Она явно не поверила полностью, но не стала настаивать. — Ну, спокойной ночи тогда. И... держитесь. Надеюсь, мальчик поправится.       — Спокойной ночи, — эхом откликнулись Дурсли.       Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.       Вернон и Петунья остались одни в прихожей своего дома.       Дом, который ещё вчера был крепостью нормальности, респектабельности, порядка... сегодня казался местом преступления.       Петунья первой двинулась к лестнице. Медленно, держась за перила, стала подниматься. Каждая ступенька давалась с трудом — ноги, казалось, были наполнены свинцом, было тяжело, в голове кружилось. Когда она последний раз ела? Пила? Всё смешалось в одно размытое пятно непроходящего ужаса за последние двадцать четыре часа...       Женщина дошла до двери комнаты Дадли и приоткрыла её.       Лунный свет из окна падал на кровать. Широкую, мягкую кровать с горой подушек и толстым одеялом. Сын спал, раскинувшись, обнимая плюшевого медведя размером почти с него самого. Лицо спокойное, безмятежное. Светлые волосы растрепались на подушке. Одна пухлая рука свесилась с края кровати.       Вокруг кровати — полки с игрушками. Десятки, сотни фигурок. Машинки, конструкторы, настольные игры. Телевизор в углу — собственный телевизор у восьмилетнего мальчика. Компьютер на столе — игровой, купленный на день рождения. Шкаф, набитый одеждой — новой, дорогой, модной.       Всё самое лучшее для Дадли.       Всегда было так.       А Гарри... Гарри довольствовался чуланом.       Петунья постояла какое-то время, глядя на сына. Мальчик, который не знал, что его родители — чудовища. Который жил в мире, где его любили, баловали, защищали от всего.       Но — какой ценой?       Петунья тихо закрыла дверь и, пошатываясь, прошла в их с Верноном спальню. Легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза. Но спать не хотелось. Всплывали образы, прокручивающиеся в голове, как проклятая киноплёнка.       Гарри, маленький, лежащий на траве. Неподвижный.       Детектив, читающий медицинское заключение.       Вернон, бьющий ребёнка ремнём.       Она сама, запирающая мальчика в чулане.       Дадли, смеющийся, когда Гарри падал, споткнувшись о подставленную ножку.       «Что мы натворили?» — мысль была такой громкой в тишине спальни, что Петунье показалось, она произнесла это вслух.       «Что мы сделали с ребёнком моей сестры?»       Лили. Младшая сестра. Любимица родителей. Та, которая была волшебницей и которая уехала в свой волшебный мир, оставив Петунью в мире обычном, скучном, нормальном.       Петунья ненавидела её за это. Ненавидела годами. Даже после смерти Лили ненависть не исчезла.       И когда принесли Гарри... принесли этот живой символ того, что Лили была особенной, а Петунья — нет... ненависть перешла на ребёнка.       «Но он был ребёнком, — подумала Петунья. — Всего лишь ребёнком».       Слёзы снова потекли по щекам. Они же закончились ещё на полдороге?       Внизу послышались шаги — муж, очевидно, ходил по дому, будучи неспособным заснуть.

***

      Вернон остался стоять в прихожей после того, как Петунья поднялась наверх.       Его взгляд медленно переместился вниз, к дверце чулана под лестницей.       Маленькая, неприметная дверца, покрашенная в тот же бежевый цвет, что и обшивка стен в коридоре. Никаких украшений. Никаких табличек. Просто дверца, ведущая в подсобное помещение. Которое не было обычным чуланом.       Там жил мальчик, в течение семи лет. В темноте, без окон и отопления. Ночевавший на тонком матраце на полу. В пространстве размером метр на полтора.       Вернон медленно подошёл к дверце. Положил руку на ручку — холодную, медную. Он не открывал эту дверь несколько лет — Гарри сам входил и выходил по команде. Не было в этом необходимости.       Повернул ручку. Открыл.       Запах тотчас ударил в лицо — затхлый, спёртый воздух замкнутого пространства.       Пыль. Старая ткань.       Чулан был крошечным. Тесным. Тёмным, если не считать слабого света из прихожей, который теперь проникал внутрь, выхватывая жалкие детали.       Под лестницей, на полу, лежал тонкий матрац с серой потёртой простынёй. Пятна на ткани — старые, неотстирываемые. Плоская подушка без наволочки — набивка пыталась вылезти из углов. Маленькое тонкое одеяло — бывшее когда-то синим, но теперь выцветшее до непонятного серого оттенка.       Полка над матрацем — грубо сколоченная из досок, неровная — на ней лежали несколько книг (старые, зачитанные до дыр учебники, которые выбросил Дадли, посчитав ненужными), сломанная игрушечная машинка без одного колеса, два огрызка-карандаша и тетрадка в клетку с загнутыми углами.       Всё имущество Гарри Поттера.       Восьмилетнего ребёнка.       На стене, на уровне матраца — детские рисунки. Нацарапанные карандашом прямо на обоях. Домик. Дерево. Фигурки людей — две большие, одна маленькая между ними.       Семья? Та семья, о которой он мечтал?       Вернон смотрел на эти рисунки, и что-то внутри него — что-то, что он давно похоронил под слоями праведного гнева и самооправданий — шевельнулось.       «Он рисовал здесь, в темноте, — медленно, как во сне, подумал Вернон. — Сидел один, в этом тесном помещении, и рисовал семью своей мечты. Потому что у него не было семьи. Потому что мы...»       Вернон медленно закрыл дверцу. Рука дрожала так сильно, что ручка выскальзывала из пальцев. Пришлось схватить её обеими руками.       Щелчок замка прозвучал как выстрел в ночной тишине.       Вернон стоял, прислонившись лбом к двери, тяжело дыша. Сердце колотилось — часто, неровно. Ощущал боль в груди. От стресса? От страха? От чувства вины?       «Это было нормально, — пытался убедить себя Вернон. — Мы давали ему кров. Кормили. Одевали. Это больше, чем он заслуживал. Ублюдок, принёсший в наш дом проклятую магию. Угроза для Дадли. Для нашей нормальной жизни. Он должен был знать своё место. Мы просто... показывали ему место...»       Но голос в голове — тихий, противный, неумолимый — шептал:       «...Он был ребёнком. Восьмилетним ребёнком. Младенцем, когда его отдали. Он ничего не сделал. Ничего. И ты бил его ремнём, когда он не мог дотянуться до плиты, готовя завтрак. Бил его, когда он разбил тарелку — случайно, потому что руки были слишком маленькие и слабые. Бил его, когда он получил оценку лучше, чем Дадли — потому что это было неправильно, ненормально, угрожало порядку вещей».       «...Ты морил его голодом, давая объедки с семейного стола».       «...Ты запирал его в чулане на целый день — а иногда и на два — за малейшую провинность».       «Ты позволял Дадли и его друзьям использовать Гарри как живую мишень в их "охоте на Гарри"».       «И кто здесь чудовище?»       «Он это заслужил!» — мысленно закричал Вернон, сжимая голову руками.       «Никто не заслуживает такого. Тем более — ребёнок. Тем более за то, в чём он не виноват. Он не выбирал "быть магом". Не выбирал быть сиротой. Не выбирал тебя — в родственники».       Вернон оттолкнулся от двери, пошатнулся. В горле пересохло — язык прилип к нёбу.       Когда он последний раз пил воду? Видимо, давно.       Прошёл на кухню. Включил свет — яркий, режущий глаза. Зажмурился, моргнул несколько раз, адаптируясь к свету.       Кухня была безупречно чистой. Гарри убирался здесь утром, перед тем, как... перед тем, как выйти на улицу и упасть на траву, умирая.       Вернон подошёл к раковине, открыл кран. Вода полилась с шумом. Он сунул голову под струю, жадно глотая воду прямо из-под крана. Холодная жидкость обожгла горло, желудок свело. Но он пил, не останавливаясь, пока не начал задыхаться.       Выпрямился. Вода стекала по лицу, капала на рубашку и пол. Он стоял, тяжело дыша и держась за край раковины.       Взгляд упал на холодильник. На нём — календарь. Завтра рабочий день. Ему нужно идти на работу. К девяти утра быть в офисе. Вести себя как обычно. Улыбаться.       Подписывать документы. Проводить совещания.       «Как будто всё нормально».       «Ничего нормального не осталось».       К десяти часам утра они с Петуньей должны явиться в полицейский участок для дачи показаний. Детектив распорядился так, как будто отдавал приказ. И желательно не опоздать. Иначе выдадут ордер на арест.       «Адвокат... нужен адвокат... Срочно!»       Вернон открыл ящик стола, где Петунья хранила важные бумаги и телефонные справочники. Достал «Жёлтые страницы» — справочник с адресами и телефонами различных служб и специалистов.       Листал, пока не нашёл раздел «Юридические услуги. Защита профессиональных адвокатов по уголовным делам».       Много-много имён. Десятки адвокатских контор.       «...и какую же выбрать? Как сделать правильный выбор? Я же никогда не имел дела с полицией. Никогда не нуждался в адвокате. Я... респектабельный гражданин. Директор компании. Образцовый семьянин. Столп общества».       «Был им. А теперь — я подозреваемый в жестоком обращении с ребёнком».       Вернон посмотрел на часы на стене. Без пятнадцати три ночи. Слишком поздно звонить. Нужно ждать утра.       Но сидеть и ждать было невыносимо.       Он прошёл в гостиную. Опустился на диван — тот самый диван, на который они положили Гарри вчера, когда миссис Фигг подняла тревогу. Здесь мальчик лежал несколько часов, умирая, пока они не вызвали скорую.       Вернон закрыл глаза, откинул голову на спинку.       «Что будет через семь часов? Детектив будет задавать вопросы. Много вопросов. У них есть медицинское заключение. Доказательства. Они найдут свидетелей — соседи, школьные учителя, им подойдёт кто угодно. Дадли... боже, Дадли».       Сын. Его восьмилетний сын. Он видел всё. Видел, как они обращались с Гарри.       Участвовал в этом — толкал, дразнил, иногда бил. Вернон поощрял это, говорил, что так правильно, что Гарри должен знать своё место.       «Теперь полиция будет допрашивать Дадли. Вместе с социальными службами. И что он скажет? Правду? Она нас окончательно и похоронит. Если Дадли расскажет всё, что видел... это будет конец всему. Абсолютный конец».       Желудок сжался от страха. Вернон открыл глаза, уставился в потолок.       «Нужно поговорить с Дадли. Объяснить. Подготовить его».       Но как объяснить ребёнку, что его родители — преступники? Как объяснить, что всё, что они делали все эти годы — было неправильно?       «Как попросить сына наврать полиции?»       Нет. Не надо врать. Петунья права — нужно, чтобы он говорил правду. Детектив умён.       Опытен. Почувствует ложь. И тогда будет ещё хуже.       «Но правда сотрёт нас в порошок».       Вернон сидел на диване, в темноте гостиной, и впервые за много лет чувствовал себя абсолютно беспомощным.       Он всегда контролировал ситуацию. Всегда знал, что делать. Был сильным, решительным, властным. Так он построил карьеру. Так он управлял семьёй.       Но сейчас... сейчас контроль ускользал от него, как песок сквозь пальцы.       «Деньги... Сколько стоят услуги хорошего адвоката, специалиста по уголовным делам?»       У них были сбережения. Около двадцати тысяч фунтов на счету — накопления на будущее Дадли, на университет, на машину сыну, когда он подрастёт.       «Придётся потратить. Всё потратить. И, возможно, даже этого не хватит...»       «А если нас посадят...»       Вернон Дурсль представил себя в тюрьме. Среди преступников, наркоманов, убийц.       «Сколько дают за жестокое обращение с ребёнком? Год? Два? Пять?»       Он не знал. Никогда не интересовался уголовным правом.       «А Дадли останется один. Кто будет заботиться о нём? Родственники? У Петуньи никого нет, кроме... кроме этих уродов-волшебников. У меня — старшая сестра Марджори, но она незамужняя, живёт одна со своими собаками. Она возьмёт Дадли? Или его определят в детский дом?»       «Мой сын. В детском доме. По моей вине...»       Боль в груди усилилась. Вернон схватился за левую сторону груди, массируя её.       Сердечный приступ? Или паническая атака?       Глубокий вдох. Выдох. Ещё раз.       Боль медленно отступила.       Вернон встал с дивана, подошёл к окну. Раздвинул занавески. Снаружи — темнота, разбавленная желтоватым светом уличных фонарей. Тисовая улица была погружена в сон. Мирная, спокойная, нормальная.       Напротив — дом миссис Фигг. Окна были тёмные. Странная старушка с кошками. Она подняла тревогу. Она прибежала, когда увидела Гарри на траве.       «Она всё знает. Она всё видела. Она наблюдала за нами все эти годы. И она расскажет всё полиции. Обязательно расскажет».       Вернон отпустил занавеску, отошёл от окна.       Прошёл обратно на кухню. Снова открыл «Юридические услуги. Защита профессиональных адвокатов по уголовным делам».       Выбрал первую контору из списка наугад: «Клиффорд Чанс. Глобальная юридическая фирма со штаб-квартирой в Лондоне, одна из ведущих в мире, и её адвокаты представляют интересы клиентов в различных областях права. Фирма работает как единое глобальное партнёрство и имеет офисы на пяти континентах».       Записал телефон на листке бумаги. Завтра, как только откроется офис — в восемь утра, наверное, — он позвонит. Запишется на консультацию. Срочную.       Сколько это будет стоить?       «Неважно. Я заплачу, сколько потребуется. Я должен защитить семью. Должен защитить Дадли».       Он посмотрел на часы. Половина четвёртого ночи.       Через несколько часов рассветёт. Начнётся день, который изменит всё.       Вернон поднялся наверх. Тихо прошёл мимо комнаты Дадли — оттуда доносилось тихое, ровное дыхание спящего ребёнка. Мальчика, который не знал, что его родителей, возможно, в скором времени отправят в тюрьму.       Вошёл в спальню. Петунья лежала на кровати, свернувшись калачиком, всё ещё в одежде. Дышала неровно — то ли плакала, то ли спала беспокойным сном.       Вернон лёг рядом, тоже не раздеваясь. Закрыл глаза.       Но спать не хотелось. Только были изматывающее напряжение и мысли, крутящиеся по кругу, как проклятая карусель.       Они лежали во тьме — каждый в своём аду, и покорно ждали утра.