Адвокат дьявола: Дело о Мальчике, который выжил

❝ Адвокат бескорыстнее даже мышки — если мышка воровато грызёт чужой сыр, то адвокат честно питается только дырами в общественных законах❞

Стас Янковский

      — Гарри, — доктор Уилсон говорил осторожно, выбирая слова, — нам нужно поговорить о твоих старых травмах. Переломах. Шрамах. — Он помолчал. — Мы знаем, что с тобой крайне плохо обращались. И я хочу, чтобы ты знал: это не твоя вина. Ничего из того, что с тобой делали — не твоя вина. Ты меня понимаешь?       Андрей смотрел на доктора и чувствовал странную смесь эмоций.       С одной стороны — это были не его травмы. Не его шрамы. Не его боль. Он не помнил, как их наносили. Не пережил этого опыта.       С другой стороны — это было его тело сейчас. Эти шрамы теперь были на его спине. Эти неправильно сросшиеся кости — в его руках и рёбрах. Эта боль, пусть и притуплённая анальгетиками — его боль.       И доктор, склонившийся над ним с таким состраданием в глазах, пытался помочь ребёнку, которого уже не было.       Потому что Гарри Поттер умер.       А тот, кто сейчас смотрел на доктора Уилсона зелёными глазами ребёнка — был Андреем Сергеевичем Кузнецовым, захватчиком чужого тела и самозванцем, не имеющим права на эту жизнь.       «...или имею? — мысль пришла внезапно. — Если Гарри двинул кони, если его сознание исчезло, ушло, растворилось — тогда это тело стало просто пустой оболочкой. Оно умерло бы окончательно. А я... я, получается, даю ему второй шанс. Даю этому телу возможность жить».       Рационализация? Возможно. Но здесь и сейчас Андрей нуждался и в ней, и в логическом обосновании своего существования в этом теле.       — Я... понимаю, — тихо ответил он доктору.       — Хорошо. Очень хорошо, Гарри. — Доктор Уилсон улыбнулся тёплой, ободряющей улыбкой. — Сейчас нам нужно, чтобы ты отдохнул и набрался сил. Мы будем кормить тебя понемногу — твой желудок отвык от еды, поэтому сразу много кушать нельзя. Мы продолжим наблюдать за тобой. Будем давать лекарства. И очень скоро, я в этом уверен, тебе станет намного лучше.       — А... а потом? — спросил Андрей, и голос его — детский, тонкий голос — дрогнул. — Что будет потом?       Доктор Уилсон обменялся взглядом с медсестрой. Андрей, имея многолетний опыт адвокатской деятельности, умел читать невербальные сигналы. И этот взгляд, казалось, говорил:       «Сложный вопрос. И на него нет хорошего ответа».       — Потом, — осторожно начал доктор, — тебя не отпустят назад в тот дом. Никогда. Полиция проведёт расследование. Социальные службы, думаю, найдут для тебя безопасное место. Возможно, это будет приёмная семья. Хорошая семья, которая будет заботиться о тебе. Или специальное учреждение для детей, пока не найдут постоянный дом.       Приёмная семья. Детский дом.       Перспектива, которая должна была бы пугать восьмилетнего ребёнка, осиротевшего и пережившего жестокое обращение.       Но Андрей не был восьмилетним ребёнком. Он был взрослым мужчиной в детском теле.       И для него главным вопросом было не «Где я буду жить?», а «Что, чёрт возьми, здесь вообще происходит?».       Почему он теперь здесь? Как это произошло? Что за механизм стоит за реинкарнацией? Есть ли другие случаи? Можно ли это повторить? Обратить?       И главное — зачем?       У Вселенной, Бога, кармы или чего бы то ни было, что управляет такими вещами, была причина отправить его сюда. В это тело. В это время. В эту ситуацию.       Какая?       — Гарри? — Доктор Уилсон нахмурился. — Ты меня слышишь? Тебе нехорошо?       Андрей моргнул и вернулся в настоящий момент.       — Нет. Просто... устал очень.       — А, да. Конечно, ты устал. — Доктор похлопал его по плечу. — Спи, Гарри. Отдыхай. Мы будем рядом. Мы позаботимся о тебе.       Медсестра (Маргарет — он услышал, как доктор обратился к ней по имени) подоткнула одеяло, проверила капельницы, отрегулировала что-то на мониторе.       Свет в палате приглушили ещё сильнее.       Доктор и медсестра вышли, их шаги затихли в коридоре.       Андрей остался один.       Один в маленьком, изломанном теле.       Один в чужой стране, в чужом времени, в чужой жизни.       Он посмотрел на свои руки — маленькие, детские руки с торчащими костяшками и тонкими пальцами. На запястьях виднелись тёмные полосы, (следы от верёвок или наручников?).       Медленно, преодолевая слабость и боль, он поднял правую руку к лицу. Коснулся пальцами лба.       Нащупал шрам.       Тонкий, рельефный, тёплый на ощупь. Необычной формы.       В форме молнии.       Откуда он это знал? Он же не видел своё отражение. Не мог видеть собственный лоб.       Но знал. Просто знал, что шрам имеет форму молнии.       Как знал своё имя — Гарри Поттер.       Как знал, что ему семь или восемь лет.       Как знал... многое. Не воспоминания. Не опыт. Просто... информация, которая как будто бы всегда была в его голове, просто он не обращал на неё внимания до этого момента.       «Остаточная память тела? — подумал Андрей. — Или нечто большее?»       Он не знал.       Не знал многого.       Но одно знал точно: ему нужны ответы. И ему нужен план.       Андрей Сергеевич Кузнецов не привык плыть по течению, не привык быть пассивной жертвой обстоятельств. Всю жизнь он контролировал ситуацию, планировал, выстраивал стратегии.       И сейчас, несмотря на весь абсурд происходящего, он должен был делать то же самое.       Анализировать. Планировать. Действовать.       «Шаг первый», — методично подумал он, глядя в темноту палаты. — «Восстановиться физически. Это тело слишком слабое. Несколько лет недоедания, побоев, стресса — нужны недели, может быть, месяцы реабилитации»;       «Шаг второй: изучить ситуацию. Где я? Кто такой этот Гарри Поттер? Что за семья его мучила? Почему?»;       «Шаг третий: понять собственный правовой статус. Я — несовершеннолетний, жертва насилия, под опекой государства. Какие у меня права? Какие обязательства у государства передо мной? Как работает система защиты детей в Великобритании?»;       Даже оказавшись в теле ребёнка, в невозможной ситуации, он думал как юрист.       Потому что это было всё, что у него осталось. Его знания. Его опыт. Его способность анализировать, систематизировать, находить решения.       «Шаг четвёртый...»       Мысли начали путаться. Анальгетики и истощение брали своё. Тело требовало отдыха.       Андрей закрыл глаза.       Последней мыслью перед тем, как он провалился в сон, было:       «Я выживу. Я разберусь. Я найду ответы. И я не позволю этому телу страдать снова. Никогда».       Это было обещание.       Обещание умершего адвоката живому ребёнку, которым он теперь был.

***

      Комната была маленькой, душной, оборудованной несколькими пластиковыми стульями, потёртым диваном и столиком, полностью заваленным старыми журналами. Окно выходило на внутренний двор больницы, где в свете фонарей виднелись контейнеры для мусора и служебный вход.       Вернон Дурсль сидел на одном из стульев, массивный, багровый и потный. Костюм — обычно безупречно отглаженный, предмет его гордости — был измят, галстук перекошен, рубашка расстёгнута у ворота. Он тяжело дышал, руки лежали на коленях, пальцы нервно сжимались и разжимались.       Петунья сидела рядом на диване, съёжившись, обхватив себя руками. Лицо было белее, чем больничная простыня. Глаза красные, опухшие — то ли от слёз, то ли от бессонной ночи.       Она смотрела в пол и не поднимала взгляд.       Напротив них, на втором стуле, сидел мужчина лет сорока пяти — детектив Роберт Грэм. Он был невысок, коренаст, имел жёсткие черты лица и внимательные серые глаза. Одет просто — тёмные брюки, белая рубашка с закатанными рукавами, галстук ослаблен. В руках держал блокнот и ручку.       Рядом с ним стояла женщина — детектив-констебль Сара Митчелл, лет тридцати, в тёмно-синем брючном костюме, светлые волосы собраны в строгий пучок. Она молчала, оперевшись о стену, но взгляд её не отрывался от Дурслей. Холодный, оценивающий взгляд человека, который видел слишком много подобных случаев.       Грэм медленно открыл блокнот, достал ручку, щёлкнул колпачком. Звук в тишине комнаты прозвучал подобно выстрелу. Вернон вздрогнул.       — Мистер и миссис Дурсль, — начал Грэм, голос ровный, профессиональный, без эмоций, — я детектив Роберт Грэм. Я расследую обстоятельства госпитализации Гарри Джеймса Поттера, вашего племянника, находившегося под вашей опекой. — Он посмотрел на них поверх блокнота. — Вы понимаете, почему я здесь?       Вернон открыл рот, затем закрыл, снова открыл. Наконец выдавил:       — Это... это был несчастный случай. Мальчик... он сам пошёл играть на улицу. Было жарко. Мы не знали, что он так долго будет на солнце. Мы не виноваты.       Грэм записал это в блокнот, не поднимая глаз.       — Мистер Дурсль, во сколько Гарри вышел на улицу?       — Около... около десяти утра. Может, чуть позже.       — И во сколько вы обнаружили, что ему плохо?       Молчание.       — Мистер Дурсль, я задал вам вопрос.       — Около... — Вернон облизнул губы. — Около полудня. Или чуть позже.       — Чуть позже, — повторил Грэм, записывая. — И что вы сделали, когда обнаружили, что ребёнку плохо?       — Мы... мы забрали его в дом. Уложили на диван. Дали воды. Положили влажную тряпку на лоб.       — А скорую вызвали?       Тишина.       Грэм поднял взгляд.       — Мистер Дурсль, скорая прибыла в ваш дом в девятнадцать часов двадцать семь минут. Это больше, чем через семь с половиной часов после того, как мальчик, по вашим словам, почувствовал себя плохо. Почему вы не вызвали скорую сразу?       — Мы думали... — начала было Петунья тихим, дрожащим голосом, но Вернон перебил её:       — Мы думали, что он просто перегрелся! Что отдохнёт, попьёт воды, и ему станет лучше! Мы не профессиональные врачи! Мы простые люди! Как мы могли знать, что всё так серьёзно?!       Грэм смотрел на него долго и молча. Потом медленно перевернул страницу блокнота.       — Мистер Дурсль, вы говорите, что не знали, насколько серьёзно состояние ребёнка. Но вы видели его. Вы были рядом с ним более семи часов после обнаружения. По вашим словам. Скажите мне: мальчик был в сознании?       — Он... он лежал. С закрытыми глазами.       — То есть, был без сознания?       — Ну... может быть, он спал...       — Ребёнок, потерявший сознание в летний день, после того, как вы сами говорите, что он перегрелся, и вы серьёзно считали, что он просто заснул? — В голосе Грэма появились стальные нотки. — Мистер Дурсль, вы отец. У вас, кажется, есть сын, Дадли. Если бы ваш сын потерял сознание от жары, вы бы ждали семь часов, прежде чем вызвать скорую?       Вернон побагровел ещё сильнее.       — Это другое! Дадли — наш сын! А мальчик... Гарри... он был...       — Вашим племянником, — закончил Грэм. — Ребёнком, находящимся под вашей законной опекой с ноября 1981 года. Под вашей юридической и моральной ответственностью.       Он записал что-то в блокнот, затем продолжил:       — Ваша соседка, миссис Арабелла Фигг, дала показания, что видела, как мальчик упал на лужайке около половины десятого утра. Она прибежала к вашему дому, чтобы сообщить вам. Это правда?       Петунья кивнула, не поднимая глаз.       — Миссис Дурсль, пожалуйста, отвечайте вслух. Так нужно по протоколу.       — Да, — прошептала она. — Да, миссис Фигг прибежала. Сказала, что Гарри лежит на траве. Мы вышли, забрали его.       — И сколько времени прошло с момента, когда миссис Фигг обнаружила мальчика, до момента, когда вы вызвали скорую?       Молчание.       Грэм посмотрел в свои записи.       — Миссис Фигг обнаружила ребёнка примерно в девять сорок пять. Скорая прибыла в девятнадцать двадцать семь. — Он поднял глаз на Дурслей. — Спустя почти десять часов. Если быть точным — девять часов и сорок две минуты. Ребёнок лежал без сознания, с высокой температурой и в критическом состоянии — но вы чего-то ждали почти десять часов.       — Мы не хотели его смерти! — выкрикнул Вернон, вскакивая со стула. — Мы не хотели! Это был несчастный случай!       Детектив-констебль Митчелл сделала шаг вперёд, но Грэм остановил её жестом. Посмотрел на Вернона спокойно, тяжело.       — Сядьте, мистер Дурсль.       Вернон медленно опустился обратно на стул. Руки его дрожали.       Грэм перевернул ещё одну страницу блокнота. Достал из папки, лежавшей на столике, несколько листов бумаги и разложил их перед Дурслями.       — Это медицинское заключение доктора Томаса Уилсона, врача-реаниматолога, который принял Гарри Поттера. Я зачитаю выдержки. — Он взял первый лист и начал: «Множественные старые переломы, неправильно сросшиеся. Третье и четвёртое рёбра слева — давность около двух лет. Пятое ребро справа — около года. Лучевая кость левой руки — около двух лет. Правая ключица — около шести месяцев».       Он поднял взгляд на Дурслей.       — Мистер и миссис Дурсль, вы обращались к врачу по поводу этих переломов?       Тишина.       — Мистер Дурсль?       — Он... он неуклюжий мальчик, — пробормотал Вернон. — Постоянно падал. Спотыкался. Врезался в предметы. Мы не думали, что переломы...       — Вы не думали, что сломанные рёбра и ключица — это повод обратиться к врачу? — Грэм говорил всё тем же ровным тоном, но Вернон слышал в нём едва сдерживаемую ярость. — Ребёнок с четырьмя переломами костей за два года, и вы ни разу не отвезли его в больницу?       — Мы... мы думали...       — Продолжаю, — перебил его Грэм и взял следующий лист. — «Множественные рубцы на спине линейной формы, параллельные друг другу, различной давности. Характер повреждений соответствует ударам ремнём или кабелем».       Он посмотрел на Вернона.       — Мистер Дурсль, вы били ребёнка ремнём?       — Я... это было наказание! — Вернон почти кричал. — Он не слушался! Огрызался! Портил вещи! Я должен был его воспитывать!       — Воспитывать... — повторил Грэм, и в голосе его появилась холодная, режущая сталь. — Оставление шрамов на спине ребёнка — это воспитание в приличной семье?       Он взял третий лист.       — «Круглые рубцы диаметром пять-восемь миллиметров на тыльной стороне обеих кистей. По морфологии соответствуют ожогам от сигарет или контактным ожогам от горячих предметов».       Грэм медленно поднял взгляд. Смотрел на Дурслей долго, молча. Когда заговорил, голос его был тихим, но каждое слово было как удар молотом:       — Вы жгли ребёнка сигаретами?       — Нет! — Петунья подняла голову, лицо её исказилось. — Нет! Это не мы! Он... он сам... он неосторожный... плита... он обжигался о плиту, когда готовил...       — Готовил? — Детектив-констебль Митчелл впервые заговорила, и голос её был ледяным. — Ребёнок готовил? Один? У горячей плиты?       — Он помогал по дому, — пробормотала Петунья, снова опуская глаз. — Это нормально. Дети должны помогать...       Грэм записал это в блокнот. Потом взял последний лист из медицинского заключения.       — «Белково-энергетическая недостаточность второй-третьей степени. Вес пациента — восемнадцать килограммов. Норма для восьми лет: двадцать пять — двадцать семь килограммов. Признаки длительного недоедания».       Он положил лист на стол.       — Вы морили ребёнка голодом?       — Мы его кормили! — воскликнула Петунья. — Каждый день! Он ел!       — Ребёнок на семь килограммов ниже нормы веса для своего возраста, миссис Дурсль. Семь килограммов. Это не «немного худой». Это критическая дистрофия, результат систематического недоедания. — Грэм наклонился вперёд. — Что именно вы ему давали есть? И как часто?       Петунья открыла рот, но не нашла слов.       Грэм ждал. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.       Затем откинулся на спинку стула.       — Хорошо. Перейдём к другому вопросу. Где спал Гарри Поттер?       Вернон и Петунья переглянулись.       — В доме три спальни, — продолжил Грэм. — Одна — ваша. Вторая — вашего сына Дадли. Где спал Гарри?       Молчание.       — Мистер Дурсль, это простой вопрос. Где спал ребёнок?       — В... в чулане, — наконец выдавил Вернон. — Под лестницей.       Грэм записал это, не поднимая взгляд.       — В чулане под лестницей. Сколько времени?       — С... с тех пор, как он к нам попал. С ноября восемьдесят первого года.       — Несколько лет, — констатировал Грэм. — Ребёнок несколько лет спал в чулане. Размеры чулана?       — Не знаю... метр на полтора... может, меньше...       — Освещение?       — Лампочка была.       — Окно?       — Нет.       — Отопление?       — Нет.       Грэм записывал каждый ответ, его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы сжимали ручку так сильно, что костяшки побелели.       — Вы запирали его там?       Пауза.       — Мистер Дурсль, вы запирали ребёнка в чулане?       — Иногда. Для... для наказания. Ненадолго.       — Как долго?       — Час. Два. Иногда... до вечера...       — «Иногда, до вечера», — повторил Грэм, записывая. — Сколько часов составляет это ваше «до вечера»?       — Четыре... пять... максимум шесть...       — Шесть часов. — Грэм поднял взгляд. — Вы запирали восьмилетнего ребёнка в тёмном чулане без окон на шесть часов?       Вернон не ответил.       Грэм закрыл блокнот. Положил его на стол. Сложил руки, глядя на Дурслей.       — Мистер и миссис Дурсль... на основании показаний, которые вы только что дали, и медицинского заключения доктора Уилсона, я информирую вас, что в вашем отношении будет открыто уголовное производство и проведено расследование.       Петунья всхлипнула, закрыв лицо руками.       Вернон сидел неподвижно, багровое лицо стало серым.       — Завтра, в десять часов утра, вы должны явиться в полицейский участок Суррея для проведения следственных действий. С этого момента вам запрещено покидать территорию Большого Лондона без уведомления полиции и разрешения детектива. — Грэм встал. — Рекомендую вам обратиться к адвокату. Вы имеете право на юридическую помощь. Вы понимаете свои права?       Вернон медленно кивнул.       — Мне нужен устный ответ, мистер Дурсль.       — Да. Понимаю.       — Хорошо. Детектив-констебль Митчелл проводит вас к выходу. — Грэм взял свой блокнот и папку с документами. — Не опаздывайте завтра. Опоздание будет расценено как неявка, в связи с чем будет выдан ордер на ваш арест.       Он развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь.       Детектив-констебль Митчелл жестом указала Дурслям на дверь.       — Идёмте.       Вернон и Петунья поднялись — медленно, с трудом, как старики — и поплелись к выходу.       В коридоре больницы было тихо. Ночная смена. Приглушённый свет. Где-то вдали — писк мониторов, шорох шагов медсестёр.       Митчелл провела их к главному выходу, открыла дверь.       — Доброй ночи, мистер и миссис Дурсль.       Дверь закрылась за ними.       Дурсли стояли на ступеньках больницы. Июльская ночь была тёплой, влажной. Где-то вдали слышался шум ночного Лондона — машины, сирены, голоса.       Петунья тихо плакала, уткнувшись лицом в ладони.       Вернон смотрел в пустоту перед собой.       — Нам нужен адвокат, — глухо сказал он. — Хороший адвокат. Дорогой.       — А если нас посадят? — прошептала Петунья сквозь слёзы. — Вернон, если нас посадят... что будет с Дадли?       Вернон не ответил.       Потому что не знал ответа.       Впервые в жизни Вернон Дурсль, директор буровой компании «Граннингс», респектабельный житель Тисовой улицы, столп общества и образцовый семьянин стоял на улице и не знал, что делать.       Мир, который он построил — мир порядка, нормальности, предсказуемости — рушился.       И всё из-за того проклятого мальчишки.       Того самого мальчишки, которого они мучили семь лет.       Который умер вчера в больнице.       По их вине.