Локтябрь 2025

Как грустно. Как грустно всё-таки быть мëртвым.

Темно. Как в гробу. Хотя почему же как? Действительно в гробу. Лололошка мог бы выбраться в любую секунду, проскользнув сквозь доски и два метра под землёй. Привидениям не помеха восстать из шестифутовой ямы и объявиться в мире живых как фантом, видение или просто «странный сгусток холодного воздуха». Но Лололошка ждал. Послушно, будто бы верный пёс своего хозяина. И отчасти это было действительно так. Его шаги Ло научился угадывать бесподобно: никогда не ошибался. И сейчас Он только-только зашёл на кладбище. Лололошка еле держался, чтобы не восстать раньше приветствия или хотя бы того, как Он заученно подойдёт к его могиле. Наконец — последний шаг у самого надгробия и: — Привет, Ло. Лололошка — невидимый порыв ветра — вылез из могилы. Ночь тёмная, за тучами не видно света луны. Но сегодняшнему посетителю не нужен был свет — настолько часто ходил сюда, что если бы его лишили всех органов чувств, всё равно бы смог найти нужное надгробие. — Привет, Джон, — сказал Ло, прекрасно зная, что человек напротив его не услышит. Джон смотрел на надгробие. По всей видимости, в тысячный раз перечитывал дорогое сердцу имя, глядел на портрет такого же дорогого улыбчивого парня и с грустью высчитывал прожитые им года — мало. Лололошка мог бы пожить дольше. намного, намного дольше. А Ло смотрел на него в ответ и воображал, что Джон тоже его видит. — Знаешь, Ло, — Джон опустился на корточки рядом с могилой и достал конфеты. Те самые, что Лололошка так любил, — сегодня был очень сложный день. На работе полный завал. Они без меня ничего не могут, серьёзно! Всё им объясни, покажи... Даже младенцы — и то сообразительнее этих будут. Лололошка усмехнулся. Джон часто рассказывал ему новости, о том, как прошёл его день, и вообще о разном. Ло помнил: Джон был таким всегда. Единственный раз, когда он не произнёс ни слова у его могилы был тогда, — на похоронах. Лололошке было очень грустно видеть его таким. — О, ты помнишь, я рассказывал тебе про мой новый проект? Его одобрили! Представляешь? Одобрили! — Джон радовался. В пределах нормы, не сильно громко, но искренне. Лололошка радовался тоже. Ему хотелось бы сейчас обняться. Живыми, нормальными и осязаемыми руками. Увы. — Впрочем, как они могли бы его не одобрить, верно? — Джон, зная себе цену, закатил глаза с самодовольной улыбкой. такой родной, чёрт возьми, улыбкой. — Верно, Джон. Ты молодец, — Лололошка протянул руку, пытаясь дотронуться, погладить по голове, как он делал это при жизни, но... — Всегда, когда говорю с тобой, забываю о важных вещах, — опомнился Джон и взял с памятника погасшую лампадку — фонарь памяти. Лололошка знал о традициях его зажигать. Дань уважения умершим и красивый жест внимания. Лололошке же нравился немного другой смысл: с помощью фонаря мёртвые, отделившиеся от своих могил, могут найти дорогу обратно, где бы они ни оказались в эту ночь. И Ло успешно пользовался этой возможностью. Он любил навещать друзей и видеть, как у них всё хорошо. Это помогало ему успокоиться. Но чаще всего он приходил к Джону. Глядел в окно, сидел у кровати. Ему нравилось думать, что Джон чувствует его присутствие, что он тоже ждёт его. Думать так было приятно, пусть и по-своему болезненно. — Ну, я пойду, — Джон поднялся. Досадно: Ло снова ушёл в свои мысли и прослушал весь последующий монолог. Ну ничего, в следующую ночь Джон придёт снова. Обязательно придёт. В этом Ло уверен. — Я с тобой, — произнёс Лололошка, последовав за родным человеком незримой и неслышной тенью — меньше, чем призрак, и больше, чем ничего. Пройдя всего несколько шагов, они остановились по заученной схеме. Джон обернулся посмотреть на надгробие в последний раз, а Ло — на фонарь памяти, светящийся красным непоколебимым огоньком. Секунда — и они продолжают путь. Сегодня Лололошка так же, как и всегда, самозабвенно наблюдал и трепетно охранял беспокойный сон человека, к которому привязан больше всех. Как только наступил рассвет — попрощался, надеясь, что Джон услышит его; и успешно нашёл своё надгробие с приставленной к нему лампадкой. Лёг в гроб, дожидаясь обыденного пришествия ночи и любимого живого. И всё было бы хорошо, если бы не фраза, сказанная в пропитанную слезами подушку:

Как грустно. Как грустно всё-таки быть живым.