Когда часы перестают идти

Утро пробиралось в дом неторопливо, сквозь полупрозрачные гардины, наполняя комнату мягким золотистым светом. Лучи ложились на пол, пробегали по ковру с выцветшими узорами, касались стола, покрытого тонким слоем пыли, и старого комода с потускневшими латунными ручками. Всё здесь дышало временем и молчанием. В углу стояли часы с маятником — неподвижные, как будто ждали, когда кто-нибудь вновь даст им жизнь. На стенах висели фотографии, почти стёртые временем: призрачные лица из прошлых лет, запертые в овальных рамках. На полках теснились книги, предметы и мелочи, чьё назначение давно забыто: бронзовая подставка для пера, разбитая фарфоровая фигурка кошки, треснувший патефон, настольная лампа с мутным, зеленоватым стеклом. Солнечный зайчик отразился в зеркале и, словно нарочно, ударил Марианну прямо в глаз. Простонав, она перевернулась на другой бок, растрепав шерсть, но сон был уже безвозвратно потерян. Потерев глаза, кошка села на кровати и, помедлив, встала. Холодный пол обжёг подушечки лап, когда она сняла ночную рубашку и начала натягивать любимое платье. «Значит, мне не приснилось…» — пронеслось в голове. Она всё ещё надеялась, что известие о смерти отца окажется дурным сном. Но, осмотрев комнату, поняла — это было реальностью. Не сказать, чтобы Марианна чувствовала к нему особую привязанность: виделись они редко, всего пару раз в её сознательном возрасте. Но осознание того, что теперь не осталось ни одного кровного родственника, всё же тяготило. Слегка приободрившись, Марианна вышла в коридор и стала осматривать дом. Он делился на две части — жилую и рабочую. Жилая включала спальню, зал и верхний этаж с двумя гостевыми комнатами. Рабочая же — лавку старьёвщика, что выходила на соседнюю улицу. Лавка встретила её густым запахом времени и неподвижным воздухом, в котором витали пыль и тишина. Сквозь мутные окна пробивался свет, теряясь в облаках золотистых частиц. На прилавке — старые часы с потрескавшимся циферблатом, стопка пожелтевших газет и очки без одной дужки. Позади — ряды полок, перегруженных вещами: фарфоровые статуэтки, медные подсвечники, гнутые трости, зеркала в потемневших рамах. Всё это — крошечные осколки чужих историй, оставшиеся без продолжения. Она медленно прошла вдоль прилавка, провела лапой по кассовому аппарату — тяжёлому, украшенному вручную выгравированными завитками. В углу стоял патефон с треснутой пластинкой. Марианна почти машинально коснулась рукоятки, но не решилась включить — казалось, музыка разрушит зыбкое спокойствие этого места. На внутренней стороне двери висела вывеска: «Lambert & Co. Curiosities and Oddments.» Буквы облупились, а слово Oddments почти исчезло, оставив лишь блеклый след. Марианна стояла посреди лавки, окружённая молчаливыми свидетелями чужих эпох. Её охватило странное чувство — будто лавка ждала не хозяйку, а дыхание, которое вновь заставит её жить. Чтобы касса звенела, двери скрипели, а вещи получали второе рождение. Но пока — лишь тихое тиканье старых часов, чудом ещё работавших, и лёгкое шевеление воздуха. Преодолев минутное оцепенение, Ламберт-младшая направилась за прилавок. Телефон стоял там же, рядом с кассой — старый, с тяжёлой рукоятью и медной табличкой. «Надеюсь, ещё работает», — подумала она, вращая ручку индуктора. — Телефонная станция, здравствуйте, — отозвался женский голос. — Свяжите меня с мистером Лукачи, номер (202) 555-0147 — Продиктовала Марианна оператору, после чего добавила. — Пожалуйста. Молчание длилось дольше, чем хотелось, но наконец из трубки послышался хрипловатый мужской голос с характерным восточноевропейским акцентом: — Да, я слушаю. — Яхим, это Марианна… — начала она, но не успела договорить. — А-а-а, Пани Учэтни! — протянул собеседник. — Какими судьбами ты звонишь? — Насколько помню, тебя уволили. Надеюсь, ты ещё нигде не устроился? — Ай-ай-ай, не так разговаривают лучшие друзья, — притворно возмутился он. — Но нет, я всё ещё без дела. Кому сейчас нужен калека? — Тогда слушай. Можешь приехать в Сент-Луис? У меня есть работа, с которой ты справишься одной левой. — Ха! Очень смешно. Но да, не против. Что за работа? — Лавка старьёвщика. Сидеть за прилавком, скупать хлам, чинить и продавать дороже. В общем — то, что ты умеешь лучше всех. — Эй, не намекай! — возмутился Лукачи, а потом, помолчав, спросил: — И как насчёт условий? — Жить будешь прямо в лавке. Она совмещена с жилым домом. Зарплата сдельная. — Из Чарлстона в Сент-Луис, говоришь… — протянул он с лёгким намёком. — Поездку и багаж я оплачу. — Тогда всё, выезжаю, — засмеялся Яхим. Связь оборвалась. Марианна повесила трубку, усмехнувшись: — Не зря тебя зовут жабой. И, вспомнив о неразобранных чемоданах, поспешила обратно в спальню. Потратив значительное время на распаковку своих вещей и уборку убранства дома, Марианна просто села на кровать, пытаясь прийти в себя. За уборкой она нашла множество вещей отца, заставив чуть приподнятое настроение упасть ниже пола. Всё здесь было пропитано им — запахом табака, старой бумаги, древесной пыли. Тем, чего она почти не знала. Она видела его всего пару раз в жизни. Теперь — никогда больше. Среди старых писем и газет её внимание привлекла фотография в тяжёлой рамке. На ней Ламберт старший стоял вместе с двумя котами, которых Марианна видела впервые. Первый — молодой, худощавый, с лёгкой улыбкой и жёлтыми глазами, полными какой-то лукавой живости. Его шоколадно-коричневый мех и наряд — жилет в клетку, красный галстук — придавали ему вид авантюриста, человека, которому море по колено. Второй — высокий, серо-полосатый, с безупречным видом английского джентльмена. Отчуждённый, холодный. Его глаза, тоже жёлтые, казались пустыми, как старые монеты. Марианна провела пальцем по стеклу. Она понятия не имела, кто эти двое и что связывало их с её отцом. Друзья? Коллеги? Ответов не было. Что-то в груди сжалось — то ли злость, то ли усталость от всех этих загадок, оставленных человеком, которого она так и не успела понять. Рука дрогнула, и рамка упала. Стекло с треском разлетелось по полу, а в отражении обломков мелькнуло её собственное лицо — чужое, уставшее. — И к чёрту вас всех, — выдохнула она, не отводя взгляда от снимка. На улице уже стемнело и она решила сделать то что делала всегда когда у нее было скверное настроение, пойти в церковь на вечернее служение в ближайшею церковь, благо она успела приметить небольшую церквушку. Она обратно приоделась в свою любимый плащ цвета шампанского и шляпку. Пройдя два квартала она вышла к зданию католической церкви. Совсем небольшое строение, словно зажатое между двумя более высокими домами, почти терялось в полумраке вечерних огней. Скромный фасад из светлого кирпича был лишён декоративной пышности — лишь узкие стрельчатые окна и невысокий шпиль, увенчанный металлическим крестом, проступали в глубине над тёмным небом. Казалось, этот храм существовал здесь не ради величия, а ради тихого, упорного присутствия — как напоминание о чём-то большем, что упрямо не желает исчезнуть с карты мира. Над узкой деревянной дверью горела неприметная лампа, отбрасывая тёплый свет на каменную ступеньку. На стекле входной двери висело объявление о вечернем богослужении — и хотя буквы слегка расплывались от дождевой влаги, время всё ещё можно было разобрать. Сдержанность архитектуры будто подталкивала к мыслям: если вера и правда сильна, ей не нужны величественные декорации. Но также оставалась другая мысль — не скрывается ли за этой скромностью какая-то недосказанность, способная в будущем изменить всё, что она привыкла считать постоянным? Она вздохнула, прижала ладонь к прохладной поверхности двери и, собравшись с мыслями, шагнула внутрь. Внутри царил полумрак. Лишь несколько настенных бра освещали узкий неф мягким, почти золотистым светом. Высокие окна, украшенные простыми, неяркими витражами, теперь были темны — их истинные краски проявлялись только днём. Запах воска и старого дерева смешивался с лёгким ароматом ладана, едва различимым, но неотступным. Алтарь — небольшой, почти аскетичный — находился в дальней части храма, там, где пространство слегка расширялось. Над ним — распятие без лишних украшений, будто нарочно лишённое выражения: Христос с закрытыми глазами, каменным лицом, без эмоциональных акцентов. Никакого пафоса. Только факт страдания. Она медленно прошла вдоль центрального прохода, прислушиваясь к собственным шагам — звук мягко глушился ковровой дорожкой. Выбирая место, она сознательно обошла первые ряды: то ли из уважения, то ли из осторожности, как будто боялась оказаться слишком близко к чему-то, что может вскрыть её тревоги. Наконец она опустилась на деревянную скамью в середине зала. Дерево было гладким от времени, немного холодным. Она аккуратно поправила подол пальто, сняла шляпку и аккуратно положила её рядом, пытаясь занять как можно меньше пространства — не потому, что её обязывали манеры, а потому, что сама церковь требовала скромности, будто проверяла каждого входящего. Склонив голову, она попыталась сосредоточиться, но где-то внутри уже зарождалось то настороженное чувство, которое она обычно старалась не признавать: а действительно ли здесь можно найти покой, или же отсюда можно уйти лишь с новым грузом вопросов? Так она провела всю мессу, пребывая в чём-то вроде транса. Когда всё закончилось, она вышла на улицу, подставив лицо попутному ветру. Тот прохладно коснулся её щёк, смыв остатки церковного жара и приглушив тревогу, что билась где-то под рёбрами. Марианна шла, стараясь не смотреть ни на кого, пока кто-то впереди вдруг не выронил свёрток. Послышался тихий звон, будто что-то стеклянное ударилось о камни. Женщина — довольно полная, крепкая, в длинном платье и соломенной шляпе — поспешно наклонилась, собирая упавшие мелочи. Её полосатый мех блеснул в луче солнца, пробившемся сквозь облака. На носу сидели крошечные круглые очки, и, когда она приподняла голову, поправляя их, Марианна увидела усталое, но доброе лицо с мягкими чертами. Без шляпы её волосы были бы, наверное, собраны в аккуратный пучок — можно было догадаться по тому, как туго натянута ткань у висков. В движениях чувствовалась уверенность и какая-то тихая упрямость — та, что появляется у тех, кто привык справляться без посторонней помощи. Марианна подошла чуть ближе, машинально присела, чтобы помочь поднять пару рассыпавшихся пуговиц. — Благодарю, молодая леди, — сказала незнакомка, улыбнувшись коротко, без жеманства. Голос её был низким и чуть хрипловатым. — Не стоит, — ответила Марианна, опуская взгляд. — Вы что-то разбили? — Нет, просто старый футляр открылся, — женщина покачала головой, поправляя шляпу. — Всё время думаю, выброшу, да жалко. — Вас проводить? — вежливо предложила Ламберт, чуть наклонив голову. — Если вас не затруднит, — ответила женщина с мягкой улыбкой. — Тут всего два квартала. Она указала рукой в сторону, откуда недавно пришла Марианна. Как выяснилось, они жили совсем рядом — на одной улице. Их знакомство состоялось, как водится, случайно, но с оттенком странности, ведь новая знакомая знала отца Марианны, хотя сама Марианна его почти не помнила. Женщина призналась, что видела мистера Ламберта не раз, но ни разу с ним не разговаривала. Это слегка смутило девушку — ведь жили они буквально через пару домов. Разговор завязался легко. Они говорили о погоде, о лавке, о продуктах и о том, как изменилась улица за последние годы. Марианна ловила себя на мысли, что давно не вела такой мирной, обыденной беседы. Пока они шли, день постепенно клонится к вечеру — золотистый свет медленно вытягивался вдоль мостовой, окрашивая снег и кирпичные фасады в медовый оттенок. И прежде чем они успели заметить, оказались у дома Марианны. — Кэлвин тогда так обрадовался, когда получил ту карточку, — рассказывала Нина МакМюррей, оживлённо жестикулируя, пока не заметила, что её спутница остановилась. — Что ж, рада была познакомиться, миссис МакМюррей, — с вежливой улыбкой произнесла Марианна. — Боюсь, мы уже подошли к моему дому. — Ничего страшного, — отозвалась женщина. — Мой дом — буквально рядом, третий справа, на той стороне улицы. — Мой дом и лавка всегда открыты для вас, — сказала Марианна чуть теплее, чем намеревалась. — Если ваш сын зайдёт, я поищу для него карточки по бейсболу. Может, найду что-то интересное. — Обязательно ему передам, — кивнула Нина. Они обменялись вежливыми улыбками, после чего женщина перешла дорогу. Марианна ещё несколько секунд стояла у калитки, глядя, как та скрывается за дверью своего дома. День подходил к концу. Ей предстояло приготовить ужин, разобрать чемодан и, наконец, лечь спать — в доме, где теперь не звучал голос её отца. Она повернулась, открыла дверь и вошла внутрь, закрыв за собой вечерний шум улицы. А между тем, ни она, ни миссис МакМюррей не заметили, что за ними кто-то наблюдал. Чуть поодаль, у основания старого дуба, в полосе уходящего света стоял кот. На нём было длинное чёрное пальто, фетровая шляпа цвета пшеницы и тёмные брюки на подтяжках. Под пальто виднелась рубашка с белым воротником, а на морде поблёскивали очки, которые он аккуратно поправил перед тем, как отойти в тень. Он задержался на мгновение, наблюдая, как двери обоих домов закрылись. Затем медленно развернулся и ушёл по улице, растворяясь в вечернем воздухе. Он уже знал, кому предназначена эта новость — и был уверен, что мистер Свит обрадуется услышанному.

***

Марианна не много беспокоилась, ходя по магазину отряхивая пыль с интерьера магазина: Яхим даже при осложнениях в дороге должен был приехать ещё несколько часов назад. «Только бы он ничего не надтворил» подумала она, в этот же момент послышался клаксон со стороны улицы. Ламберт пересекла магазин, перейдя в дом, она выглянула в окно. Возле дороги стоял припаркованный грузовик. International Harvester Model S с гордой надписью «St. Louis Transfer & Storage Co.» стоял у подъездной дорожки, из нее вышел коренастый кот средних лет, с чуть растрёпанным серо-бурым мехом и короткими усами, словно подрезанными от небрежности. На нём был поношенный тёмно-зелёный плащ с глубокими карманами и потёртая фуражка, надвинутая почти до самых глаз. Правая рука отсутствовала — пустой рукав был аккуратно закатан и закреплён ремешком у плеча. Левую же он использовал ловко и быстро, будто компенсируя утрату привычкой и опытом. Он выглядел усталым, но собранным: глаза — жёлтые, внимательные, чуть настороженные, как у того, кто привык смотреть на людей прежде, чем говорить с ними. Когда он заметил Марианну в окне, угол его рта приподнялся в короткой, сухой улыбке. — Ну что, хозяйка, дождалась, — сказал, открывая дверцу кабины и доставая изнутри потрёпанный кожаный чемодан. Голос был глухой, с лёгким чешским акцентом, немного сиплый, но уверенный. Он шёл, чуть прихрамывая, не торопясь, но с тем особенным спокойствием, которое бывает у тех, кто многое повидал и теперь старается держаться ближе к земле. Марианна отступила от окна и встретила его уже у двери, когда он поднимался по ступеням с чемоданом в одной лапе. — Опоздал, — сказала она сухо, скрестив руки. — А ты всё такая же терпеливая, — хмыкнул Яхим, ставя чемодан у стены. — Грузовик сломался под Меремаком. Хорошо, хоть не в дождь. — В этот раз хоть без перестрелок? — уточнила она, прищурившись. Он пожал плечами, не глядя: — Если не считать спор с заправщиком — да. — Прогресс, — усмехнулась Марианна, отходя в сторону, чтобы пропустить его внутрь. Яхим снял фуражку, провёл здоровой лапой по меху на затылке и выдохнул: — У тебя тут как в музее. Пыль в три слоя, но всё на своих местах. — Это уже комплимент. — Нет, это диагноз, — ответил он спокойно и посмотрел на неё чуть внимательнее, чем стоило бы другу. — Ты похудела. Не ешь или ещё что? Марианна отвернулась, будто рассматривая полку с часами. — А тебе что до этого? — Мне? — он пожал плечами. — Просто считаю, что если уж кто-то должен здесь умереть от переутомления, то пусть это будет я. Она посмотрела в окно — взгляд её остановился на стоявшем у тротуара грузовике. Водитель всё ещё не покидал кабину, лениво наблюдая за ними из-за руля. Проследив за направлением её взгляда, Яхим Лукачи, с привычной нагловатой усмешкой, нарушил тишину: — Кстати, ты ведь помнишь, что обещала оплатить переезд? — Да-а… — протянула Марианна с осторожностью, не предвещающей ничего хорошего. — И сколько же я тебе должна? — Ну… тридцать два доллара и пять центов за груз и ещё десять — за перевозку меня, — не моргнув, заявил он. После этих слов брови Марианны взлетели вверх, а рот начал беззвучно открываться и закрываться. Как бы не замечая этого Лукачи продолжил чуть наклонившись, продолжив шёпотом. — Я там с ним договорился. — Ты ах-хе-хер… — начала было она, но вовремя прикусила язык, едва сдержав ругательство. — Не стоит разбрасываться словами, — невинно заметил однорукий, делая вид, будто всё происходящее вполне обычно. — Ладно… допустим. — Марианна выдохнула, примиряясь с неизбежным. — Грузчика-то ты оплатил? — Э, нет, — без тени смущения отозвался Яхим. В ответ на её тяжелый, почти немой взгляд он лишь развёл плечами и добавил: — А я на что? Сил-то хватает! Марианна едва удержалась, чтобы не напомнить ему, что с одной рукой эти «силы» — понятие весьма условное. Но решила промолчать, не желая вновь вступать в спор. Сделав глубокий вдох, она открыла дверь и, не оглядываясь, вышла наружу, увлекая за собой Лукачи. Они начали разгружать кузов — чемоданы, ящики, лёгкую мебель. Всё шло сносно, пока дело не дошло до тяжёлых коробок. Тут выяснилось, что его увечье и её тонкие руки — неудачное сочетание. Он не мог удержать вес, а она попросту не могла его поднять. Запыхавшиеся, они остановились, переглянувшись с одинаково усталыми и растерянными лицами. В воздухе повис один и тот же немой вопрос: Что теперь делать? — Может, подождём, пока кто-нибудь пройдёт? — предложил Яхим, стараясь скрыть усталость за своей обычной ухмылкой. — Или пока ты отрастишь вторую руку, — сухо ответила Марианна, вытирая пот со лба. Она уже хотела бросить всё и махнуть водителю, когда за их спинами послышался нерешительный голос: — Э-э… мисс Ламбер? Мама просила… помочь вам с вещами. Оба обернулись. Перед ними стоял невысокий парень с взъерошенной шерстью и взглядом, будто он извинялся за сам факт своего существования. В руках — потертая кепка, пальцы сжимали её до белизны. — Ах да, — Марианна узнала его почти сразу. — Кэлвин, верно? Сын миссис Макмюррей? Он кивнул коротко, не поднимая глаз. — Да, мэм. Она сказала… что вам, может быть, тяжело. Яхим усмехнулся. — О, да, это видно невооружённым глазом. Рад знакомству, парень. Тут работы — как на складе. Фрекл неловко улыбнулся, шагнул к кузову и, не теряя времени, подхватил первый ящик. Движения — аккуратные, почти механические. Марианна заметила, как он избегает смотреть прямо на них, будто любое внимание жжёт. — Осторожнее, — сказала она, — внутри фарфор. — Я… буду аккуратен, — тихо ответил он. Работа пошла быстрее. Даже Лукачи признал про себя, что парень силён, хоть и выглядит неуверенно. Кэлвин таскал ящики молча, только изредка бормотал что-то вроде «осторожнее ступенька» или «держите дверь». Когда последний ящик оказался в прихожей, он выпрямился, вытирая лоб рукавом. — Всё… вроде бы всё, — сказал он. Марианна улыбнулась ему — впервые по-настоящему тепло. — Спасибо, Кэлвин. Ты очень помог. Передай Нине, что я ей обязана. Он чуть смутился, глаза забегали. — Н-нет, не надо… я просто… помог. Яхим, опершись на стену, усмехнулся: — Ну, если б не ты, мы бы до вечера тут стояли. Спасибо, парень. Фрекл кивнул, но в его взгляде промелькнула тень беспокойства — словно он боялся, что сейчас его начнут расспрашивать или, того хуже, задерживать. И, как оказалось, не зря опасался, пусть и лишь наполовину. — Ах да, — остановила его Марианна, уже собираясь закрыть дверь. — Чуть не забыла. Твоя мама говорила, что ты большой поклонник бейсбола. Кэлвин коротко кивнул, подтверждая услышанное. — Загляни завтра или послезавтра, — продолжила она. — Я ещё не успела разобрать все вещи, но, кажется, у меня найдётся пара бейсбольных карточек. Думаю, тебе понравятся. — Да, хорошо, мисс Ламберт, — отозвался он с заметной неловкостью. Сделав шаг назад, он неуклюже поклонился и поспешил к улице. Калитка щёлкнула за его спиной, и на мгновение двор снова погрузился в тишину. Лукачи проводил парня взглядом и, задумчиво почесав затылок, произнёс: — Странный он… тихий какой-то. — Тихие — самые опасные, — ответила Марианна, стягивая с рук перчатки. — Есть одна фраза: «Безвреден тот, кто в гневе кричит. Опасен тот, кто в гневе молчит.» Впрочем, ты и сам должен это знать. Яхим не стал спорить, лишь хмыкнул и последовал за ней в дом. «А как же не знать, — мелькнуло в его мыслях, — когда передо мной — живое подтверждение этой фразы.» До самого вечера они разбирали вещи, тасуя ящики, развешивая одежду, наполняя комнаты звуками движения и редких коротких реплик. Дом, казавшийся прежде пустым, понемногу начинал дышать новой жизнью.