Диктатура «Гебо»

      Сценарий нашего с Локи поведения после того вчера был предрешен и давно отработан. Если бы только та сцена не запустила необратимый процесс возвращения моих воспоминаний, что всё эти годы покоились где-то в глубинах подсознания.       Сначала это были обрывки — размытые образы, чужие голоса, запахи, которые я не могла идентифицировать. Потом они начали складываться в картины, всё чётче и отчётливее, пока не обрушились на меня лавиной, погребая под собой уверенность в том, кто я такая.       Отца я почти не помнила. Од остался в моей памяти лишь тёплыми обрывками: его смех, глубокий и раскатистый, от которого вибрировал воздух; большие ладони, поднимающие меня над головой, пока я визжала от восторга; запах дерева и земли, который всегда окутывал его, словно он был частью самой природы. Он был добрым, нежным, одаривающим нас любовью отцом, который смотрел на Фрейю с обожанием, будто не мог поверить, что богиня выбрала его — простого смертного.       Я помнила его руки, плетущие венки из полевых цветов для меня и Гносс. Помнила, как он учил нас различать травы, рассказывал истории о звёздах. Помнила тепло его объятий и то, как он называл нас «мои маленькие валькирии». А потом он просто… исчез. Не сразу — смерть подкрадывалась медленно, забирая его по частям, пока от того сильного, весёлого человека не осталось лишь бледная тень, лежащая в постели. Человеческая жизнь так коротка.       Мать страдала после его смерти так, что содрогались стены её дворца. Фрейя — богиня любви и плодородия — превратилась в осколок самой себя, её глаза потускнели, а улыбка стала редкостью. Но она никогда не показывала нам слабости полностью. Она отдавала нам всю свою любовь, всю ту нежность, которой больше не с кем было делиться. Она пела нам колыбельные на древнем языке, учила плести косы в сложные узоры, рассказывала легенды о героях и богах. Она делала всё, чтобы мы чувствовали себя любимыми, нужными, защищёнными — даже когда сама разваливалась на части от горя.       Я вспомнила её пальцы, заплетающие мои волосы, и тихие слова: «Ты так похожа на него, Герсеми. Ты унаследовала его доброе сердце и глаза». Тогда я не понимала, почему её голос дрожит.       С Гносс у нас была своя сестринская «химия». Она — моя половина, моё зеркало, мой главный соперник и лучший друг одновременно. Мы ссорились из-за каждой мелочи: кто первый съест пирог с ягодами, чья магия сильнее (всегда её, но я упрямо не признавала этого), кто наденет новое платье на празднике. Мы дрались — по-настоящему, не по-детски. Я помню, как однажды столкнула её в ручей за то, что она сказала, будто моё пение похоже на карканье ворона. Она отплатила мне, спрятав мою любимую куклу на крыше дворца. Мы могли не разговаривать днями, надувая губы и демонстративно игнорируя друг друга, а потом валяться в траве, смеясь до слёз над какой-нибудь глупой шуткой.       Сейчас, вспоминая эти ссоры, я чувствую нелепую нежность. Мы были детьми, и не понимали друг друга, завидовали, соперничали — но любили безоговорочно, как могут любить только сёстры. Гносс всегда была лучше меня в магии, сильнее, талантливее, а я молча завидовала ей, стискивая зубы. Она же злилась от того, как легко мне давалось общение с людьми, как меня любили за открытость и простоту. Две половинки, бесконечно разные и бесконечно связанные.       Когда Фрейя привела нас с Гносс изучать магию в Валяскьяльв, я была одновременно заворожена и испугана. Высокие золотые своды, витражи, сквозь которые лился свет, превращая всё вокруг в калейдоскоп красок, бесконечные коридоры, где эхо шагов звучало как музыка. Это был мир, настолько далёкий от нашего уютного дома, что я чувствовала себя крошечной песчинкой в огромной вселенной.       Я помню тот первый урок до мельчайших деталей. Гносс сразу произвела впечатление на наставников — её магия была яркой, контролируемой, впечатляющей. Я же с трудом зажгла крошечный огонёк, который тут же погас, оставив меня с красными щеками и ощущением собственной никчёмности. Все смотрели на мою сестру, восхищались ею и тихо подсмеивались над моей никчемностью.       Все, кроме мальчика с чёрными волосами и пронзительными зелёными глазами, который стоял в углу библиотеки, держа в руках книгу. Локи был не из тех, кто легко открывался, но я была упрямой и не собиралась сдаваться.       После очередного неудачного урока, когда наставник в который раз похвалил Гносс и лишь вздохнул, глядя на мои жалкие попытки создать хотя бы стабильную сферу света, я сбежала. Не в свои покои, не к матери — туда, где, как мне казалось, меня никто не найдёт.       Дальний сад Валяскьяльва был спрятан за высокими стенами дворца, куда мало кто заходил. Древние деревья с серебристой корой склоняли ветви над узкими тропинками, увитыми плющом. Посреди сада был фонтан, покрытый мхом, а вода в нём переливалась всеми оттенками радуги — следы забытых чар. Там было тихо, укромно, словно мир за стенами переставал существовать.       Я помню, как сидела на краю фонтана, уткнувшись лицом в колени, пытаясь сдержать слёзы разочарования. И вдруг услышала шаги. Локи стоял на тропинке, держа в руках книгу, и смотрел на меня с лёгким недоумением, будто не ожидал встретить здесь кого-то ещё. Я приготовилась к насмешке, к холодному замечанию, к тому, что он развернётся и уйдёт. Но он сел рядом и сказал то, что изменило всё: что знает, каково это — быть вторым. Мы начали говорить. А потом не смогли остановиться.       После того дня дальний сад стал нашим местом «силы». Я помню солнечный свет, пробивающийся сквозь серебристые листья и рисующий кружевные тени на земле. Помню запах цветущего жасмина, который рос у входа, и то, как Локи всегда выбирал одно и то же место — у фонтана, так, чтобы видеть тропинку и успеть спрятать книгу с запретной магией, если кто-то придёт. Помню его руки, терпеливо показывающие мне, как правильно направлять магию, как чувствовать её поток, а не сражаться с ним. Он не говорил, что я бездарна, не сравнивал меня с Гносс — просто помогал, учил меня, как и сейчас.       Помню восхищение, которое испытывала, глядя на то, как легко магия подчинялась ему. Локи мог создавать иллюзии, настолько реалистичные, что я хватала воздух, думая, что передо мной живая бабочка. Мог вызывать огонь и лёд одновременно, управлять светом и тенью, превращать одно в другое. Его магия была искусством, точным и прекрасным, и я не могла оторвать взгляда. А он… он смущался от моих слов, пытался скрыть это за привычной маской иронии, но я видела, как ему важны были мои слова, моё признание.       Со временем мы нашли другие тайные места по всему Валаскьяльву.       Старый зал оружия на третьем этаже восточного крыла, заброшенный и забытый, с пыльными стеллажами и потускневшими доспехами, — там Локи учил меня владению кинжалами. Я помню, как звенел металл, когда я в очередной раз роняла оружие, как холод рукояти впивался в ладони, как неловко двигалось моё тело, не привыкшее к бою. Помню его смех — не злой, а тёплый, заразительный — когда я спотыкалась о собственные ноги. Помню прикосновение его пальцев, поправляющих моё запястье, направляющих движение. Он верил, что я справлюсь сильнее, чем я сама. А мне было всё равно — лишь бы только проводить с ним больше времени.       Ещё была башня на северной окраине дворца, откуда открывался вид на весь Асгард — золотые крыши, парящие мосты, бесконечные сады, а вдали радужный мост Биврёст, соединяющий миры. Мы сидели у окна, свесив ноги, и говорили о мечтах, страхах, о том, что нас бесило и что заставляло смеяться. Помню ветер, трепавший мои волосы, тепло солнца на коже, его плечо, иногда касавшееся моего и ощущение, что в эти моменты время останавливалось, и мы могли просто быть — без ожиданий и без необходимости соответствовать чужим представлениям.       Мы прятали записки друг для друга в старый дуб в роще за пределами дворцовых стен. Глупые, смешные, иногда серьёзные — маленькие кусочки нас самих, которые не принадлежали никому, кроме нас двоих.       Самым интересным была сокровищница — тёмная, запретная, полная артефактов, которые нельзя было трогать. Помню, как мы проскальзывали туда, прижимаясь к стенам, затаив дыхание, пока охрана менялась. Помню холод древних реликвий под пальцами, их странное мерцание в полумраке, наши шёпотом выдуманные истории о том, откуда они взялись и что могут. Помню чувство запретного восторга, трепет от того, что мы нарушаем правила вместе.       Но сильнее всего я в моих воспоминаниях отпечаталась его мечта.       Локи хотел стать царем Асгарда — справедливым, мудрым правителем, которого будут уважать не за силу, а за ум. Он говорил об этом с таким жаром, с такой страстью, что я не могла не заразиться его видением. Помню блеск его глаз, когда он описывал, каким мог бы быть Асгард — сильным и процветающим. Помню горечь в его голосе, когда он говорил о том, что его не слушают, что все видят только Тора — громкого, сильного, «настоящего» героя, когда Локи был тенью — тем, кто думает слишком много и говорит слишком мало.       Но я верила в его мечту всем сердцем и видела в нём больше, чем видели другие. Для меня он не был вторым — он был первым, единственным и самым дорогим. Я поддерживала каждую его мысль, каждую идею, каждую мечту. Не потому, что хотела быть королевой или жаждала власти, а просто потому, что любила его и желала, чтобы мир наконец увидел то, что видела я.       Воспоминания нахлынули на меня, яркие и болезненные, словно старые раны, которые никогда до конца не зажили. Я вспомнила ту Герсеми — наивную, полную надежд, влюблённую в мальчика, который мечтал стать царём. Помнила то, как поддерживала его, верила в него, готова была идти за ним куда угодно; как мы связали себя узами Гебо, думая, что это навсегда. Что ничто и ничто не разлучит нас.       Но той Герсеми уже давно нет — она потерялась в чертогах Тессеракта, а потом сошла на Землю, став абсолютно новым человеком. Как не было и того Локи, желавшего сделать свой мир великим путем реформ, а не кровопролития.       Моя картина мира наконец-то стала цельной, но противоречия остались такими же острыми, как кинжалы. Я помнила всё, от чего было только больнее, но точно знала одно: узы больше не были символом любви, а кандалами. Но не могла оправдать его поступки перед жителями Земли, и даже если я больше никогда в своей жизни не испытаю подобных эмоций, это был правильный выбор — со стороны морали и закона. Локи должен вернуться в темницу, а я — отпустить прошлое.       У нас оставался месяц, и время, которое раньше казалось вечностью, начало стремительно набирать свой темп.       Я приняла решение сохранить воспоминания в тайне, и не говорить ему, что помню всё — каждое наше тайное место, каждый шёпот в дальнем саду, каждую мечту, которую он когда-то доверял маленькой Герсеми. Рассказать означало создать ещё больше противоречий в этом хаосе, разорвать хрупкое равновесие, которое мы с таким трудом выстроили. Поэтому я решила показать ему Землю — не ту, которую он пытался захватить, не арену для амбиций и власти, а живой, дышащий мир, полный людей, которые заслуживали не завоевания, а понимания. Может быть, это была наивная мысль, и я просто хотела оправдать перед собой желание провести с ним каждую оставшуюся минуту.       На следующее утро я позвонила в офис и взяла отпуск. Наоми, услышав это, чуть не завизжала в трубку, ведь у нас горели сроки на составление договоров для новых сделок, но быстро взяла себя в руки. Всё, что раньше стояло для меня на первом месте, — вдруг показалось таким незначительным на фоне тикающих часов, отсчитывающих последние дни.       Локи удивился, когда я объявила ему свой план за завтраком, сидя напротив него в обеденном зале, залитом утренним светом. Он поднял взгляд от чашки крепкого кофе и приподнял бровь с характерной иронией, но в глазах мелькнуло нечто другое, похожее на осторожную надежду, которую он пытался скрыть.       Мы начали с музеев. Я водила его в Музей современного искусства в Сан-Франциско, где он молча стоял перед полотнами, которые, казалось, не имели никакого смысла — абстрактные мазки, хаос цветов, — но потом тихо заметил, что это всего лишь другой способ видеть магию, попытка передать то, что невозможно выразить словами. Мы бродили по залам Калифорнийской академии наук, где он с неожиданным интересом изучал экспозиции о происхождении жизни, о динозаврах, о звёздах — и я впервые увидела в его глазах не презрение к ограниченности смертных, а что-то похожее на уважение к тому, как много они сумели понять за столь короткий срок существования.       Потом были выставки — фотографии из зон боевых действий, инсталляции о человеческих правах, экспозиции, посвящённые истории разных культур. Локи задавал вопросы, на которые я не всегда могла ответить, замечал детали, которые ускользали от моего внимания, и иногда его комментарии были настолько точными и проницательными, что я забывала, что он когда-то стоял на другой стороне баррикад.       Концерты стали откровением. Я повела его на симфонический оркестр в Davies Symphony Hall — величественный зал с идеальной акустикой, где музыка окутывала тебя, проникая в самые потайные уголки души. Локи сидел рядом, закрыв глаза, и на его лице была такая сосредоточенность, такое погружение, что я не решилась потревожить его даже взглядом. Потом был джазовый клуб в North Beach — тесный, прокуренный, где музыканты импровизировали до рассвета, а публика качалась в такт, словно все были связаны одной невидимой нитью.       А ещё я показала ему спорт. Фехтование, конечно, было моей любимой дисциплиной со школы, и я не удержалась от желания продемонстрировать ему свои навыки, хотя прекрасно понимала, чем это закончится. Мы арендовали зал в частном клубе, и я, облачившись в форму, взяла в руки рапиру, чувствуя знакомую тяжесть и баланс. Локи был в своей стихии — движения точные, молниеносные, почти насмешливо лёгкие, словно он дразнил меня, позволяя думать, что у меня есть шанс. Я проиграла все пять раундов, запыхавшаяся, раздражённая и одновременно восхищённая тем, как изящно он владел оружием, будто рапира была продолжением его руки. Он улыбался — не злорадно, а тепло, с той самой мягкостью в уголках губ, которую я помнила по дальнему саду Валаскьяльва, когда он учил меня держать кинжал правильно.       Теннис же стал моим реваншем. На корте я чувствовала себя уверенно — годы тренировок в элитном клубе не прошли даром, и хотя Локи был физически сильнее, быстрее, его координация не была заточена под этот вид спорта. Он проигрывал с плохо скрываемым недовольством, которое мне показалось невероятно забавным, и когда я выиграла третий сет подряд, не удержалась от торжествующей усмешки. Локи закатил глаза, но потом искренне рассмеялся, и этот звук был настолько редким и дорогим, что я почувствовала, как сердце сжимается от осознания того, как скоро всё это закончится.       Мы держали физическую дистанцию — не прикасались лишний раз, не задерживались слишком близко, словно боялись, что одно неосторожное движение разрушит хрупкое перемирие, которое установилось между нами после той ночи на балконе. Но мы общались, как раньше, — с той же лёгкой иронией, тем же ритмом. Локи шутил, я парировала, мы спорили о пустяках и смеялись над нелепыми ситуациями, в которые умудрялись попадать.       Я не знала, понимал ли он, чего я добиваюсь этими «свиданками» и достигли ли мои попытки показать ему человечность Земли его сердца. Но я видела, как что-то менялось в его взгляде — реже появлялась та холодная отстранённость, чаще мелькала мягкость, которую он не успевал спрятать. Может быть, я льстила себе, думая, что это имеет значение, и это была просто иллюзия, за которую я цеплялась, чтобы не сойти с ума от осознания того, что время неумолимо приближается к концу.       Январь пролетел так быстро, что я не успела заметить, как календарь показал последние числа месяца. Снег, который выпал в горах вокруг Сан-Франциско, начал таять под лучами неожиданно тёплого солнца, и я поймала себя на мысли, что природа словно издевалась над нами — дарила обманчивую надежду на весну, когда на самом деле впереди была только зима.       Тридцать первого января мы играли в гольф. Это было его предложение — редкость, учитывая, что обычно инициатором выступала я. Мы поехали в загородный клуб, где я была членом ещё со времён университета, и большую часть дня провели на поле. Зелёная трава поблёскивала от утренней росы, ветер трепал мои волосы, а Локи стоял, опираясь на клюшку, и смотрел вдаль — на холмы, на океан, виднеющийся за горизонтом.       Я прицелилась, выверяя траекторию, и ударила — мяч описал идеальную дугу в воздухе и с тихим стуком упал прямо в лунку. Дэвис и остальные парни из моей охраны, которые держались на почтительном расстоянии и носили наши клюшки, разразились восторженными аплодисментами, словно я только что выиграла чемпионат мира.       — Вы великолепны, мисс Брин! — выкрикнул Дэвис, и остальные закивали с таким энтузиазмом, что мне стало почти неловко.       — Спасибо, мальчики, — кокетливо ответила я, махнув им рукой. Локи закатил глаза с показной театральностью.       — Подхалимы, — пробормотал он, но в уголках его губ играла усмешка. — Они готовы аплодировать, даже если ты просто чихнёшь.       — Ревнуешь, что тебе не аплодируют? — парировала я, наклоняясь, чтобы вытащить мяч из лунки.       — Безумно, — отозвался он с напускным высокомерием, но уголки его рта дрогнули, выдавая попытку сдержать смех. — А то что-то давненько передо мной никто не пресмыкался.       Я собиралась ответить чем-то язвительным, когда воздух вдруг взорвался радужным светом, что обрушился прямо посреди поля с громовым раскатом, заставив землю под ногами содрогнуться . Дэвис и остальные охранники мгновенно напряглись, выхватывая оружие и выстраиваясь защитным полукругом передо мной, но я подняла руку, останавливая их.       — Уходите, — сказала я ровно, не отрывая взгляда от рассеивающегося света. — Всё в порядке.       — Но, мисс Брин… — начал Дэвис, явно разрываясь между долгом и здравым смыслом.       — Уходите, — уже приказала я. — Это личное.       Они переглянулись, потом неохотно отступили, хотя всё равно держались на достаточном расстоянии, чтобы не слышать разговора, но всё ещё видеть меня.       Когда свечение окончательно погасло, посреди поля стояли двое. Тор выглядел как всегда — массивный, излучающий уверенность, с Мьёльниром в руке и широкой улыбкой на лице, которая померкла, как только он увидел Локи. Рядом с ним была хрупкая брюнетка в джинсах и куртке, с бледным лицом и нездоровым блеском в глазах, словно она была больна. Она держалась за руку Тора, но стоило ей взглянуть на Локи, в её взгляде вспыхнули ярость и решимость.       Девушка прошла прямо к Локи, и прежде, чем кто-то успел что-то сказать, отвесила ему звонкую пощёчину, от которой его голова дёрнулась в сторону, а я лишь неловко проглотила воздух.       Локи медленно повернулся обратно, потирая щёку, и на его губах появилась кривая усмешка.       — Это за Нью-Йорк, — выдохнула женщина, потирая покрасневшую ладонь, и в её голосе звучала смесь ярости и удовлетворения.       — Полагаю, я заслужил это, — протянул Локи, и, что удивительно, в его голосе не было обычной ядовитости — скорее признание факта.       Женщина уставилась на него, потом перевела взгляд на меня, потом снова на него, словно пытаясь сложить пазл.       — Ты… ты всё это время жил на Земле? — шокировано продолжила она. — После всего, что натворил? Просто играешь в гольф, словно какой-то денди?!       — Прошу прощения, — спросила я и шагнула вперёд, всё ещё держа клюшку в руках и стараясь, чтобы голос звучал вежливо, хотя внутри меня бурлило любопытство и лёгкое раздражение от того, что незнакомка только что ударила Локи. — Кажется, мы не представлены друг другу…       — О, прости, Герсеми! — прогремел Тор, подойдя ко мне с распростёртыми объятиями, но я отступила, подняв руку. Помню я эти его «дружеские объятия», после которых нужно записываться к остеопату. — Это Джейн Фостер. Моя… — он замялся, подыскивая слово, — моя возлюбленная.       Джейн бросила на него косой взгляд, но затем кивнула мне, явно оценивая.       — Джейн Фостер. Астрофизик, — представилась она уже самостоятельно, протягивая руку. — Простите за… это, — она кивнула в сторону Локи. — Не справилась с эмоциями.       Я пожала её руку — крепкое рукопожатие, несмотря на её хрупкость, — и невольно испытала уважение к этой женщине.       — Алеста Брин, — представилась я, на что её брови взмыли вверх. — Не извиняйтесь, мне тоже иногда хочется огреть его чем-нибудь…       — Какая ты жестокая, — Локи пожал плечами с показной небрежностью. — И вообще, раз уж ты, Джейн Фостер, спросила… я просто провожу время со своей женой, — бросил он легко, и я почувствовала, как моё лицо исказилось от возмущения.       Джейн открыла рот, потом закрыла его, потом снова открыла.       — Ты? Женат?! На девушке с Земли?! — её голос взлетел на октаву выше, и она уставилась на меня с таким изумлением, словно я была инопланетянкой.       — Вот же зараза, — не выдержала я и ударила Локи клюшкой по икрам — не сильно, но достаточно, чтобы он поморщился. — Мы в бракоразводном процессе.       — Как погляжу, вы неплохо ладите, — сдержано заметил Тор, смерив брата оценивающим взором. Локи же лишь поправил воротник рубашки, бросив на него раздражённый взгляд, промолчав. — Но мы здесь не для светских бесед. Нужно немедленно возвращаться в Асгард. Цикл почти завершен.       Тишина, которая повисла после этих слов, была оглушительной. Я посмотрела на Локи, а он — на меня, и в его глазах было столько всего — сожаление, грусть, что-то ещё, что я не могла распознать, — но он ничего не сказал, только кивнул.       — Мне нужно позвонить, — чтобы разбавить неловкость, я достала телефон и набрала номер отца. Август ответил после второго гудка, и я услышала его настороженный голос.       — Да, дорогая? Что-то случилось?       — Алло, пап, — неуверенно начала я, стараясь держать тон ровно. — Мы отправляемся в Асгард снимать узы. Я уеду… не знаю, насколько, но постараюсь вернуться, как можно скорее…       — Ну слава богу! — с удовольствием выдохнул Август, и я почти могла видеть, как он откидывается на спинку кресла в своём кабинете. — Значит, этот… этот тип наконец-то исчезнет из нашей жизни? Насовсем?       — Папа…       — Алеста, ни о чем не волнуйся. Я решу все твои дела на работе, — продолжал он, явно не слушая меня. — И за Флоренс не переживай, я сам ей всё расскажу. Отправляйся немедленно.       — Хорошо-хорошо, — сдалась я под его настойчивостью. — Передай маме…       — Мистер Брин, а вы будете скучать? — с издевкой сказал Локи прямо в трубку, наклонившись ко мне. — Знаете, мне кажется за эти шесть месяцев мы с вами стали почти как отец и сын!       — Это кто там тявкает?! — прикрикнул Август в трубку, от чего я поморщилась. Начинается… — Давай, порождение Сатаны, вали к себе в подземелье…       — Пока, пап, — я резко сбросила трубку и медленно повернулась к Локи. — Ну и зачем?       — Он точно будет скучать, — он самодовольно развел руками.       — А зять ты оказывается даже хуже, чем брат, — нелестно подметил Тор, на что Локи лишь фыркнул. — Отправляемся.       Тор поднял Мьёльнир высоко над головой, и его голос прогремел, разрывая тишину поля для гольфа.       — Хеймдалль!       Небо над нами закрутилось, и в следующее мгновение радужный столп света обрушился вниз, окутывая нас сверкающей энергией, которая заставила волосы встать дыбом от статического электричества. Я инстинктивно сделала шаг назад, но не успела — Локи взял меня за руку. Впервые за месяц я ощутила тепло его кожи на своей, от чего сердце предательски ёкнуло.       Я подняла взгляд и встретилась с его глазами — зелёными, глубокими, полными чего-то невысказанного, — и на мгновение весь мир сузился до этого касания и до осознания того, что наше время истекло.