Не по уставу

Коридор госпиталя сер и глух. Свет — тусклый, из старых потолочных панелей, переломанный на бликах мокрого пола. Воздух — густой от крови, спирта и чужого страха. Кто-то кашляет, кто-то молчит, сжав зубы от боли. У стены — шиноби, шиноби, шиноби. Раненые. Те, кто вернулся после сражения. Ирука проводит рукой по лбу, стирая грязь, размазанную по щеке. Его правая ладонь в чужой крови — Юи Ро, восьмилетний, худой, полутемный от пыли и гари, дрожит у него под рукой, как мокрое воробьиное перо. Он опускается на колени рядом с ним. — Дыши, — шепчет он, — просто сядь и дыши. Юи Ро вжимается в стену. Кожа его побледнела почти до серого, губы синеватые. На лице запекшаяся кровь — не своя. Левая рука перебинтована, но пальцы все равно дрожат. Ирука знает этот взгляд — застекленевший, как у животных после взрыва. Рядом зашевелился кто-то. — Из твоих? — спросили хрипло. Ирука поворачивается. В полутора метрах от них, привалившись к стене, сидит Какаши. Пропитанный кровью жилет, серая от пыли маска, правая перчатка отсутствует. Под жилетом — повязка, наскоро стянутая поверх раны в животе. Кровь просачивается через ткань, глаза — тусклые от потери чакры. Но голос спокойный, будто все под контролем. — Из моих, — коротко отвечает Ирука. — Юи Ро. Командир группы три. Какаши не реагирует сразу. Только медленно переводит взгляд на мальчика. — Юи, — негромко, спокойно, как будто говорит не ребенку, а коллеге. Юи не реагирует. — Юи, — повторяет, — скажи мне, с каким оружием выходил? Мальчик вздрагивает. Поворачивает голову. — Кунаи… дымовые. — Использовал? Кивок. Резкий, словно это тоже больно. — Против кого работали? — Трое. У них были повязки… Скрытого Дождя. Один с мечом — ближник. У другого гендзюцу, одет в черное. Третий —стихия молнии. И еще что-то не разобрал. Какаши слегка откидывает голову к стене, будто на долю секунды гася боль. Затем снова спрашивает: — Уровень? — Один точно — дзенин. Двое, кажется чуунины. — Кто с тобой был? — Тойа, Кен. — Был медик? — Нет. — Потери? — Да. Тойа. Он погиб… я не смог… В голосе — вина. Дикая, давящая. Как будто сам себя приговорил. Ирука чуть сжимает зубы. Чувствует, как дрожит плечо под его рукой. Какаши продолжает, уже тише: — Ты принял решение об отступлении? — Да. Но поздно. — Ты оценил силы противника? — Не сразу. Только когда началось. Они атаковали из трех точек, скоординированно. Засада. — Как он погиб? Мальчик качает головой. Губы сжаты в нитку. Потом все же выдыхает: — Его порезали… он прикрыл нас. Я… я не успел… Он смотрит в пол, будто хочет исчезнуть. Его плечи ходят вверх-вниз от судорожного дыхания. — Значит, ты сделал все, что мог, — говорит Какаши. — Ты вывел двоих из трех. Противники были сильнее, вы попали в ловушку, но ты выжил. И вывел еще одного. — Но… — Командир отвечает за жизнь отряда. Но у вас не было шансов. Вы могли все там лечь. Но вы выжили. Это успех. Ты молодец. Юи смотрит на него. Глаза у него влажные, но он не плачет. И в первый раз за все это время — у него осознанный взгляд. Ирука рядом молчит. Он смотрит на Какаши, и внутри у него всплывает тот день в штабе — как они ссорились, как он, уставший, обвинил Какаши в безответственности, в том, что тот не подает отчеты вовремя, что он самонадеянный, замкнутый одиночка. А теперь… теперь он видел, как этот «одиночка» сидит весь в крови и говорит ни о себе, ни о боли, ни о ранении — а вытаскивает мальчика из его внутреннего ада. Срезая своими вопросами чувство вины. Он не сюсюкается, он говорит как с равным, как с бойцом. И это успокаивает Юи. Кто-то такой, как Какаши, признал его, понял его боль и страхи — и был на его стороне. Голова Какаши опускается на грудь, будто он засыпает. — Сенсей..? — Юи Ро чуть подается вперед, но Ирука уже срывается с места. — Сестра! Срочно! Потеря сознания! Дзенин — тяжелое ранение! Из бокового коридора прибегают двое. Узнав лицо, переглядываются: — Это Хатаке. На носилки! Ирука отступает, прижимает Юи к себе. Смотрит, как медики подхватывают Какаши, как тихо переговариваются, как проверяют пульс и давят на повязку. Кто-то кивает: «успеваем». Юи Ро все еще смотрит в ту сторону. Потом глухо шепчет: — Я думал, я виноват. Ирука не отвечает сразу. Смотрит на мальчика, потом — в сторону, где исчезли носилки. Он прикрывает глаза и кладет ладонь на плечо Юи. — Ты сделал все, что мог. Ты жив. Это главное.

***

Два дня спустя. Комната штаба была душной — как всегда к середине дня. Пахло старой бумагой, чернилами и кислым кофе, кто-то стучал по клавишам, кто-то говорил о пропавших свитках из четвертого сектора. Ирука просматривал отчеты как обычно. Взял следующий в очереди. Поздно сдан. Подпись — дзенин Хагэ Суе. — Опять ты с этим копаешься, — с усмешкой сказал Суе, садясь на стул. Он был в перевязке, правая рука до локтя забинтована, на лице ссадины. — Какаши тоже сдал с опозданием. Но его, говорят, ты сразу принял. Ирука не оторвался от текста. — Какаши сдал отчет из палаты, через АНБУ. Он не вышел из боя на ногах. Вы — да. — Ну, ну, — хмыкнул Суе. — Просто интересно. К некоторым тут, глядишь, особое отношение. А мы, рядовые, не гении, сами сдаем. Он поднял забинтованную руку, чуть покачал ею в воздухе. В комнате кто-то замер, кто-то напрягся, но никто не вмешался. Ирука поднял взгляд — коротко. Потом развернул бумагу и начал читать вслух, без интонации: — «По прибытии в сектор 5 группа дзенина Хагэ Суе вступила в контакт с превосходящими силами противника. При попытке отступления дзенин Суе отдал приказ третьей группе отвлекать противника, чтобы задержать Итачи Учиху». Суе нахмурился. — Там был этот долбанный Учиха! Или кто-то, черт возьми, на него похожий! Гендзюцу — как нож в мозг. У меня не было времени! — И вы бросили троих генинов перед врагом, потому что решили, что встретили S-класса без подтверждения? — Я не «решил»! Я видел, как он глянул, — и все, земля под ногами уехала. Я действовал как мог. У меня был выбор: или мы все ложимся, или я вытаскиваю то, что могу. Ирука молча глянул на него, затем опустил взгляд обратно в документ. — Там не было Итачи, — сказал он спокойно. — Это подтвердил Какаши-сенсей. Он убил того, кто применял гендзюцу. Это был отступник из Амегакуре. Не Учиха. Повисла тишина. — И откуда ты знаешь, чуунин Умино? — резко бросил Суе. — Тоже, значит, имеешь «особый доступ»? Или просто слепо веришь всему, что тебе скидывают? Ирука поднял голову. На лице все еще спокойствие, но в голосе лед. — Я не верю. Я проверяю информацию и сверяю отчеты всей группы на предмет расхождений. И знаю, что кто-то увидел «Итачи», потому что проще было спасать себя, чем признать, что вы не разобрались. — Ты хочешь сказать, я ошибся?! — резко осадил его Суе, вставая со стула. — Да, я ошибся! И что теперь? У Какаши Шаринган. Конечно, он разобрался. А у меня — только глаза и кишки! Я не АНБУ, не проклятый гений, я просто дзенин! Мне было не до фильтрации техник! — Вы командир, — сказал Ирука тихо. И громче: — И вы обязаны различать уровни техник гендзюцу, из-за ваших действий ребенок погиб. — Он не был ребенком, — отрезал Суе. — Он — боевая единица. Генин. Это твой выпуск, не так ли? Значит, ты плохо его подготовил. Не перекладывай свою вину на других. Тишина. Гул флуоресцентных ламп. Кто-то в углу перестал печатать. Ирука медленно встал. Не повысил голос. Не шагнул ближе. Только смотрел — прямо, тяжело. — Он сражался. Он удержал противника на пять секунд дольше, чем должен был. Этого хватило, чтобы Суе-сан успел убежать. Суе дернулся. Но не ответил. В штабе было людно. — И да. Он был моим учеником. И он погиб. Потому что вы не справились. Это не делает вас убийцей. Но делает ответственным. А если вы не способны взять на себя ответственность, вы не должны командовать. Суе отвел взгляд. — Если вы закончили, — холодно добавил Ирука, — я не принимаю этот отчет с такими формулировками. Перепишите. Напишите в нем правду. Суе вышел. Стукнув дверью. Ирука чувствовал, что его лицо горит от гнева. Тойе не должен был умирать. Но теперь хотя бы в отчете будет сказано, как все было на самом деле. Почему он погиб. Когда Суе вышел, хлопнув дверью, в комнате наступила тяжелая, глухая тишина. Котецу, сидящий у стола у окна, медленно положил ручку. Изумо оторвался от свитка и переглянулся с Котецу, на его лице было заметно беспокойство. Генма, стоявший у шкафа с картотекой, не двинулся. Он не вмешался в ссору — знал, как и все в комнате, что совать голову между двумя ранеными псами — себе дороже. Но когда остался только шелест бумаги, он посмотрел на Ируку — долго, внимательно. Потом — хмыкнул себе под нос. Проблема была даже не в содержании — многие думали, что Суе не прав. Но по протоколу — он имел право. Он командир. Его приказ был исполнен. Потери — увы, часть расчетов. Все, кто служил, это знали. В том числе и Генма. Ирука же, каким бы он ни был честным и прямым, принимает отчеты. Он не имел права зачитывать их вслух, делать выводы или осуждать решения в полевых условиях. На это есть комиссия Хокаге, специализированные юристы, аналитики. Все, что он мог — написать примечание. Внести комментарий. Остальное было превышением полномочий. Будет жалоба. Хагэ Суе не из тех, кто спустит такое. Он вспыльчив, упрям, но добивается своего. А еще умеет писать — длинно, злобно и в третьем лице. Генма коротко выдохнул, захлопнул папку и вышел, прихватив куртку.

***

Госпиталь. Вечер. Палата Какаши была тихой. Серые шторы, капельница. Он лежал не двигаясь, прикрывая глаза, будто спал. Генма встал в дверях — не заходя. — У тебя в штабе была премьера, — сказал он. — М-м-м? — Твою последнюю миссию обсуждали вслух. При всех. С указанием деталей. Какаши медленно разлепил видимый глаз. — Кто? — Умино Ирука. Читал на весь отдел. Суе вышел злой, как оса. Думаю, сожрет его с косточками. Какаши смотрел в потолок. Несколько секунд — просто молча. Потом сказал: — Он все еще эмоциональнее, чем нужно. Нервный. Непрактичный. — Угу. Теперь у него проблемы, — добавил Генма. — И, судя по тому, как смотрел Суе, ему будет плевать, если Ируке влепят выговор или сломают ему лицо случайно. Но если честно, Суе, сука такая, заслужил. Но не чуунину же его ровнять. Орут друг на друга у штаба. Завтра посмотрим кто не выйдет на работу. Какаши молчал. Генма подумал, что он, возможно, уже опять вырубился. Но потом услышал: — Я хочу мороженое. — Что? — Мороженое. Клубничное. Холодное. С орехами. Лучше с фундуком. В стаканчике. Или в миске. С ложкой. — Ты с температурой? Какаши начал складывать печать. Его лицо все еще было мертвенно-бледным. Руки чуть дрожали от напряжения. — Нет чакры, Хатаке! — резко сказал Генма. — Ты два дня назад чуть не сдох! Ты на ногах не стоишь! Я сейчас Хокаге вызову! — Не надо, — устало сказал Какаши. — Она на диете. Вдруг попросит половину порции. Генма выругался, подошел и ткнул Какаши в плечо. — Еще раз попробуешь — и я тебя сам придушу. За шею. Как кота. Понял? — Понял, понял, — пробормотал Какаши, откинувшись назад. — Ты злой сегодня, Генма. — Заткнись. Мороженое тебе принесу. Но только если ты перестанешь дурить. Какаши закрыл глаз. — Все честно. Только… два шарика, ладно? Генма выдохнул. Вышел. А Какаши лежал и где-то в глубине понимал, что мир немного меняется. В том числе потому, что один упрямый чуунин — вслух, не побоявшись — сказал, что чужая смерть все-таки имеет вес. И это тоже стоило мороженого. Или еще одной попытки…

***

Вечерние улицы Конохи были все еще теплы. У лотка с мороженым на перекрестке у штаба, где обычно шумели дети, стояло только двое. Голоса были громче, чем полагалось. — Ты, сука, вообще кто такой, чтобы мне указывать? — рычал Хагэ Суе, стоя почти вплотную к Ируке. — Ты хоть раз был на передовой, чуунин? Не на миссии сопровождения, не в патруле, а в мясорубке?! Когда у тебя на руках кровь, а сзади — взрывы, и ты не знаешь, кого вытащить первым: мальчика или карту? — Вы поэтому и дзенин, командир группы, — сдавленно ответил Ирука. Он был бледен, но голос — дрожал, за ним горячий сдерживаемый гнев. — Да, моя работа не так почетна, как ваша. Но я хотя бы ее делаю. А вы не приняли решение. Вы бросили их. Это не командование. Это бегство. — Ах ты… — Суе шагнул ближе, он теперь уже не просто рычал — сыпал грязным, злым матом, — паршивое канцелярское говно. Ты, блять, детей учить можешь. А когда кровь и кишки — ты прячешься в папочках. Сидишь, подтираешь чужие рапорты, а потом морали читаешь тем, кто реально тянет войну! Моралист сраный! Ирука чуть дернулся вперед. Внутри кипело. Он уже не думал о последствиях. — Я прячусь? Я? А ты? Кто оставил троих пацанов в лесу, потому что обосрался от гендзюцу? Кто дал им умирать за Коноху, потому что зассал?! Ты сбежал, трус хренов! Суе мотнул головой и уже подался вперед, но тяжелый, полновесный удар завис в воздухе. Потому что сзади — спокойно, буднично — прозвучало: — …коллеги, деньги есть? Оба замерли. — Мороженое хочу. Дынное. В палате деньги забыл. Они обернулись одновременно. Какаши стоял у лотка, привалившись к стойке. Босоногий, в госпитальной форме, бледный как смерть, волосы взъерошены, протектор поднят — оба глаза смотрели спокойно и внимательно. Суе замер. Мышца дернулась на щеке. Потому что все знали: если Какаши Хатаке смотрит на тебя двумя глазами — это пиздец какой плохой знак. — Дынное, говорю, Суе, — повторил Какаши. — Хочется. Слова были почти вежливы. Но в них был холод. И скрытое тяжелое давление. Суе сглотнул. Достал купюру. Подал продавцу. Не глядя больше ни на кого — развернулся и ушел. Быстро. Без оглядки. Ирука выдохнул. Только сейчас заметил — рука у Какаши дрожит. Он пытался скрыть это, но видно было по пальцам: простая печать перемещения почти выжгла остатки чакры. — Зачем вы встали? — Ирука шагнул к нему. — Потому что вы дурак, Ирука-сенсей, — мягко сказал Какаши, не глядя. — Но вы были правы. Помогите мне дойти обратно. Я сам не дойду. Ирука молча подхватил его под руку. Плечо под ладонью — костлявое, горячее, дыхание сбилось. И только теперь он понял: эти несколько слов, взгляд и тон — все, что у него было в запасе. Сработала репутация. — Это надо решать, — сказал Ирука, тихо, уже ближе к двери госпиталя. — Не вмешивайтесь, — отрезал Какаши. — Я разберусь, когда встану на ноги. Я привык. Только… не лезьте в лобовой конфликт с дзенином при исполнении. Эта миссия раскрытию не подлежит, публичному обсуждению — тем более. Кроме меня и Суе там было еще два старших по званию, наши рапорты получила Хокаге. Оценка действий будет по протоколу дознания. Они дошли до палаты почти молча. Внутри все так же: кровать, капельница, тишина. Какаши опустился на койку и тяжело выдохнул. Он даже не пытался делать вид, что все хорошо. — А мороженое так и не купили… — тихо сказал он, голос обиженно-будничный, почти как у огорченного ребенка. — Я правда хотел. Ирука опустился рядом на стул. Подал стакан воды. Сам был как выжатый лимон. — Я завтра принесу, — сказал он. — Дынное, вы сказали? Хорошо. Какаши посмотрел на него из-под ресниц. Улыбнулся — криво, но по-настоящему. — Только не растаявшее. Ирука впервые за весь день усмехнулся. — Две порции. Обещаю.

***

— ДА ТЫ ОХУЕЛ, ХАТАКЕ! Голос Тсунаде был слышен, наверное, до верхнего яруса госпиталя. В коридоре сотрясались стекла, медсестры вздрагивали, кто-то попытался притвориться, что потерял слух. Ирука стоял у двери палаты, держа в руке два рожка мороженого — оба в плотной бумаге, с дынным вкусом. Один уже начал подтекать — по вафельному краю сбежала капля. Внутри продолжалось: — Ты даже не стоишь, ты еле живой, ты что, думаешь, твоя душа гвоздями к телу приколочена? Если еще раз сложишь хоть одну печать, я лично тебе руки отобью, ясно?! Сраный герой, вас всех только в морг тащить, с какого хуя тебе вчера мороженого захотелось?! Ты сегодня даже встать поссать не можешь сам, придурок! Помрешь, я тебе в морге его в задницу засуну, понял?! Ирука не двигался. Он мог бы уйти. Подождать. Но он стоял, вытянувшись почти по стойке «смирно», с двумя тающими рожками в руках. Тсунаде хлопнула дверью — яростно, с силой, как будто швырнула в стену. Красная, разгоряченная, тяжело дышащая. Увидев его, замерла. Ирука застыл. Смотря прямо и не мигая. Она долго и молча смотрела на него и на мороженое в его руках. Потом фыркнула. Развернулась и ушла. Ирука медленно выдохнул. Только сейчас понял, что задержал дыхание. Он толкнул дверь. Какаши лежал на боку, уткнувшись лицом в подушку. Был белее стены, волосы растрепаны. Одна рука с иглой капельницы. Он не повернулся. Только прошептал: — Ты… совсем ничего не боишься, да? Ирука закрыл за собой дверь. — Боюсь, — спокойно ответил. — Что мороженое растает. Он сел на край кровати и подал рожок. Какаши медленно перевернулся. Взял мороженое. — Дынное? — Как заказывали. — Ты упрямый, — хрипло усмехнулся Какаши. — Я преподаватель. Упрямство входит в программу. — М-м-м… — он закрыл глаза, отвернулся и откусил. Мороженое хрустнуло — сладкое, холодное. — Вкус победы. — Победы? — Я выжил. Она не убила. Я ем мороженое. Жить хорошо. Ирука улыбнулся такой простой логике. Какаши облизнул рожок, не открывая глаз. — Знаешь… приятно, когда есть кто-то, кто приносит мороженое в госпиталь. Здесь не допросишься. А всего-то два перекрестка. Ирука смотрел на него — уставшего, бледного. Он понимал, что Какаши поднялся с койки не ради мороженого. Ради памяти мертвого мальчика, которого защищал Ирука, добиваясь, чтобы в отчет вписали правду о его смерти, и кто-то понес ответственность за это. Чтобы потом кто-то еще так же не погиб напрасно. Пока сидел рядом, а Какаши ел свое мороженое, Ирука уже понял, что завтра принесет еще одно. И, наверное, будет приносить каждый день. Он слишком вкусно его ел. Ирука вздохнул. — Вы что-то сегодня ели, кроме мороженого? — Нет, ты пробовал больничную еду? Не спрашивай, насколько она пресная. Ирука потер шею рукой и решительно поднялся. — Я бульон принесу тогда завтра, поешьте домашнее. Какаши, доев стаканчик, повернулся и потянулся за вторым. Он ранее приспустил маску, и Ирука опустил взгляд, не желая нарушать его личное пространство. Заметив это, Какаши едва уловимо улыбнулся. Парень готов был сцепиться с дзенином, схлопотать выговор, но был таким деликатным и внимательным с ним сейчас. — Ирука-сенсей, — тихо позвал он. Ирука поднял на него взгляд, столкнувшись лицом к лицу, и заметил, что глаза у него серые и смешливые, а синева под ними от потери крови делает кожу почти прозрачной. Сердце Ируки забилось быстро-быстро. — А вы мармелада тоже можете принести? Хочется… — на последнем слове взгляд Какаши скользнул по губам Ируки. Гнев чуунина вспыхнул вперемешку со смущением, страхом и чем-то тонким, ярким, ослепительно красивым внутри, от чего он едва не заскулил от боли. — Обязательно принесу, — так же тихо ответил Ирука. Какаши внезапно улыбнулся ему открыто и совсем по-мальчишески. Он как будто прочитал все нехорошие мысли в голове Ируки и поддержал их, отчего тот залился краской и замолчал. — Я, наверное, не доем — растает, — прозвучало устало. Какаши лег, явно измотанный парой минут, что провел сидя. Ирука взял его надкусанный стаканчик и облизал. Теплая усмешка грела его сквозь прищуренный взгляд. Ирука чувствовал себя чуть более счастливым, чем положено от поедания мороженого, пока Какаши смотрел на него так. Он решил, что обязательно придет и послезавтра тоже. Нельзя дзенину после ранения питаться одним мороженым.