Бьется сердце

(Три дня назад)

Богдан

Глеб сказал, чтобы мы за Долгим следили хоть краем глаза, пока он на работе. Мураш и три смены подряд — это, считай, Мураша нет на районе. Условия там у него просто труба. Вкалываешь ночью, спишь до вечера, снова вкалываешь. Короче, не набегаешься всем помогать по-братски. В первый день Юрик, спасибо его многострадальной, но сильной печенке, утром с бодуна выползает на сторожевой пост. Вечером я после работы прилетаю в поселок и меняю его у наливайки. — Чо, был кто? — спрашиваю, пожимая Юрикову ладонь. — Не-е-ет, — он так широко зевает, что я переживаю, как бы будку не заклинило. Но рот Юрика благополучно захлопывается. Фух. А то знаю я одну историю. — А если и был, — добавляет Юрик после паузы, дохлебав остатки тархуна из бутылки, — то зассал подходить. Юрик сам зеленее тех последних глотков. Приплясывает от холода и ноги поочередно подгибает, как аист. Сколько тут торчит уже? Вряд ли часто к Долгому заскакивает погреться, чтобы не нарваться на упертое «Не надо, я сам». Такие все гордые важные птицы, я ебал. — Давай вали, — предлагаю, уже не спрашивая, тяжко ему или терпимо. Юрик, когда в стадии посыпания головы пеплом за дичь, устроенную по-пьяни, превращается в мать Терезу. — Я подменю. — Точно? — спрашивает Юрик неуверенно, оглядываясь на жидкую очередь к Долгому. — Точно. Отсыпайся. — Спасибо, братан, — бормочет Юрик, снова хватает мою ладонь ледяной клешней и с чувством трясет. — Ты прости за вчерашнее. — Да ну… Тебе уже, наверное, Глеб все сказал, — отмахиваюсь неловко. Чо мне, по второму разу мозг ему прокатывать? — Сказал, — соглашается Юрик с горестным вздохом. — Пойду тогда обзванивать. — Контакты есть на примете? — Ага. Юрик растворяется в вечерней темени за углом. А я заскакиваю к Долгому поздороваться. Трещим с ним о том о сем. Пока он не занят наливанием пивка по бутылкам и раздачей сухарей и рыбки на развес, показываю ему кое-что из последних эскизов в скетчбуке. Мне кажется, я всех немного подзаебал своим творчеством, даже батю, но только не Долгого. Он любит полистать мои наброски и прокомментировать. Правда, у него как-то по-своему настроено чувство прекрасного. — Вот это тема! — Долгий тычет пальцем в орнамент из полыни и шишек. Я его вообще приготовил для портфолио. Не знаю пока, выгорит или нет, но рисую в последнее время всякое народное и собираюсь показать одному типу, знакомому знакомого бати. Типок преподает академический рисунок в местном ДК, у него есть контакты сразу в нескольких издательствах. Чем черт не шутит, может, подкинет мне шабашку по оформлению какой-нибудь книжки? А фантазия Долгого уже летит вперед: — Это надо на ключицах набить от левого плеча до… — Правого, ага, — подсказываю, когда Долгий паузу делает, чтобы я за него произнес слово с «р». Но я тут же, очнувшись, башкой трясу. — То есть не «ага»! Слав, да это не для кожи. Прикусываю язык. Не хочу говорить, на что замахнулся, чтобы не сглазить. Долгий, к счастью, на своей волне и за слова не цепляется. — Да? — откликается он задумчиво. — А вышло бы клево… — Долгий трет ключицы поверх кофты, как будто уже примеряется к новому тату. Да-да. Только волю дай. Год назад ему моча в голову ударила, мол, надо всю спину забить. Я еле отговорил. («Ты начни с чего-то мелкого. У тебя болевой порог как у принцессы, епт, Диснея. Ты вообще представляешь, что такое во всю спину работать? Это же не за один раз. Я вот начну тебе контур делать, а ты сбежишь и будешь потом ходить как страница из раскраски». «Я могу отключиться. Тебе будет легче!» «Ага, Слав. И проснешься на все готовое сразу как якудза. Давай не это… не дури».) До сих пор иногда вскакивает на старого конька, а я как представлю закатывающиеся от первого прикосновения иглы к коже глаза и двухметровую шпалу в бессознанке на кушетке, так самого потрухивает. — О, Глеб. Штаны эти, конечно, атас. А это кто? — вдруг спрашивает Долгий. Пока я тут настраивался на ужасы его первой татухи, Долгий, оказывается, долистался до совсем свежего, и там… — Никто, — я моментом захлопываю скетчбук перед его носом. — Просто на работе чувак. Долгий не уточняет, но по глазам вижу, что он узнал черты, а по сложному выражению лица — что не понял, кого именно. В душе не ебу, хули так нервно реагирую. И не говорю Долгому правду. В смысле, я всех подряд рисую. У меня и наброски с Макаром есть. Волосы у него иногда после ветра витиевато ложатся, и в целом типаж интересный. Карпенко рисовал сидящим на кортах у магаза, в котором он работает. Дэна под переменчивым светом ментовской мигалки во дворе. Ногу… всех, короче. Но его до вчерашнего дня — никогда. Есть такая тема, что слишком красивое рисуешь в последнюю очередь или не рисуешь совсем. Боишься, что ли, проебаться. Просто хотел ту улыбку поймать на бумаге, без конкретики, и слава богу, а то Долгий бы сразу угадал, чья морда. Три страницы, ноль результата. Какая-то улыбка Джоконды, епта. В наливайку заходит местный дед-алконавт Семен Григорьич, долго шарится по карманам, параллельно сообщая, как просрался после сухарей. Наконец выгребает две полные горсти вперемешку с семками и начинает шумно чеканить мелочь о стойку. Долгий невозмутим, как удав. Поправляет Семена Григорьича, когда тот сбивается. Ушлый дед спецом, как фокусник, трясущимися пальцами водит над монетами, пытаясь типа случайно в свою пользу насчитать на двадцать рублей больше. Долгий делает вид, что не замечает. Мы вот вроде оба с людьми работаем, но те, с которыми он имеет дело, меня бы до дурки довели в первую же смену. Спасибо, что Семен Григорьевич просто не допрет до моего салона то количество мелочи, которого хватит на какое-нибудь тату «ЖАННА» с сисястой русалкой на бицепсе. Мне уже даже закурить охота, хотя в армии как бабка отшептала. Все вокруг смолили, а мне приспичило подкачаться. Бросил одним днем. Вот уже полтора года в рот не брал. И вдруг такое желание накатывает, будто мне его Семен Григорьич с пылью, мелочью и семками из кармана подкинул. Смотрю в окно, гадая, настолько ли мне надо побежать к Карпенко в магаз и купить пачку, за которую завтра буду отдуваться на турнике. И моргаю от сбоя в программе. Потому что Карпенко мне сам навстречу чешет от автобусной остановки. Опа-на. Солнце село, вылезли черти. Не нравится мне лицо Карпенко, оплывшее от сливы под глазом, как свечной воск. И походка его резкая не нравится. Видать, никак не остынет после вчерашнего, когда ему Макар не дал раскукарекаться и помахать кулаками. Карпенко меня через стекло не видит, куда-то в сторону голову гнет. А вот и ответ, что он там высматривает в темноте. Ему наперерез из ниоткуда буквально вдруг выскакивает Валька-полторашка с Зукой на поводке. Он чо, все это время в кустах сидел в засаде? — …тут тл-ридцать шесть, — поправляет Долгий со сдержанным вздохом. — Ишь, счетовод, — бурчит Семен Григорьич и принимается чеканить с самого начала. Встаю под шумок так, чтобы загородить Долгому обзор на происходящее за окном. И сам палю, до чего троица на улице добазарится. Карпенко что-то тявкает, рукой взмахивая в сторону наливайки. Валька-полторашка ко мне темным затылком повернут, я даже шевеления губ не вижу, но он явно не комплименты Карпенко отвешивает. У Карпа аж подтек от сливы обратно вверх ползет из-за выражения чистейшего бешенства, появляющегося на морде. Напрягаюсь, когда Карпенко делает выпад, будто собирается влепить Вальке сверху вниз по широкой дуге. А тот даже не дергается. Спина ровная, как струнка. Зука только орет и скалит пасть, пока я громко кашляю в кулак, маскируя от Долгого доносящийся с улицы собачий лай. Молодец пес. Защищает хозяина. Встает между Валькой и Карпом, угрожающе расставив лапы, и не дает приблизиться. Хотя Карп, конечно, не дурак, и в зубы доберману не просится. Что-то напоследок злобно цедит Вальке, зыркнув на Зуку с опаской, поводит плечами и чешет в ту сторону, откуда приперся. — Пяти не хватает, — сообщает Долгий. — Да ну нахуй! — возмущается Семен Григорьич. Я наскребаю в кармане мелочь, бросаю на стойку, бормочу: — Ща вернусь… И выхожу на улицу под «Дай тебе бог здоровья!» растроганного алконавта. Тьфу, бля, дед, не поминай всуе и пожалей свою печень. Валька-полторашка курит в тени под перегоревшим фонарем. На его лице выражение появляется, когда я ближе подхожу, как будто он увидел прокисший помидор в дальнем углу холодильника. Сейчас самое время напомнить, кто его с забора снял, или мне пока придержать этот козырь в рукаве? — Ты Карпа прогнал? — спрашиваю без «Привет» и «Как дела?» У нас так не заведено вроде. Валька очень медленно отнимает сигарету от губ, сжимает их в тонюсенькую брезгливую линию и молчит. Тяжелый Валька, сложный. Я от него кроме ругательств и угроз других слов в принципе никогда не слышал. Вчера вот только «пожалуйста» прозвучало в качестве исключения. Что значит этот долгий леденящий взгляд голубых глаз? «Отойди»? Или «Как ты рот осмелился открыть в моем присутствии»? Или «Ты чо, слепой или тупой»? Мне на ногу что-то давит. Вниз смотрю, а это Зука задницу опускает мне на кроссовок и, высунув язык, лупит на меня преданными влажными глазами. — Привет. Я его трогаю между острых ушей. Вот он — открытая книга. Кто хозяину помог, тот друг. Такой язык мне как-то понятнее. Быстрее на собачьем заговорю, чем на полторашкином. Валька недовольно дергает плечом и бормочет, накопившийся дым выпуская и через рот, и через ноздри: — Зука, место. Тот издает забавный звук, очень напоминающий прям-таки человеческую досаду, и пересаживается к ноге Вальки. — Нет, серьезно, — меня ж ночью любопытство сгрызет. — Чего Карп хотел? — Прописать вашей шпале, — снисходит до ответа Валька, прикладываясь к сигарете. Чо это вообще за марка такая? Сижки тонкие и длинные. Дорогие, наверное. Валька в принципе одет всегда недешево, несмотря на скудный гардероб исключительно черного цвета. И ходит с недешевым доберманом. И живет в частном двухэтажном доме за высоким забором. Хули с родителями не передвинулся в местечко почище, если, очевидно, семья при бабле, для меня загадка. — И ты его остановил? — удивлению нет предела. Вальку и Карпа не назвать братанами не разлей вода. Вальке вообще не припишешь дружеское отношение хоть к кому-либо. Макар, уж не знаю, на чем вывозит — он просто в рубашке родился. Но из одной же все шайки. Не должны друг другу, по идее, палки ставить в колеса. А тут Валька Карпа от наливайки Долгого отогнал. И если бы не Зука… нет, я не раз видел Вальку дерущимся. Бьет он дико и мощно, не давая противнику продыху, грамотно берет скоростью там, где ему не хватает веса. Но что-то мне после вчерашнего, когда я под курткой его пощупал, малясь не по себе. Математика тут проще, чем школьная. Валька хрупкий и очень худой. Карпенко отъетый и здоровый. Валька редко когда на улице без Зуки, но бывает. А темных улиц по пгт хоть жопой жуй, и зайти со спины, что в стиле Карпенко… — И? — ощетинивается Валька, перебивая тревожный ход моих мыслей. Сужает глаза в полные подозрения щелки и цедит ядовито: — Расторгуев, ты что-то конкретное хочешь спросить, а я не понимаю, потому что ты сиськи мнешь, или я должен тебе с какого-то хуя отчитываться, просто не в курсе? — Да нет… — Я чешу в затылке. И чего прикопался, в самом деле? Меня еще так с толку сбивает, что он мою фамилию знает, и мысли растекаются киселем. — Просто ты за Долгого заступился, — решаюсь на замечание и логичный вопрос: — Зачем? — Домой! — резко командует Валька. Разворачивается и уходит вслед за послушно рванувшим в указанном направлении Зукой. Весь в черном, он почти моментально сливается с тенями. Вот и поговорили, епта. Ночью спится откровенно хуево. Ко мне даже батя заглядывает из своей комнаты и просит тяпнуть коньяка или пустырника и перестать скрипеть матрасными пружинами. Но у меня из башки этот Валька не лезет. И снится, когда наконец проваливаюсь на глубину, Джоконда с голубыми глазами, растянувшийся в ногах доберман и «Ты покойник», прочитанное с губ Карпенко. На следующий день мне немного не до Вальки. Вернее, мне так кажется, потому что кое-какую арифметику я упускаю из вида. У меня встреча со знакомым знакомого бати по поводу портфолио назначена во Дворце культуры. И где-то в башке вроде хранится инфа, что Валька там вахтером работает. Но, во-первых, я не частый ходок в ДК, а во-вторых, в те редкие дни, когда я заглядывал в гости к бывшей своей ИЗОшнице, ведущей кружок рисования для малышни, я никогда не попадал в Валькины смены. А тут меня прямо который день дорожка к нему приводит, будто кто проклял. — Куда-а, — встречает меня на пороге Дворца культуры возмущенный голос, эхом разносящийся по нарядному вестибюлю, — без бахил по помытому?! Я застываю под взглядом вскочившего из-за стола Вальки, как фурия готовому наброситься на мои видавшие виды кроссы и растерзать их на мелкие кусочки. Придирчивый взгляд Вальки ползет по мне выше, сканируя, и, останавливаясь на лице, становится вдруг таким трогательно растерянным. Ебать. Ну я только забил на идею нарисовать его, а! Смотрю во все глаза, жадно, пытаясь запомнить, потому что если я сейчас телефон достану и попытаюсь сфоткать, мне руки переломают. — А, это ты… — произносит Валька тихо, но стремительно справляется с удивлением, хмурится и требует: — Все равно бахилы надень! Там в углу. Окей. Как скажешь. Натягиваю синие пакетики на кроссы и с шуршанием возвращаюсь к его столу. Не могу мимо пройти куда шел. Он сидит, уставившись в книжку, потеряв ко мне интерес будто, хотя его взгляд по строчкам не движется. И щеки у Вальки становятся жгуче-красными, как спелые яблоки-ранетки. Еще бы! В смысле, я уверен, что его компанию в ДК не приведет даже апокалипсис и необходимость укрыться от летящего в башку метеорита. И никто не видит его обычно вот таким. Он, блядь, в белой блузочке с отложным воротником и каким-то смущающе длинным вырезом, в котором видна ямка между тонких ключиц. И в отутюженных так, что о стрелки, наверное, порезаться можно, брюках. Ну прям «Юноша с лютней» Караваджо, вот лишь дайте ему инструмент и вообразите рядом натюрморт в том же мягком теплом освещении. И лицо вообразите другое, утонченное, и черты выразительнее. Да ну нахуй, Караваджо, гуляй. Но лютню и цветы оставь. — Что-то надо? — сквозь зубы цедит Валька, не отвлекаясь от «чтения». Ну конечно, в руках у него не альбом с репродукциями картин эпохи романтизма, а справочник по дрессировке собак, но образу это не мешает. — Подсказать номер помещения? Часы кружков? — К тебе Карпенко не цеплялся? — вопрос сам слетает с языка. Я повод ищу задержаться еще ненадолго. Так, память, напрягайся. Нам с тобой работать и работать, как вернемся домой. Чо несу, не соображаю. Но у меня слюни до колен на эту картинку. Все работает как надо. Свет, его шмот, поза в наигранно ленивую развалку на резном стуле. Валька поднимает на меня убийственный взгляд, и его губы произносят лаконичное, тоном «Я не ослышался?»: — Чо? — Может, он тебя обижал после вчерашнего, — предполагаю не думая, пялясь в вырез его блузки. — Расторгуев, — шипит Валька, снова привлекая внимание к лицу, на которое я тоже с удовольствием смотрю. Пусть даже на нем написано желание затолкать мне в рот связку бахил, — вспомни, что мы с тобой не базарим, иначе я сам тебя обижу. — Он добавляет, коротко взглянув на часы: — После смены в шесть. — Ага. Понял. Ухожу от него с мыслью «после смены в шесть», бьющейся в башке в унисон с пульсом. Встреча со знакомым знакомого бати проходит в буквальном смысле никак. Потому что я так забалдел грезами об орнаментах и оформительском портфолио, что перепутал даты, и типчика на месте нет. Он будет завтра. Но я не унываю. Все равно думать ни о чем не могу, кроме как о назначенном времени. Оставшиеся часы коротаю у бывшей ИЗОшницы в студии, рисуя один портрет по памяти за другим, пока в глазах не начинает рябить. И ровно в шесть пулей слетаю на первый этаж в вестибюль. Притормаживаю на лестнице, сначала пропуская толпу дошколят, возвращающихся с лепки, а потом — просто чтобы не мешать разговору. — До свидания, Валечка, — говорит уборщица Вальке-полторашке, который застегивает под горло объемную черную кожанку, пряча шикарную блузочку Караваджо, и пакует справочник по дрессировке в рюкзак. — Спасибо тебе за денюжку, но не надо было, правда, я бы как-то до зарплаты сама… — Да зарплата у вас днище… кхм… нищенская, Тамара Алексеевна, — поправляется Валя, неохотно отмахиваясь, и накидывает на плечо лямку рюкзака. — Купите мармелад, вы его любите. — Я тебе верну, Валечка, — обещает Тамара Алексеевна, с улыбкой опираясь на швабру. — Да ничего не нужно возвращать, — морщится Валя. — Это вам премия, считайте. А то ходят тут следят всякие. — Ой, да! — подхватывает уборщица. — Как пройдут… Эти двое несколько минут на все лады костерят грязные ботинки и порванные бахилы, и в шесть-десять Валька наконец, распрощавшись с Тамарой Алексеевной, выходит из Дворца. А я за ним. — Ну, — говорю в темный затылок, нагоняя Вальку в небольшом сквере на территории. — Я тут. Валька не дергается. Но его спина ощутимо напрягается, прежде чем он ускоряет шаг, заставляя припустить за ним быстрее. — Расторгуев, — шипит Валька на ходу, вернее сказать, на бегу, потому что ноги у него моих короче, — тебе жить расхотелось? — Ты же сам сказал, — напоминаю, — после смены в шесть! Валька так резко останавливается, что я чуть не врезаюсь в него. Поднимает на меня разъяренный взгляд и уточняет глухим от сквозящего в нем неверия голосом: — Ты что подумал… я тебе назначил… встречу?! — А что? — нет, ну реально, а как это еще понять? — Я имел в виду, что не пизжусь во Дворце культуры! — всплеснув руками, возмущается Валька, сверкая на меня голубыми глазами. — И если тебе не терпится махача, то я свободен после шести! Расторгуев, ты совсем?! Мне зачем, — задает он резонный вопрос, немного усмиряя пыл и возвращаясь к холодным шипяще-свистящим нотам, — по-твоему, с тобой встречаться здесь, дубина?! — Не знаю, — отвечаю честно. Но я бы… бля, я бы его проводил на всякий случай хоть? А то он без Зуки, уже темно, и кто знает, чем его терки с Карпенко закончатся. — Вот и я не знаю! — огрызается Валька, отворачиваясь. Бросает недружелюбно: — Не ходи за мной! — Хорошо, не буду! — кричу ему в спину. Дожидаюсь, когда повернет за воротами. И по-тихому иду следом.