Бьется сердце

Богдан

А денек-то заебись. Закончили с клиентом дракона на спине. Хочется пальцы погнуть на тему, что такую банальщину выбрал из каталога, не дав набросать индивидуальный эскиз. Но персональная десятка, оставшаяся после процента салону, греет карман и затыкает чувство прекрасного. Мне так ИЗОшница говорила в школе. У тебя, мол, Богдан, очень тонко настроенное чувство прекрасного. Во. Но за бабосики — хуй с ним. Хоть бабочка на пояснице! Глаза вытекают, руки делают. Пивка хочется после работы. И креветосов. Крупных таких, жирных. Правда, морозилка в городском магазе убивает впечатление, что я неприлично богат. Охренели, что ли, со своими ценами? Я им кто, Стив Джобс, земля братишке пухом? Пожру лучше чипсов с лобстером, во. Уминаю всю пачку в автобусе по пути в пгт. А пивка, так и быть, приму через пару часов. Глеб сказал, мы собираемся в восемь. Обязательно, без отмаз про понос и золотуху. Очень надеюсь, что он так не из-за новости о возвращении Макара Катанова перевозбудился. У них давние лютые терки. Корнями уходят в то прошлое, где мы с Глебом еще не были знакомы. Я-то к глебовским прибился, когда был в седьмом классе, а Глеб с Юриком — в восьмом. У меня наблюдалась полная труба с физикой. Ее как назло вела математичка, которой я однажды сломал замок в двери кабинета. Чтобы сорвать контрошку. Потому что с математикой тоже была труба! Ну не переваривает мой котелок все эти игреки, синусы, скорости и температуры плавления. Какая-то крыса меня сдала, нас с батей вызвали на ковер к директору и пропесочили так, будто я не замок сломал, который сам же потом починил, между прочим, а грохнул эту Гангрену, извините, Галину Павловну и всю ее семью. А у батьки моего сердце слабое, ему переживать нельзя. В общем, точные науки под предводительством Гангрены Павловны устроили мне засаду со всех сторон. И как-то раз я сидел в коридоре под дверью кабинета физики, вслух ругая ебучие формулы, а навстречу мне вышел старшак Глеб Мурашкин. То есть, мне казалось, что он очень взрослый и очень крутой. Я и сейчас в его крутости не сомневаюсь, но тогда… Все ж видели, как он с вертухи во дворе дал бугаю-уебе, который мелочь в раздевалке стрясывал с первоклашек. И никто — ни одна душа живая! — хотя во дворе на их стрелке чуть ли не половина школы собралась, его не сдал. Там даже физрук, затесавшийся в толпе, свистел от восторга. Глеб меня всегда восхищал тем, что, если у него моча в башку бьет на почве справедливости, не стремается лезть к типам вдвое больше него. И когда он ко мне подошел и спросил, чо я тут страдаю у Гангрены под дверью, у меня чуть язык не отнялся. Сам. Глеб Мурашкин. Со мной заговорил. Я-то теперь понимаю, что Глеб в начале своего восьмого жестко скучал по Юрику. Тот в больничке долго валялся после двойного перелома, потом к нему учителя на дом ходили. В стенах школы Глебу без Юрика было пусто, вот он и подгреб ко мне по тихой грусти. Ни о чем не жалею. И пацаны вроде тоже. Мы с ними быстро спелись, хотя был период, когда Юрик вернулся после реабилитации и мы глотки друг другу готовы были перегрызть за внимание Глеба. Но те времена позади, а с Юриком теперь тоже разве что в десна не долбимся. Когда у него перегаром из пасти не несет, конечно. В седьмом классе, короче, Глеб мне нехило помог с матешей и физикой. Объяснил все на пальцах и простом пацанском, натаскал на твердые тройбаны. Я даже удивился, что он после девятого свалил в путягу. На слесаря-монтажника, что, разумеется, по его технической части. Но, считаю, он бы спокойно вытянул ЕГЭ. Только любит из себя туповатого строить. А в моем восьмом классе произошло то, из-за чего я Глебов должник по гроб жизни. Вышел «неприятный инцидент» с сыном Гангрены Павловны… В общем, скотина обидел деваху, которая мне нравилась. Прокатил со свиданкой, заставил на морозе ждать полтора часа, а потом ходил угорал со своими корешами, какая ж она дура наивная. У меня забрало упало. Ну я ему и почистил морду. Не дотерпел до стрелы за гаражами, напал прямо в столовке. Сила есть, ума не надо. Кулаки у меня тяжелые, ясно, кто вышел из драчки победителем. Нас с батей снова вызвали на ковер, директор мне зуб этого Гангреновского показывал выпавший, я думал — ну все, это финиш. Из школы попрут, батя поседеет со мной. Куда идти? В город переводиться? Кто ж меня возьмет с такой успеваемостью? В кабинете директора ИЗОшница, дай бог здоровья этой женщине, рыдала, умоляя понять и простить талантливого мальчика, но за мной уже тянулся след из сломанного замка, двух других, менее серьезных драк при свидетелях. И еще одного косяка мне бы не простили. Но тут в кабинет директора вломился Глеб и… взял всю вину на себя. Подговорил Гангреновского сынка и до сих пор не колется, чего ему тогда наобещал, что тот стоял и согласно мычал, мол, да, Мураш поколотил, а Богдан ни при чем. И вообще, Гангреновский не в обиде, а зуб давно болтался на честном слове. Меня отпустили. Над Глебом завуч до конца девятого класса летала как коршун. К нам из ментовки приходили в школу ко всем классам поголовно лекции читать о последствиях насилия. Но Глеб грамотно и бесследно исчезал отовсюду, где Робин Гуд пускал свои стрелы. И меня учил. «Будь поумней, Богдан, а? Не нарывайся. Ты вон какой. — Глеб рукой на всего меня показывал. — Огромный, бль. Тебе достаточно намекнуть, что уебешь, и все обоссутся. Понял?» Понял, хули не понять? Я как перестал по поводу и без махаться, жизнь реально куда-то вверх, в горку пошла. Батя нарадоваться не может, какой я спокойный стал. Глеб доволен. Я тоже. На деле, наверное, пердак как-то сам собой перегорел в девятом классе. Нет во мне прежнего запала и желания всем сукам пересчитать зубы. Дерусь я редко. Вот на братву кто по-серьезке залупаться будет, тем въебу, мало не покажется. А если подгорает по старой памяти иногда, я сразу двадцать отжиманий или мордой в альбом, члены рисую, и как рукой снимает. В общем, я надеюсь, что сегодня в восемь, если Макар решит с шайкой-лейкой прогуляться мимо нас, Глеб ничего не отчебучит. А то его адекватность и житейская хитрость магическим образом испаряются, когда на горизонте появляется Макар. Помню, он был на первом курсе путяги, а я в девятом классе. Глеб пришел после пар злой как скотина. «Прикинь?! — Он аж руками замахал, чего я бы ждал скорее от Юрика или Славы Долгого, на тот момент нашего нового кореша, взятого под крыло от нападок макаровских. — Этот псих! Катанов младший! Учится! Со мной в одной группе! На слесаря, ептыть, монтажника!» «А на кого ему еще учиться?» — уточнил я осторожно. У Макара матеша с физикой не вызывали агонии, как у меня. Почему бы и нет? «На чертилу ебаную на факультете ебаных чертил! — прорычал Глеб, плюхнувшись пластом на мою кровать. — А-а-а! Я его всю школу терпел, чтобы что? Что-о-обы-ы что-о-о? И в поселке его рожа, и в путяге его рожа! Ненавижу-ненавижу-ненавижу-у-у! — Прооравшись и продышавшись в подушку, Глеб сообщил загробным голосом: — Надо нажраться. У твоего бати есть чо?» У бати было чо. Коньяк трехзвездочный для сердечка, он принимал по рюмочке вечером. Мы основательно подошли к профилактике сердечно-сосудистых заболеваний и всосали полторы с лишним бутылки из запасов. В тот момент нам обоим охуительной показалась идея набить Глебу моей первой машинкой перец чили на жопе. Когда протрезвел, я молился, потихоньку стягивая с дрыхнувшего Глеба трусы, чтобы там все было ровно. К счастью, получился эталонный перчик. Мой дебют с тату на человеческом теле, а не свиной коже, которая долго кошмарила батю в холодосе, и сразу ровно, с красивым градиентом. «Богдан. Ты чо там с моей жопой делать собрался, э?» — хрипло уточнил Глеб, проснувшись. «Ничего!» — выпалил я и слишком резко отпустил резинку трусов. Глеба так хлестнуло, что от его ора голуби на ветке за окном чуть замертво не попадали. Нда-а. Представляю, как у Глеба прошивку сбросит до заводских настроек. Он только месяца два как перестал нам с пацанами мозги канифолить своим Макаром Катановым. И вот он снова в поселке. У них особая любовь. По Шекспиру, как батя выражается. И стремно, и от просмотра с попкорном не откажусь. Выхожу из автобуса. Делаю круг по двору… Бессмысленно как-то. Работать закончил рано, до встречи еще два часа, домой пиздовать неохота, батя как включит свой телеканал «Культура», так я опять залипну на каких-нибудь ярославских изразцах, за уши не оттащишь. Опа. Шаг назад. Левее. Ракурс классный. Тени от веток в красивую сетку фонарный свет ловят на потрескавшемся асфальте. Рука ныряет в рюкзак. Достаю скетчбук и карандаш и делаю набросок прям так, стоя посреди улицы. Тихо, никто не мешает. До поры до времени. Потому что я слышу, как что-то вдалеке несется. Такое крупное, четвероногое, громко дыша через рот. Точно. Из-за поворота выбегает длинноногая мощная псина, волоча за собой поводок. Увидев меня, заливается лаем и бросается навстречу. Честно, от пересера ног не чувствую. По мозгам щелкает этот ступор я-не-знаю-бля-чо-делать. Бежать? На месте стоять? Отмахнуться рюкзаком, чтобы псина в него вцепилась, а не мне в ногу? А если бешеная? Но… Фух, бля. Это же Зука! Доберман Вальки-полторашки. Он ко мне бежит, явно узнав, и вроде даже хвост то поджимает, то пускает в танец, как будто бы не собираясь меня раздирать на части. «Я свой, братишка! Я свой! Не беги от меня, дурила!» — Ты чего тут делаешь? — спрашиваю у Зуки, без особой уверенности касаясь его горячей башки рукой и проводя между острыми ушами. — А? Зука гавкает на меня. Садится на задницу, лупит хвостом. Тяжело дышит и оглядывается куда-то туда, на поворот, из-за которого прибежал. Я ток ща вдупляю, что он на поводке. Поводок болтается, прикрепленный к шипастому ошейнику. И как бы… на другом конце поводка должен находиться Валя-полторашка, не? — Что-то случилось? — спрашиваю, будто реально жду ответа от Зуки. Он гавкает, вскакивает на ноги и несется в обратную сторону. Через десять шагов останавливается посмотреть на меня как на дебила. Мне, может, в сумерках мерещится, но у него выражение морды сейчас точь-в-точь как у хозяина его, который подозревает всех вокруг в несусветной тупости. — С тобой идти? — спрашиваю, убирая скетчбук в рюкзак. Ускоряю шаг, и Зука, убедившись, что я послушно бегу за ним, несется вперед во весь опор. — Окей, как скажешь… Тревожно в груди. А ведь что-то действительно случилось. Ну в жизни бы Валька-полторашка, который своего добермана чуть ли не в задницу целует, не отпустил бы Зуку бродить на самовыгуле по поселку. Валя, конечно, тот еще мудила. И бесит порой так, что двадцати отжиманий не хватает, делаю тридцать пять, но… Если там поножовщина какая произошла? Или поколотили Вальку всей толпой? Врагов у него предостаточно и без нашей компании, а он же мелкий, тощий, сам отбиться не сможет. Жалко ведь морду красивую, пусть и принадлежит она сомнительной личности. — Постой! — ору Зуке, но он уже ныряет в проулок между двумя домами и скрывается из вида. — Да епт! Ну погоди сек! Тут черт-те что творится. Какая-то рабица, старые деревянные оконные рамы с побитыми стеклами, мусора накидали и, судя по запаху, не раз обоссали. Приходится лезть через всю эту красоту, надеясь не повстречать столбняк, ободравшись о ржавые металлические прутья. Кое-как пролезаю через полосу препятствий, оказываясь на свободном от хлама пятачке перед забором. Отряхиваюсь и первое, что вижу, голову подняв — злющие голубые глаза. На одном уровне с моими. Моргаю, услышав «Гав!» Зуки, садящегося у моей ноги. Оцениваю обстановку как следует. Хорошо хоть, от фонаря за углом немного света есть, а то в темноте такое увидеть — добавить свежачка туда, где уже нассано. Валька-полторашка, как бы это сказать… висит на заборе. Как шашлык, нанизанный на шампур. Руки застряли в рукавах наглухо застегнутой кожанки и задраны вверх, как у огородного пугала. Кажется, он так неудачно повис на высоком штыре, что ни ногами до земли достать не может, ни вывернуться из куртки. Судя по тому, что не трепыхается, Валька так висит давно и уже смирился. «А умный пес! — думаю, уважительно посмотрев на Зуку. — За помощью побежал». — Ну, — цедит Валька-полторашка сквозь зубы, не дождавшись от меня комментариев. — Что «Ну»? — переспрашиваю тупо. — Снимать меня будешь или как? — спрашивает Валька таким тоном, что Гангрена Павловна удавилась бы от зависти. Как выговор выписывая семиклашке, который на урок забыл учебник, домашку и мозги. Не, ну только Валька может, повиснув в такой вот позе на заборе в каком-то загаженном проулке, предъявы кидать тому, кто за ним лез сквозь джунгли свалки. — А «пожалуйста»? — спрашиваю, улыбнувшись. Мне вдруг так смешно становится, что я держусь из последних сил. Все же задрать ногу и дать мне по яйцам Валька в состоянии. — А имя мое? — Ты охуел? — рычит Валька, взбрыкивает и морщится. Ух как там рукава в подмыхи впиваются, наверное. — Сними меня, говорю, пока я не… — Пока ты не что? — уточняю, улыбаясь шире. Я не садист какой, но… но ситуация-то одна на миллион. Я и Валька-полторашка. Он целиком и полностью зависит от моей милости. Я его, конечно, тут не брошу, даже если начнет проклятиями сыпать на латыни и вызывать своих братков из преисподней, но не могу упустить уникальный случай. Валька-полторашка меня вежливо попросит. Охуеть, да? — Сними, — повторяет Валька приказным тоном, и у меня аж мурашки колючие по спине бегут. Не, ну столько силы в голос вкладывать — это талант. Мне в первую секунду даже хочется немедленно сделать, как он сказал, не задавая лишних вопросов. — Меня. Сейчас же. Как там тебя? Боря. — Обойдешься, — бормочу, очнувшись от ступора. Мне не кажется? Он мне приказ отдал, как доберману своему. Зука аж дернул головой непонимающе. Типа, тон понятный, а команда — незнакомая. Разворачиваюсь и делаю шаг обратно. — Стоп! — кричит Валька возмущенно. — Куда пошел? Ты офигел?! Слышу, как он там трепыхается на заборе. Уже лезу на рабицу, демонстрируя всю серьезность своих намерений, Зука заходится обиженным лаем, и тут мне в спину прилетает: — Ладно, черт, Богдан, сними, блядь, пожалуйста, я в туалет хочу! Возвращаюсь сию же секунду. Подхватываю Вальку, немного офигевая с того, что под курткой… он еще худее, блин, если это вообще возможно. Талия тонкая, как у девчонки. Снимаю, подняв повыше, со штыря, и ставлю на ноги. Радости Зуки нет предела. Валька стоит с лицом, полным оскорбленного достоинства, но позволяет доберману, поднявшись на задних лапах и уперевшись ему в грудь передними, лизнуть себя в подбородок. — Спину не ободрал? — спрашиваю, не представляя, чо еще спросить. Хули он через забор полез? Удирал небось от кого-нибудь, только хер признается. — Нет, — нехотя отвечает Валя, потихоньку разминая затекшие плечи и с хрустом выворачивая пальцы. — Тебе помочь? — разговор кренится в странную сторону. Я так много с Валей-полторашкой тет-а-тет еще не базарил. — Ну… Э-э-э… Тут, — рукой показываю на проулок, — хлама столько, не знаю, как ты там полезешь… Валька-полторашка вдруг смотрит на меня внимательно снизу вверх, прищуривая ледяные глаза. Берет в руку поводок, который Зука ему протягивает в зубах. И произносит вкрадчиво: — Скажешь кому-нибудь… — на его губах расцветает самая милая что ни на есть на свете улыбка. От нее у Вальки аж ямочки появляются на щеках, и вид становится такой трогательный, щемяще нежный. Бля. Мне… мне это надо нарисовать, — …я закопаю тебя заживо, Богдан. Секунда проходит. Вот я моргаю, пытаясь сохранить эту улыбку в памяти, а Валька-полторашка и его доберман синхронно вскакивают на рабицу. Шорх-шорх-шорх. Они легко, будто бегут по невидимым ступенькам, пролетают через гору строительного мусора вперемешку с бытовым и скрываются из вида на той стороне. А я стою и почему-то улыбаюсь как придурок, хотя мне сейчас лезть следом, и так же быстро и изящно у меня не получится. Точно поймаю столбняк.