Фильтр оптимизма

После окончания второго тура администрацией лагеря и организацией турнира были назначены два свободных дня, чтобы спортсмены успели прийти в чувства и отдохнуть. День второй игры для Маши начался раздирающей головной болью. Она снова не выспалась, практически половину ночи проведя в бессмысленном лежании на кровати и томных раздумиях. Из головы никак не выходила Ретинская. Рязанова пыталась отвлечь себя соцсетями, музыкой, но ничего не получалось — она думала о женщине ежесекундно, ни на мгновение не прекращая. Маша и не понимала, что именно вызывало в её груди такой бешеный страх: то ли вдруг прекратившееся «недообщение», то ли возможное отвращение Регины Яковлевны к ней. И то, и другое позитива и надежд не внушали. В семь часов утра в комнате завибрировал будильник Вари — она вставала за час до положенного времени, потому что не изменяла пробежкам и растяжке. Увидев не спящую подругу, Сафронова моментально напряглась. — Ты чего? — весьма ожидаемо спросила она, попутно собираясь в ванную. — Не могу уснуть, — уставшим и осипшим голосом отозвалась Маша. — И ты всю ночь не спала? — Спала, — Рязанова отвернулась к стене, давая понять, что не хотела продолжать разговор. На завтраке она не сделала ничего, кроме того, что смиренно поела и поздоровалась с тренерами. Раис Рустемович видел неизменное самочувствие подчинённой, но на всякий случай уточнил у капитана команды. — Я не знаю, что происходит, — напряжённо ответила Варя, глядя на поникший силуэт подруги: Рязанова облокотилась о подоконник, безразлично наблюдая за чем-то за окном и дожидаясь остальных. — Попробую поговорить. — Посажу её, наверное, — строго произнёс тренер. Такая тревога заключалась в том, что следующая игра была назначена на десять часов утра. Противниками была Омскаяя область, заявившая себя как серьёзный и опытный оппонент. Чтобы поговорить с Машей, у Сафроновой оставалось меньше часа. Она подошла к подруге сразу после завтрака, уводя её к пустующему стадиону. — Ты сама видишь, что не так, — сказала Варя. У неё отлично вышло не перейти границу сочувствия и грубости: произнесла она это твёрдо и без допущения сомнений, но в то же время негромко и сразу же убеждая, что готова помочь. Маша шумно и протяжно выдохнула, откидывая голову назад и открывая морозу доступ к оголённой шее. — Я не понимаю, почему у меня ничё не получается. Я как будто неделю футболом занимаюсь. И мяч вообще не чувствую. И в универе ещё сказала, что лучшего бомбардира возьму. И Омск.. — Это из-за Ретинской? — бесцеремонно прервала поток её импульсивной речи Сафронова. — Да блин, — жалобно пропищала Маша, чувствуя как из-за внезапно воспоминания злости Регины её пробрало на слёзы. — Мне кажется, она меня ненавидит. — Ретинская? Тебя? Ненавидит? Ни за что в жизни не поверю. Маш, очнись. Она нормальная тётка, ну поцелуй и поцелуй — что такого? Она умная, красивая и привлекательная женщина — это нормально, что ты в неё влюблена. И она это понимает. По-любому ей просто так же стало страшно. Ты же её студентка. Я не говорю про взаимность, но... Вам просто надо это обсудить. Варя подошла к Рязановой ближе и успокаивающим жестом начала массировать её плечи. Маше от понимания, что она может довериться Сафроновой и окончательно разреветься, останавливать слёзы стало в разы труднее. — Чё я ей скажу? «Извините, что засосать пыталась?» — «Извините, что пыталась сделать это прямо в коридоре. Неправильно сочла знаки и подумала, что у Вас есть ко мне интерес не как к студенту». — Я умру, если подойду к ней. — Не умрёшь — это точно. Несмотря на щедрую порцию поддержки, к Ретинской Маша приближаться и не собиралась. Раиса Рустемовича она попросила оставить её в запасе, так что игру начинали без Рязановой. Девочки из Омской области и города Омска, облачённые в ярко-красную форму с белыми гетрами, вели себя сдержанно — не волновались, но и не выражали самоуверенности в победе. Началось всё тихо, спокойно: даже трибуны были заполнены лишь частично, обрывками. Это значительно успокаивало Рязанову, подумывающую выйти на поле. К тому же Ретинскую и её постоянную настороженность она ещё не видела, что позволяло хоть немного зафиксировать внимание на матче. Видимо, это почувствовал и тренер: приблизительно на пятидесятой минуте он выпустил Машу в поле вместо Леры. Первое время всё действительно шло довольно неплохо: Рязанова не пыталась проявиться с помощью дриблинга и проводила хорошие передачи; пару раз даже ударила по воротам. Раис Рустемович почти забыл о её недавней рассеянности и подумывал наставить Маше обводку. Однако все эти представления с прахом разрушились, стоило в поле зрения Рязановой появиться Ретинской. Маша тут же потеряла мяч, излишне пристально и долго смотря на продвигающийся к трибунам силуэт. Регина на это никак не отреагировала, опустившись на кресло и увлёкшись ходом игры. — Всё, наигралась, блять, — выкрикнул Раис Рустемович, заметив, что Маша снова поплыла. Через полминуты она снова сидела в составе запасных. На семьдесят третьей минуте противники открыли счёт: чужой центрофорвард, получив высокий пас от правого инсайда, успешно ударил мяч головой. Особенностью Новосибирской области было слишком громкое празднование голов. Пока они обнимались и синхронно что-то вопили, «Авангард» принёс мяч на центр и приготовился к возобновлению игры. Рязанова видела, как постепенно начинала злиться даже Варя — хотя для неё это было совсем не свойственно. Сафронова в основном оставалась образцом сдержанности и уравновешенности. В то время как Маша ощущала виноватой во всём себя, Варя была недовольна и самой собой: из-за плохого настроя команды и тренера, у неё тоже не оканчивались хотя бы относительным успехом некоторые моменты. Дриблинг всегда был её сильной стороной — но не в этот раз. Матч окончился со счётом один-ноль. Омск заслуженно забрал три очка, а Свердловская область завалилась в раздевалку в совершенном унынии. Варя с основной массой команды не слилась — предупредив тренера, она уверенным быстрым шагом направилась к Ретинской. — Регина Яковлевна, пойдёмте со мной, пожалуйста, — прерывисто произнесла она, не обращая внимания на учащённое дыхание и прилипшую от пота к телу футболку. — Что случилось? — бдительно произнесла Ретинская, торопливо следуя за студенткой. Регине ужасно не нравились подозрения, что это событие могло быть связано с Машей — она даже подумывала сначала узнать намерения Вари, а уже затем действовать. — Я просто хочу с Вами поговорить. Сафронова вывела преподавательницу на улицу, предварительно небрежно нацепив на себя куртку. Она отвела женщину к одной из пустых беседок, и сама не поняла, зачем, потому что сидеть не собиралась — как и Ретинская. — Это по поводу Маши, — подтвердила чужие предположения Сафронова, с непоколебимым упорством глядя прямиком в глаза Регины. — Я всё знаю и не хочу в это лезть, но у меня не остаётся выбора. Скажите что-нибудь Маше — и желательно в более мягкой форме. Она боится не того, что её чувства невзаимны, а того, что у Вас о ней сложилось... Плохое впечатление. Поговорите до начала следующего тура. Я очень надеюсь на Вашу адекватность и понимание. Возможно, Ваш с ней разговор поможет нам в турнире. Заранее спасибо. Слышать ответ Варя не хотела, так что сразу развернулась и ушла переодеваться. *** На следующее утро после окончания третьего тура команды разъехались по домам. Четвёртый тур был назначен через неделю. Ещё как минимум два дня Маша провела полностью погружённая в свой выдуманный печальный мир, главной страстью которого являлась её собственная вина за проигранный матч. После Сафронова насильственно вытащила её оттуда: убедила подругу, что шанс выиграть золото ещё есть и отчаиваться окончательно не стоит. Скупые несколько дней в университете Рязанова провела уже на знакомых нервах: она снова носилась по зданию, пытаясь успеть всё и сразу. Подойти к Ретинской она не осмелилась — а женщина, в свою очередь, упорно продолжала делать вид, что всё идёт по плану. Варе это чрезвычайно не нравилось, но подталкивать к разговору с подругой взрослую женщину дважды она не решалась. Поэтому всё громко и буйно плыло по течению, пока корабли Регины и Маши, наконец, не столкнулись. Куратор Рязановой, добродушная тётка в возрасте с типичным советским именем Нина Васильевна, любила Машу с каким-то особенным нежным трепетом — как любила бы её бабушка. Из года в год она помогала Маше справляться с закрытием долгов, с пониманием относясь к её одержимости спортом и регулярными тренировками. Поэтому и сейчас узнав о накопившейся куче долгов Маши у Ретинской, Нина Васильевна отправилась к коллеге сама. Уговорить женщину удалось быстро и легко — потому что другой возможности разобраться с Рязановой попросту бы не возникло. Уже на следующий вечер, смиренно отсидев все пары, Маша стояла возле кабинета Ретинской и нетерпеливо дожидалась Варю. Подруга довольно легко согласилась составить ей компанию, убеждённая, что своим присутствием хоть немного утихомирит волнение Маши. Но в самый последний момент она, пылко, виновато и сердечно извиняясь, написала, что не сможет прийти — появились неотложные дела в помощи родителям. Встревоженная Рязанова не стала докапываться до детальной правды. Сафронова же, хоть и чувствовала себя не лучше всех, понимала, что такая ложь необходима для разговора. Маша разочарованно рассекла рукой воздух и, решив, будь что будет, осторожно постучалась. Регина Яковлевна непроизвольно выпрямила спину и поправила волосы, краем глаза увидев пришедшую фигуру. Неизменная чёрная юбка почти в пол, вальяжно огибающая бёдра, и тёмная блузка с закатанными рукавами смотрелись на ней, как прежде, очень эпатажно, одновременно соединяя и стиль, и профессиональную строгость. Маше стало основательно неловко: она всё интенсивнее и беспокойнее терзала рукава серого худи и поправляла капюшон. Кроссовки вдруг показались на несколько размеров маленькими, а рюкзак за спиной вмиг наполнился кирпичами — именно так Рязанова ощутила возбуждение, ощутив на себе пристальный взгляд Ретинской. — А, да, я помню, — непонятно кому сказала женщина. — Проходи. Сама Регина чувствовала себя так, словно ходила по очень тонкому канату на высоте более тысячи метров. Она заранее продумала все свои слова и действия перед приходом Маши — но увидев это бледное, впалое лицо со светящимися от страха глазами, Ретинская в один миг всё забыла. Ей перехотелось бегать от Маши, мучить её неизвестностью и ловить этот встревоженный взгляд на футбольных матчах. И Регина не понимала — действительно ли переживала за состояние студентки или просто желала снять с себя груз вины. Тем не менее, словно случайно проходя мимо двери, она схватила за ручку и провернула ключ. Резкий отчётливый звук заставил Рязанову вскинуть испуганные глаза. И глаза эти с каждым шагом Ретинской наполнялись невероятным ужасом и тоской. А когда Регина оказалась напротив, не смогла посмотреть на неё в ответ. — Маша, — такую мягкость в голосе Ретинской Рязанова уже успела забыть; а снова услышав, не сразу поверила, что посвящён он именно ей. Регина Яковлевна говорила тихо и торопливо; не оглядывалась и не отрывала от неё напряжённого взора. — Я понимаю, что произошедшее... Выбило нас из равновесия, но это ничего не меняет. Я не изменила отношения к тебе, и надеюсь, что точно так же ты не изменила отношение ко мне. Мы просто должны обо всём забыть, потому что по-другому нельзя. Чтобы полностью добиться внимания Рязановой, Ретинская судорожно схватила её за шею и заставила Машу воззриться на себя. — Я понимаю, что это больно и нисколько не сомневаюсь в твоих чувствах. Но в наших реалиях это невозможно. И ты должна это принять. Рязанова вдруг посмотрела на преподавательницу под другим углом: и в этом взгляде Регина — она могла поклясться — видела злость и нотку даже презрения. Это побудило её вернуть руки обратно и боязливо отшатнуться. Маша неторопливо поднялась, закинула рюкзак на одно плечо и с небрежностью и отчаянием на выдохе бросила: — Не должна. Рязанова, конечно, имела ввиду не запутанный ответ самой Ретинской на её чувства. Типичной «сильной и независимой» постоянно прогрессирующей девушкой она себя не считала, но и не думала, что для любви — настоящей любви, в которую она в силу своей неопытности и розовой пелены ещё верила — существуют какие-то непосильные преграды. В её сознании всё было до жути просто: «любишь — будь рядом»; Регина же смотрела на вещи через призму реальности: цепкое внимание окружающих, мнение семьи, суровые законы и социальное неравенство. Они были двумя совершенно разными планетами. И Ретинская очень надеялась, что после этого внезапного столкновения в виде соревнований они не срастутся, а просто отлетят друг от друга подальше. Но как же ей этого не хотелось. Регина, держа руки, согнутые в локтях, перед грудью, попыталась их развести и дёрнуть плечом. Вышло что-то неловко-зажатое. Через секунду Маша прильнула мокрыми ресницами к её натянутой шее, а руками окутала живот. У Ретинской не осталось выбора: даже если бы она захотела и применила все силы, оттолкнуть Рязанову не смогла бы — слишком крепко она её обмотала. Поэтому Ретинская запустила свои пальцы в чужие распущенные волосы, размеренными движениями стараясь успокоить. — Я так боялась, — тихо призналась Маша, не удерживая скромный, всё ещё испуганный плач. — Чего ты боялась? Меня, что ли? — в тон Рязановой прошептала Регина. Она ненавидела себя за этот чересчур мягкий, располагающий шёпот и заботливые поглаживания по натруженному телу Маши. Но в то же время она задыхалась от нежности, чувствуя, как внутри буйными волнами капризничает желание никогда его не отпускать. Рязанова сейчас предстала как дрожащий и до жути напуганный реалиями мира зверёк, который всё время после случая с поцелуем отчаянно искал тепло. И нашёл — но заполучить его навсегда не сможет. Вместо ответа Маша разрыдалась ещё сильнее и как могла плотнее прижалась к Ретинской. *** Чем ближе к Сафроновой приближалось начало четвёртого тура, тем сильнее у неё разгоралось желание играть. Каждый день, воздерживаясь от тренировок и просто наблюдая за играми дворовых ребят, Варя ощущала, как кровь внутри неё наполнялась практически ненормальной одержимостью выиграть Новосибирскую область. Именно ей были предстоящие соперники для Екатеринбурга. Сафронова всё ещё помнила заинтриговавшую незнакомку с внешностью актрисы и таким надменным взглядом, словно она всего лишь за одну церемонию забрала целых три Оскара. Варе становилось даже жутко от собственных мыслей, бешеной вереницей крутящихся в голове двадцать четыре на семь: она подумывала, что и вправду была одержима желанием разгромить Новосибирскую область, а вместе с этим и увидеть на лице «актрисы» какую-нибудь негативную эмоцию. Реальность предшествовала этой жажде: настрой команды нисколько не упал, все до сих пор были готовы сражаться и, во что бы то ни стало, идти к золоту; никаких проблем с транспортировкой или размещением участников в лагере не возникало; и, конечно, то, что радовало и подначивало Сафронову сильнее всего — это изменившееся настроение Маши. Варя попросту не могла сомневаться в победе «Авангарда» и допускать страх позора при выходе на поле; глядя на заряженную Рязанову, она снова ощущала родной и долгожданный закал. Энергия силы и уверенности так и хлестала из стойкой и авторитетной натуры Сафроновой, — и это, наверное, от неё, как от капитана, машинально распространялось и на других игроков. Вечерами Варя с Машей выходили на стадион неподалёку от университета, делая упражнения на контроль мяча, удары, передачи и комбинации. Сафронова всеми силами старалась помочь подруге с учебными заданиями, чтобы на что-то помимо футбола она обращала минимум своего внимания. Так что на четвёртый тур, проходящий в лагере «Юность» в Пермском крае, они уезжали с чистой совестью. Ехать решили на поезде, но до железнодорожного вокзала добрались так же на общем автобусе. В отличие от прошлого раза, Ретинской это небольшое расстояние запомнилось намного дольше: Рязанова, как только заняла место, договорилась с водителем и подключилась к музыкальным колонкам. По счастливым лицам девушек из команды Регина поняла, что в этом нет ничего нового и странного; тренера же приняли нейтральные позиции, иногда делая замечания или закидывая какую-нибудь шутку. Ретинская попыталась влиться в эту же роль. Елене Николаевне, однако, такое веселье было очень даже по душе. Не обделённая вниманием студенток, женщина вела активный разговор, то и дело посмеиваясь или заставляя смеяться других. Глядя на её жизнерадостное лицо, забавно скрученное от смеха, Регина не могла понять, как всегда можно оставаться такой оптимистичной и открытой. Для Ретинской это было что-то нереальное, запредельное; или, по крайней мере, точно уж не касающееся её. Почти на половине пути её голова началась трещать от громкой музыки, неустанных чужих восклицаний и неудобной позы. Так что оказавшись на вокзале, неимоверно обрадовалась. — Как у Вас дела? — нарочито ласковым тоном проворковала Маша, выравнивая свой шаг с Региной. Было ясно, что спросила он не от большого интереса услышать ответ, а просто хотела ощутить на себе внимание Ретинской — и она его получила. — К передвижной вечеринке я не была готова, — с лёгкой усмешкой произнесла женщина. В следующую секунду она отпустила ручку своего маленького чемодана, чтобы застегнуть воротник Рязановой и спасти её шею от жестоко ветра. — Вот как-нибудь заболеешь, все шапки и шарфы полюбишь. — Кто знает, — с неуместной счастливой улыбкой от заботливого жеста преподавательницы сказала Маша. Впрочем, стоило им прекратить разговор и отойти друг от друга, как Рязанова снова расстегнула надоедливый замок на куртке. Но совсем скоро суровый, недовольный взгляд Ретинской побудил ей снова закрыть шею и вдобавок надеть капюшон. *** Лагерь «Юность» Пермского края в несколько раз уступал в эффективности и удобстве Новосибирскому «Олимпийцу». Ванная комната и туалет здесь были общими и разделялись жителями как минимум трёх комнат. В каждую комнату — совершенно унылую, с безвкусными обоями и постельным бельем — вмещалось по пять или шесть человек. Рязанова поселилась с девочками, с которыми перед сном можно было здорово провести время под музыку и танцы. Зато в столовой блюда подавали отменные. С Машей, с наслаждением уплетающей картофельное пюре с чем-то мясным (названия она не знала), в её убеждениях, что еда заполняет все недостатки лагеря, согласились все. Как только команда прибыла в лагерь, Варю не отпускало нервное вожделение увидеть так прочно запомнившуюся фигуру: она постоянно оглядывалась, ища смутно-знакомые лица девочек из Новосибирской области и одно, поистине необходимое. Предположение, что «актрисы» могло попросту не быть на этом туре, Сафронову здорово выводило. — Кого потеряла? — отбирая у подруги нетронутый ломтик хлеба, спросила Маша. Очевидно, что долго смотрящая в толпу у выхода Варя, вызывала вопросы. — Мозги твои ищу, — лениво ответила Сафронова, усмехаясь на недовольное выражение Рязановой. — Не надо их искать, они на месте. — В сумке в боковом кармашке? — не унималась Варя. Маша в знак мести отобрала у неё шоколадный батончик, купленный в небольшом буфете. — Как вкусно, — надеясь разозлить подругу, сладостно протянула Рязанова и сильнее прежнего зашелестела обёрткой, когда голова Сафроновой вновь повернулась назад. — Да ешь сколько влезет, — равнодушно отозвалась Варя. Теперь, когда она, наконец, нашла долгожданную цель, разговор с подругой её почти не привлекал. Не задержать любопытный взгляд на «актрисе» было невозможно. Вместе с идеально прямой осанкой и гордым лицом она совмещала в себе простоту и в тоже время изыск, присущий обычно каким-то важным людям: тёмными волосами были уложены до ужаса вычурно, а их блеск сиял даже издалека; в свитере приятного зелёного оттенка, длинной серой юбке и белых кроссовках заключалась лёгкость, узнать которую мог совершенно любой. Варе захотелось как можно быстрее поймать этот по изящному чопорный и в то же время самолюбивый, немного даже тщеславный и пренебрежительный взгляд. А ещё у неё возникло огромное горячее желание узнать имя незнакомки. — Ты агент ФБР под прикрытием или что? — нетерпеливо воскликнула Маша, дёргая Сафронову за плечо. — Либо ты мне покупаешь вторую шоколадку, либо доедаешь и идёшь в комнату одна. — А ты сотрудник ФСИН под прикрытием! — в тон ей произнесла Варя. — Пошли, пошли.