Большая тайна Лили

Я даже не сразу поняла, что дышу. Сначала было только ощущение, что меня вывернуло наизнанку, высушило, выжгло — и обратно запихнули в тело, которое не совсем моё. Голова гудела так, будто внутри маршировал школьный оркестр, перепутавший все ноты. Звук вернулся раньше зрения. Гул голосов. Много. Сотни. Крики, смех, звон посуды, шуршание одежды. Кто-то громко спорит о чьём-то идиотском фокусе, кто-то жалуется на домашку, кто-то ржёт так, что захлёбывается. Пахнет жареным, хлебом, тыквенным соком, приправами. Не гарью. Не кровью. Не смертью. Я открыла глаза и на мгновение решила, что это очередная посмертная шутка. Большой зал. Тот самый. Потолок — не растрескавшееся небо войны, а нормальное, зачарованное «под погоду»: светло, облака, полоска солнца. Длинные столы. Гриффиндорский, Слизеринский, Пуффендуй, Когтевран. Люди. Столько живых людей, что глаз цепляется за каждое лицо и не верит. Я сижу. На скамье. За столом. Передо мной — тарелка, вилка, кусок хлеба, разрезанный пополам. Рядом — котёлок с тушёными овощами, тарелка с курицей. Моя рука лежит на столе. Другая сжимает вилку так, будто это палочка, а я собираюсь кого-то убить. В голову ударила волна. Какафония — это мягко сказано. Это была свалка жизней. С одной стороны — я, Лили Эванс, шестнадцать лет. Я знаю этот зал. Я знаю этот запах. Знаю, что через пару минут Поттер в очередной раз что-то выкрикнет через стол, а Сириус поддержит. Знаю, что у меня впереди эссе по Зельям, а у Петуньи дома очередной «прекрасный кавалер». С другой — я, Лили, умершая в Годриковой и проснувшаяся в теле Джинни Уизли. С дневником, Турниром Трёх Волшебников, войной, Орденом, Лордом, Альбусом, кровью на своих руках. С Северусом, который вечерами падал мне на колени, и последним его взглядом в лодочном домике, когда я держала его окровавленную голову у себя на руках. С третьей — кусками мелькает жизнь Джинни: квиддич, братья, Фред и Джордж, запах «Норы», Рон, Отряд Дамблдора, битва, Беллатриса, Молли, «не трогай мою дочь». Все эти три линии не пытались выстроиться в ряд. Они шли одновременно, нахлёстывая друг на друга. Я моргнула — и на секунду увидела зал после битвы, с телами на полу. Моргнула ещё — и всё стало чистым, светлым, живым. Я дёрнула плечом, потому что на мгновение ощутила тяжесть чьей-то головы у себя на коленях. Инстинктом потянулась погладить волосы — и ударилась пальцами о стол. — Эванс, ты в порядке? — где-то справа раздался голос. Я дёрнулась. Повернула голову. Рядом сидела Мэри. Живая, смеющаяся, с полными румянными щёками. Та самая, которую в той жизни уже давно нет. Она смотрела на меня с лёгкой тревогой. — Ты побледнела, — добавила она. — Как привидение увидела. Я только что увидела весь собственный некролог, хотелось сказать. Вместо этого я выдавила: — Всё нормально. Просто… голова закружилась. Голос прозвучал выше, звонче, чем я привыкла. Без хрипотцы, без усталости. Я чуть не вздрогнула от своего же тембра. Я опустила взгляд вниз. Руки. Не детские, но и не те, к которым я привыкла в последние годы. Запястья тоньше, пальцы длиннее, кожа светлее. Ни шрамов от недосыпа, ни прожилок войны. Только тоненький браслетик и чернильное пятно у основания большого пальца. Я схватилась за грудь. Там, где в другой жизни жили шрам, пропитанный Гарриными криками, и тупая постоянная боль. Тишина. Сердце стучало. Ровно. Слишком молодо. Гул зала усилился. Кто-то вскочил на скамью, что-то крикнул. Где-то хлопнули по столу, полетел смех. Ложки звякали о тарелки. Запахи еды ударяли в нос так ярко, что стало почти тошно. После пороха и крови обычная еда казалась неправдой. В голове всё ещё ломало. Фразы, голоса, картинки. «Я готов веками сидеть у твоих ног…» Северус, горячая кровь у меня на руках. «Ритуал. Не забывай…» Круг на полу, кровь, слова. Темнота. И — резко — свет, грохот, студенты, запах тыквенного сока. Я вцепилась в край стола так, что костяшки побелели. — Лили, — Мэри тронула меня за локоть. — Тебя точно не отнести в лазарет? «Лазарет» триггернул воспоминания о битве. Я почти физически услышала стоны, увидела лежащих в ряд телами. Моргнула — перед глазами вместо этого обычные, целые, живые однокурсники. Я глубоко вдохнула. Спокойно. Ты жива. Ты здесь. Где «здесь» — разберёмся по ходу. — Не надо, — выдохнула я. — Просто… немного шумно. Это было мягко сказано. В голове стоял такой ор, что хотелось завыть. Но постепенно сквозь эту какофонию начали вырисовываться отдельные ноты. Столовая — значит, учёба ещё идёт. Войны нет. Ни баннеров с черепами, ни Метки в небе. Где-то впереди, за столом, заливисто смеётся Сириус — и у меня внутри всё сжимается, потому что в той жизни он уже много лет как за завесой. Дальше — голос Джеймса. Лёгкий, нахальный, чуть хрипловатый. В него подобное «ты будешь убивать» ещё не воткнули, он даже не знает, насколько близко ходит к краю. Я осторожно, как будто боялась выдать себя, подняла глаза к преподавательскому столу. Там сидел Дамблдор. Живой. Синий колпак на голове, дурацкий, блестящий, и он довольный. Рядом — молодая Макгонагалл. С прямой спиной, холодным взглядом, но в этом взгляде пока нет того давления, которым она потом держала Хогвартс во время оккупации. Северуса там не было. И это было логично, если нам действительно… шестнадцать. Он должен быть в другом месте. Я медленно повернула голову к столу Слизерина. Сначала увидела толпу — зелёные галстуки, белые рубашки, хмурые, самодовольные, нервные лица. Смех. Перешёптывания. Кто-то кидает что-то кому-то в тарелку, кто-то закатывает глаза. А потом взгляд наткнулся на него. Северус, что совсем юный. Тонкий до прозрачности, с теми же чёрными волосами, чуть сальными, падающими на лицо. С носом, который он ещё не научился держать «как оружие», пока он просто часть его. Взгляд — острый, настороженный. Его собственная тарелка почти нетронута. Рядом шипят какие-то слизеринцы, но он не втянут — он в своём привычном одиночестве посреди толпы. И в этот момент две ленты внутри меня столкнулись лоб в лоб. Одна показывала его здесь: шестнадцатилетний, злой, закрытый, ещё до Метки, ещё до Орденов и войн. Другая — там: взрослый, сгоревший, с головой у меня на коленях, целующий мою кожу и шепчущий, что готов век просидеть у моих ног. И ещё — тот, в лодочном домике, с разорванной шеей и кровью на губах. Я почувствовала, как мир качнулся. Он поднял глаза. Просто так, по привычке скользнул взглядом по залу. И наткнулся на меня. На секунду время реально замерло. Для всех остальных это был обычный момент: один из сотен взглядов через зал. Для меня — удар в солнечное сплетение. В его глазах мелькнуло лёгкое раздражение: опять смотрит эта рыжая гриффиндорка. И… ничего. Ни узнавания. Ни боли. Ни того, к чему я привыкла. Но я-то знала больше. Я помнила, как эти глаза смотрели на меня в подземельях, когда он называл меня по имени, не стыдясь больше, как держали на краю, когда мир разваливался, как закрывались, когда змеиный клык рвал ему горло. Мой желудок сжался. Я вцепилась в край стола, чтобы не встать и не побежать к нему прямо сейчас, через весь зал, через годы, через все наши ошибки. Ритуал точно сработал. Ведь мы с ним живы, снова молоды. Мы снова здесь. И теперь вопрос только в одном: что я сделаю с этим вторым шансом — и выберу ли в этот раз его не только как друга. А самое важное, позволит ли он мне это, после всего что между нами было. Я уже почти решила, что ритуал, мягко говоря, пошёл лесом. Ну да, я проснулась. Да, зал, еда, шестнадцать лет, Поттер живой, Сириус живой, Северус там, за слизеринским столом, молодой и злой. Но внутри меня всё равно сидело мерзкое ощущение: это только я. Только мои воспоминания. Только моя голова, в которой теперь три жизни на тесной кухне. А он… Он сидел там, ел свой чёртов суп, слушал шипение однокурсников и даже не вздрогнул. Ни единой трещины в маске. Ни намёка на того, кто готов был веками валяться у моих ног. От этого было хуже всего. В груди поднялась знакомая тупая боль — та, что появляется, когда ты тихо теряешь что-то очень важное и не можешь даже устроить истерику, потому что вокруг сотня свидетелей и ты формально «в порядке». Я, видимо, слишком долго таращилась в одну точку. Кто-то ткнул меня в плечо локтем. — Эй, Лил, — раздался сбоку голос. Джеймс. Конечно. — Ты сегодня вообще с нами или всё, улетела в стратосферу? Я моргнула. Повернулась к нему. Глаза у него смешливые, волосы — как всегда, в разные стороны. Он что-то увлечённо треплет про матч, про то, как они разнесут Слизерин, про то, что «ты же придёшь болеть, Лили, да?». Я слышала только половину слов. Другую половину забивал на фоне собственный мыслительный ор. Неужели только я вернулась? Только мои воспоминания? А тот Северус… этот, взрослый, упрямый, который столько ночей провёл у меня на коленях… он остался там, под гнилым полом лодочного домика? — Ты бледная, — Джеймс нахмурился, наклоняясь ближе. — Тебя точно не стошнит прямо на мой бутерброд? — М? Всё нормально, — я отмахнулась, но рука вышла какая-то деревянная. — Просто… переела. Он явно хотел ещё что-то сказать, но я уже уткнулась взглядом в стол, лишь бы не смотреть ни на него, ни на слизеринский стол, ни на Дамблдора, ни вообще ни на кого. Внутри всё кипело. Тело молодое, кровь горячая, магия под кожей шевелится, как живое. А в груди — пустота. И странное, жгучее: а вдруг ритуал вытащил только меня? Вдруг все эти книги, круги, руны, кровь — всё это сработало наполовину? Я — здесь. Он — там. И тогда это не второй шанс. Это очередное «ты выжила, а тот, кто тебе нужен, нет». — Лили, — Джеймс снова тронул меня за плечо, настойчивее. — Серьёзно, ты… — Джеймс, отстань, — выдохнула я, вставая из-за стола, даже не глядя в его сторону. — Мне нужен свежий воздух. Сейчас не до… И не успела договорить. Потому что в следующую секунду кто-то другой схватил меня за плечо и рванул на себя. Не за край мантии, не за рукав — именно за плечо, пальцами, сильно, до хруста в суставах. Резко, почти грубо, развернул к себе. Я не успела ни моргнуть, ни вдохнуть. Мои легкие сжались, а тело на мгновение обмякло от неожиданности. Всё, что я почувствовала — это чьи-то губы на своих. Не аккуратный поцелуй «ой, извини, я случайно». Не неуклюжая попытка подростка. Это был шторм. Сила с которой требовали считаться. Вкус тёмного чая и чего-то горького, пряного, знакомого до слёз. Словно меня снова выдернули из реальности и кинули прямо в тот момент, где кровь, шаль, подземелья. Его рука скользнула с моего плеча на шею, большие пальцы грубо провели по линии челюсти, заставив запрокинуть голову, открывая больший доступ. Чей-то язык — его язык — уверенно, резко прорвался мне в рот, не спрашивая разрешения, но и не ломая — зная, куда можно, куда нельзя. Как будто эти губы уже сотни раз меня целовали. Его вторую руку я почувствовала на своей талии, ладонь легла на поясницу, прижимая так плотно, что сквозь ткани мантии и одежды я ощутила каждый палец, каждый сустав. Жар, исходящий от него, прожигал насквозь. Гул зала оборвался. Гробовая тишина. Я слышала только собственное сердце, которое лупило в рёбра, и его прерывистое, сдавленное дыхание. Поцелуй был жадный, нервный, срывающийся. Не красивый — настоящий. Голодный. Как будто человек столько времени держал себя в ежовых рукавицах, что когда наконец отпустил, уже не мог остановиться. Его губы то отнимались на миллиметр, чтобы с новым вздохом, новым стоном снова захватить мои, то погружались в медленную, глубокую муку, полную памяти о всех потерянных ночах. Я чувствовала, как напряжены мышцы его спины под моими ладонями (когда я успела их туда закинуть?), как бьется его сердце в унисон с моим — бешено, отчаянно. У меня глаза были распахнуты. И я увидела его. В упор. Совсем близко. Его волосы, те же самые — чёрные, падают на лицо. Его нос. Его ресницы. Тот же шрам у переносицы, совсем маленький. Лицо — да, юное, шестнадцатилетнее. Линия челюсти ещё не такая резкая, щеки не так выточены временем. Но глаза. Глаза были его. Не шестнадцатилетнего слизеринского парня, который ещё только учится ненавидеть весь мир. Мои. Взрослого. Уставшего. Того, что сидел у моих ног, шептал «я готов веками» и умирал у меня на руках в лодочном домике. Глаза человека, который уже видел свою смерть. Который помнит, как змея рвёт ему горло. Который помнит мои пальцы в своих волосах. Который сейчас целует меня так, будто боится, что стоит отвести губы — и всё это окажется очередным грёбаным сном. Я застыла, как идиотка, на долю секунды. А потом мозг догнал тело. «Северус». Я не успела сказать это вслух — он сам чуть отстранился отступая на шаг, но всё ещё держа мои плечи, дыша тяжело, как после забега. Его лоб уперся в мой, между нами висела напряженная, влажная от дыхания нить интимности. Его рука всё ещё сжимала меня, пальцы почти впивались через мантию, не отпуская. Я чувствовала, как дрожат его пальцы на моей талии — мелкая, предательская дрожь, которую никто, кроме меня, не видел. В зале — ни звука. Где-то в стороне кто-то уронил вилку, она звякнула о тарелку. Кто-то закашлялся. Кто-то шепнул «да ну на хрен». Где-то справа, на периферии, я видела перекошенное лицо Джеймса. Где-то слева — круглые глаза пол-Гриффиндора и пол-Слизерина. Но весь мой мир сейчас поместился в этих чёрных глазах, которые смотрели на меня так, будто я — единственная вещь, удерживающая его в этом времени. — Получилось, — прохрипел он. Голос срывался на хрип, колеблясь между юношеским и тем, низким, что я помнила. — Всё-таки… получилось. И тут до меня дошло. Ритуал не просто сработал. Он был здесь. В этом теле, набитом его болью, памятью и той самой любовью, что он пронёс через смерть. И он только что целовал меня посреди чёртова Большого зала при всём честном народе — так, как в той жизни никогда не осмеливался. Потому что второй шанс — не время для осторожности. Я наивно полагала, что на этом цирк и закончится. Но видимо, если ты швыряешь в Вселенную кровавый ритуал, она в ответ запускает тебе полномасштабное безумие с оркестром. Я всё ещё стояла в ступоре, губы горели, а Северус уже снова наклонинулся ко мне. В его глазах полыхало то самое отчаяние, которое я видела у ветеранов на передовой — когда терять уже нечего. Он не оглянулся ни на кого. Просто поддался вперёд, вцепился руками мне в лицо — так, будто боялся, что я рассыплюсь — и снова поцеловал. Глубоко. Отчаянно. Ни тени сомнения. Ни мысли о «приличиях». Словно говорил: «Ты жива. Я жив. И я тебя не отпущу». Гул в Зале рухнул в абсолютную тишину. Я физически ощутила, как застыли четыре стола. Как замолкли ложки, как у кого-то в горле застрял возглас. Весь Хогвартс смотрел, как Северус Снейп, слизеринский одиночка, прилюдно выжигает поцелуем Лили Эванс. И я… чёрт возьми, я ответила. Потому что это были мои губы, моё тело, моя память о том, как он истекал кровью у меня на руках. Мои пальцы вцепились в ворот его мантии, притягивая ближе. Он вздрогнул, будто от удара током, и на миг его поцелуй стал ещё жаднее. На этом моменте вселенная решила, что с неё хватит. Меня рванули назад так резко, что я чуть не прикусила язык. — Ты совсем охренел, Снейп! — проревел Джеймс прямо у меня над ухом. Едва он это выкрикнул, как Сириус, будто тень, сорвался с места и оттащил Северуса за ворот. Тот отшатнулся, глаза затуманились на секунду, будто он возвращался из далёкого путешествия. И тут кулак Джеймса врезал ему в челюсть. Глухой, сочный удар. Голова Северуса дёрнулась, он отлетел на скамью, тяжело рухнув на сиденье. Из разбитой губы тут же выступила алая полоска. Он провёл по ней пальцами, взглянул на кровь и… криво усмехнулся. Знакомо, зло. — Ещё раз тронешь её — сломаю тебе всё, что сгибается, — Поттер тяжело дышал, его очки съехали на кончик носа. — О, Поттер, — сипло выдохнул Северус, сплёвывая кровь на каменный пол. — Всегда полагаешься на грубую силу. Предсказуемо. В этот миг зал взорвался. — Обалдеть! — Снейп и Эванс! — Поттер вдарил ему! — Драка! Быстрее, смотри! Кто-то уже хватал палочки, кто-то кричал о ставках, но голос, перекрывший весь гам, заставил всех замереть. — МИСТЕР ПОТТЕР! — Макгонагалл поднялась со своего места, будто грозовая туча. Её взгляд был острее лезвия. — МИСТЕР СНЕЙП! — подхватил Слагхорн, выглядевший так, словно на его глазах одновременно случилось величайшее чудо и непоправимая трагедия. Дамблдор тоже поднялся, его взгляд скользнул поверх очков, заставляя самых шумных съёжиться. Питер, уже перегнувшийся через стол с диким желанием помочь друзья, был грубо оттащен Ремусом обратно на скамью. — Сядь, — прошипел Лупин, — или тебя вышвырнут вместе с ними. Я видела всё это краем глаза. Вся моя разумная часть кричала: «Лили, стой, тебя сейчас отшлепают взглядом, отнимут очки и отправят в детсад». Но та часть, что помнила вкус его смерти, смотрела только на него. Северус сидел на скамье. Не пытался вскочить. Не рвался в бой. Не прятал взгляд. Он сидел, упершись ладонями в сиденье, мантия съехала, на губе алела кровь. И он смотрел на меня. Снизу вверх. И в его взгляде читалось всё, чего я боялась больше всего. «Ну же, — говорили его глаза. — Развернись. Скажи, что это ошибка. Что я напугал. Что всё как всегда: Поттер — герой, а Снейп — грязное пятно на полу». Он просто ждал. Ждал приговора. Джеймс всё ещё стоял рядом, дыша как загнанный зверь. — Лили, отойди от него, — он не смотрел на меня. — Ты вообще понимаешь, что он… — Мистер Поттер, ещё одно слово — и вы будете переписывать устав школы до самого Рождества, — ледяным тоном сказала Макгонагалл, подходя ближе. — Что здесь происходит? — Он напал на неё! — выпалил Джеймс. — Напал, — Слагхорн сокрушённо покачал головой. — Северус, мой мальчик, скажи, что ты хотя бы пригласил её на сливочное пиво? Я почти не слышала их. Кровь гудела в ушах. В груди снова стоял тот самый выбор, знакомый до тошноты. «Две дороги, Лили. И ты знаешь, куда ведёт каждая». Я шагнула вперёд. Джеймс протянул руку, чтобы остановить. — Лили, не надо, он… — Отстань, Джеймс, — сказала я тихо, но так, чтобы было слышно. — Это моё дело. Он замер, смотря на меня с болью и непониманием. — Ты… что, серьёзно? — прошептал он. — Ты выбираешь его? Северус напрягся. Я видела, как сжались его плечи, как потемнел взгляд. Он снова ждал. Приговора. Я могла бы отступить. Сделать вид, что всё не так. Сыграть в игру и отойти в сторону, к своему безопасному будущему. Но я уже видела, к чему ведёт «безопасность». К зелёному свету и могиле у озера. Мы эту дорогу уже проходили. Поэтому я сделала то, чего от меня не ждал никто. Развернулась к Северусу. Прошла пару шагов, а буд-то прошла через весь зал, чувствуя на себе взгляды — шокированные, злые, недоумевающие. Макгонагалл сжала губы, Слагхорн ахнул, Дамблдор наблюдал с тем же неизменным интересом. Остановилась перед скамьёй. Северус поднял на меня глаза. Взгляд снизу вверх, полный вызова и готовности к удару. На губе — кровь. На скуле — зарождающийся синяк. И в каждом мускуле — ожидание отвержения. Я подняла руку. И очень осторожно, большим пальцем, стёрла кровь с его губы. Он вздрогнул, будто от прикосновения к раскалённому металлу. — Больно? — тихо спросила я. — Привык, — он криво усмехнулся, но в глазах вспыхнула искра — крошечная, почти неуловимая надежда. За спиной послышались шушуканья. — Лили, что ты делаешь… — Эванс и Снейп? Не может быть… — Ставлю десять галлеонов, что её зачаровали… Мне было уже всё равно. Я наклонилась чуть ближе, чтобы быть с ним на одном уровне. — Слушай внимательно, — сказала я так, чтобы слышал только он. — Один раз я уже не выбрала тебя. И видишь, чем это кончилось? Он замер, и в его глазах мелькнуло осознание. — В этот раз я не наступлю на те же грабли, — закончила я. И прежде, чем он успел что-то сказать, я поцеловала его снова. На этот раз нежно. Не как шторм, а как обещание. Не «я срываюсь с цепи», а «я здесь, и я с тобой». Его губы дрогнули — от боли или от неверия, — но через миг он ответил. Осторожно, но с той же самой, знакомой до слёз глубиной. В зале повисла гробовая тишина. — Мисс Эванс… — начала Макгонагалл, но голос её дрогнул. — О, боже мой… — прошептал Слагхорн. — Ну что ж… — раздался писклявый голос Флитвика. — Это, несомненно, весьма… страстное проявление эмоций… Джеймс молчал. Я не видела его лица, но чувствовала взгляд, впивающийся мне в спину. Это будет долгий, болезненный разговор. Но он — живой. Он не призрак с перерезанным горлом. Ему я смогу всё объяснить. Когда-нибудь. Сейчас же было важно только одно. Я оторвалась от поцелуя, оставаясь совсем близко. Северус всё ещё сидел ниже меня, разбитый, но его взгляд изменился. В нём уже не было ожидания удара, а лишь ошеломлённое: «Она и правда выбрала. Что, чёрт возьми, мне теперь с этим делать?» Я улыбнулась. По-настоящему. — Да, Поттер, — бросила я через плечо, не оборачиваясь. — Я выбираю его. И впервые за обе жизни — ту, что закончилась кровью, и эту, только начавшуюся, — я увидела, как в глазах Северуса Снейпа смешались шок и тихое, неуместное, непобедимое счастье. И ради этого зрелища я готова была выдержать хоть сто выговоров и проиграть хоть тысячу очков для Гриффиндора. Если бы мир был справедлив, сейчас бы я гордо удалилась под восхищённые вздохи, оставив за спиной эпичный хаос. Но мы в Хогвартсе. А здесь за любой драмой всегда следует расплата — скучная, унизительная и пахнущая пылью школьных правил. И название ей — отработка. Минерва среагировала первой. Её голос прорезал гул, как лезвие. — МИСС ЭВАНС. МИСТЕР ПОТТЕР. МИСТЕР СНЕЙП. Немедленно покинуть Большой зал. Это прозвучало так, будто сама архитектура замка приказала. Толпа расступилась, как Красное море перед гневным пророком. Слышалось подавленное хихиканье, чьи-то ахнули, кто-то уже тянулся за галлеонами, чтобы заключить пари. Я почувствовала, как из Джеймса разом вышли все пары. Он всё ещё пылал, но рядом с Макгонагалл в режиме «штормовое предупреждение» даже он съёживался. Слагхорн тяжело вздохнул, отдуваясь, как тюлень на берегу, и нервно утирая лоб платочком. — Ох, да-да, несомненно… Обсудим это в более… камерной обстановке. Дамблдор лишь мягко вздохнул и усаживался обратно, с видом человека, который только что досмотрел первый акт весьма занятного спектакля. Нас вытолкали в коридор. Двери с грохотом захлопнулись, отсекая гул голосов. Макгонагалл скрестила руки на груди. Её взгляд мог бы заморозить феникса. — Я не знаю, с чего начать, — начала она, и каждый слог звенел, как осколок льда. — Драка. Публичная… — она на мгновение запнулась, бросая взгляд на меня и Северуса, — демонстрация неуместной фамильярности. Нарушение порядка. — Он первый начал, — сипло проворчал Северус, вытирая окровавленную губу. — А вы — первый решили, что Большой зал — подходящее место для ваших… эмоциональных экспериментов, — парировала Минерва. — Хогвартс — не сцена для вашего личного мелодраматического театра. Она резко повернулась к Слагхорну: — Профессор, я полагаю, Слизерин также понесёт ответственность? Слагхорн вздохнул так, будто его заставили пить уксус. Он смотрел на Северуса не с гневом, а с глубокой личной обидой, будто тот испортил ему лучший бренди. — Северус, мальчик мой… — протянул он. — Я всегда ценил пылкость, но, Мерлин! Целовать гриффиндорку при всём честном народе? Это же дурной тон! Северус лишь едва заметно дёрнул углом рта. Джеймс стоял рядом, сжав кулаки. Всё его существо источало молчаливую ярость. Это было даже страшнее, чем его обычные крики. Минерва нацелила на него свой взор: — Мистер Поттер, применение физической силы — это признак скудоумия, а не храбрости. — Он на неё набросился! — выдохнул Джеймс, не в силах сдержаться. — А вы, вместо того чтобы проявить хоть каплю здравого смысла, предпочли устроить цирк! — отрезала она. — Итак. Вердикт. Она выпрямилась, превращаясь в живое олицетворение правосудия: — По три вечера отработки. С каждого. — Но я же… — начал Джеймс. — С каждого, — отчеканила она. — Мистер Поттер — со мной. Будете переписывать и каталогизировать школьный устав. Надеюсь, правила о допустимом поведении наконец-то дойдут до вашего сознания. Она повернулась к Слагхорну: — Мистер Снейп — на вашем попечении, Гораций. Уверена, вы найдёте, чем занять его руки. Чтобы они не шастали, где не следует. Слагхорн просиял. — О, ещё бы! — воскликнул он. — Котлы после занятий второкурсников просто в ужасном состоянии! Три вечера усердной чистки — и характер закалится, и общественная польза будет. «Котлы». — Ну конечно. Я уже открыла рот, чтобы спросить «а я?», как Минерва нацелилась на меня: — Мисс Эванс. Ввиду вашей… — её глаза сузились до щелочек, — активной роли в произошедшем, вы проведёте три вечера в библиотеке, помогая мадам Пинс. Разбор и каталогизация новых поступлений. Она сделала паузу, чтобы усилить эффект. — И, — добавила она ледяным шёпотом, — никаких повторных выступлений. Я встретилась взглядом с Северусом. Библиотека? Серьёзно? После всего, что было между нами — после крови, смерти и ритуалов — нас просто раскидают по разным углам? Он будет в подземелье отскребать засохшее зелье от медных стенок, а я буду перетряхивать пыльные фолианты? Нет уж. Это не просто несправедливо. Это — невыносимо. Я сделала шаг вперёд, перекрывая собой пространство. — Профессор, — сказала я твёрдо, пока Слагхорн не увёл Северуса. — Я хочу изменить свою отработку. Бровь Макгонагалл поползла к волосам. — Это не ресторан, мисс Эванс, где вы можете выбрать блюдо из меню. — Я не выбираю, — не сдавалась я. — Я прошу назначить меня на отработку к профессору Слагхорну. Вместе с мистером Снейпом. Повисла гробовая тишина. Макгонагалл, Слагхорн и Джеймс уставились на меня как на говорящего акромантула. Взгляд Северуса говорил яснее слов: «Ты окончательно рехнулась?» — Мисс Эванс, — голос Макгонагалл стал тише и оттого ещё опаснее. — Вы хотите сказать, что вам мало того смущения, которое вы уже причинили себе и окружающим? — Знаете, а в этом есть своя логика! — неожиданно встрял Слагхорн, смотря на меня с внезапным интересом. — Они, э-э-э… — он сделал многозначительный жест между мной и Северусом, — явно нуждаются в… структурированном канале для своей… энергии. Совместный труд облагораживает! Он поднял палец: — Но предупреждаю, мисс Эванс, мы говорим исключительно о чистке котлов, а не о романтических балладах! — Меня это устраивает, — кивнула я. — Я неплохо разбираюсь в зельеварении, профессор. И, — я перевела взгляд на Макгонагалл, — считаю справедливым отрабатывать там же, где и Снейп. Мы оба участвовали в этом… — я сдержала гримасу, — инциденте. Макгонагалл изучала меня долгим, пронизывающим взглядом. Я видела, как в ней борются начальник, обязанный поддерживать порядок, и женщина, которая понимает, что развести нас по разным углам — это всё равно что подлить масла в огонь. — Три вечера, — наконец изрекла она. — Под неусыпным контролем профессора Слагхорна. Один намёк на… — она снова запнулась, подбирая цензурное слово, — неучебную активность — и я лично выделю вам персональные камеры для отработки в разных концах замка. — Поняла, — кивнула я. И это не было пустым словом. Угрозы Макгонагалл всегда были стопроцентно исполнимы. — Что до вас, мистер Поттер, — продолжила она, — ваша отработка остаётся в силе. И запомните: мисс Эванс — не трофей, не приз и не территория для мечения. В следующий раз — слова. Понятно? Джеймс мрачно бухтел что-то под нос. — Может, и я тогда… — начал он с явной надеждой в голосе. — Нет, — отрезала Макгонагалл. — Вы — за драку. Они — за нарушение общественного порядка. Мера воспитания должна соответствовать проступку. Она бросила на нас с Северусом последний оценивающий взгляд и добавила уже почти шёпотом, но так, что мурашки побежали по коже: — И постарайтесь… на этот раз не разнести друг друга в клочья. У меня перехватило дыхание. «На этот раз». Слишком точные слова для человека, который ничего не должен знать. — Постараемся, профессор, — тихо ответила я. Слагхорн, сияя, потер ладоши, разгоняя напряжённость. — Прекрасно! Итак, сегодня вечером, сразу после ужина, жду вас в подземной кладовой. Щётки, скребки, перчатки — всё предоставлю! Он подмигнул нам и прошептал так, чтобы слышали только мы: — А если уж вам так не терпится проводить время вместе, пусть хоть Хогвартс получит от этого чистые котлы. Я снова посмотрела на Северуса. Он всё ещё стоял, прислонившись к стене. Разбитая губа, сдвинутые брови, чёрные глаза, в которых читалась усталость и немой вопрос: «Ты действительно готова добровольно спуститься в моё подземное царство, чтобы скрести котлы?» Я лишь чуть улыбнулась в ответ. Что ж. После лодочного домика и укуса змеи чистка котлов вместе с ним — звучало почти как свидание. Минерва с Слагхорном всё ещё что-то горячо обсуждали, а Джеймс, буркнув «есть, профессор», поплёлся прочь, бросив на меня взгляд, в котором смешались боль и полное ебёное непонимание. Но до меня это долетало, как сквозь вату. В голове стоял гул. Гул от его поцелуя — не подросткового, а того, взрослого, с двадцатилетним стажем ненависти и тоски. Гул от приглушённого хруста, когда кулак Поттера встретился с его челюстью. И от осознания: три, ебушки-воробушки, вечера в компании котлов. И ещё одна мысль билась, как мотылёк о стекло: слишком, блять, тихо. Ни слова про очки. Ни единого «МИНУС СОРОК ГРИФФИНДОРУ!». Хогвартс, который сдирает баллы за малейшую провинность, вдруг промолчал о публичном порно без цензуры посреди Большого зала. Это неестественно. Как затишье перед пиздецом. Я подняла взгляд и наткнулась на него. Северус. Он все стоял у стены, но не облокачивался по-пацански, а скорее опёрся, как делают уставшие мужчины, знающие цену короткой передышке. След крови на губе, тень будущего фингала. Всё тело — шестнадцатилетнее, но осанка, взгляд, складка у рта — кричали о тридцати восьми годах, боли и смертях, которых пришлось пережить. Он почувствовал моё внимание и медленно перевёл на меня взгляд. Глаза, чёрные, как адская смола, вобравшие все одинокие ночи, что ему пришлось пройти. — Ну что? — его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, не по годам. — Удостоверилась, что твой новый партнёр по отработке ещё дышит? Обычно я парировала, но сейчас внутри всё сжалось в ледяной ком. Мы рванули в прошлое на авось. На крови, на «лишь бы он не сдох». Ритуал сработал. Но когда именно? Мне нужно было знать. Прямо сейчас, пока этот ёбаный цирк не пошёл по второму кругу. Я резко оглядела коридор, будто дата должна была быть выжжена на камне. Хер там. Лишь портрет толстого волшебника, который притворялся спящим, но один глаз был щёлкой направлен в нашу сторону. — Лили? — Северус оттолкнулся от стены, и в его голосе прозвучала тревога. — Ты белее, чем привидение. — Заткнись, — выдохнула я, почти не слыша себя. — Мне нужно… сориентироваться, блять. Я пыталась выудить информацию из обрывков чужих разговоров. Может, кто-то ляпнет «выпускной через месяц» или «до каникул рукой подать». Но коридор был пуст, и Вселенная, сука, перестала подкидывать подсказки. Что ж. Придётся спрашивать в лоб. Я снова впилась в него взглядом. Пристально. Так, как смотрят не влюблённые, а сообщники, связанные общим грехом. Он замер, мгновенно прочитав в моём взгляде нечто большее. Его выражение сменилось с отстранённо-язвительного на острое, до боли знакомое. Взгляд взрослого Северуса, привыкшего видеть подоплёку. — Северус, — тихо, но чётко произнесла я. — Какое сегодня число? Он фыркнул, но без прежней лёгкости. — Неужели мои скромные артистические способности в Большом зале настолько потрясли тебя, что ты забыла календарь? Я не улыбнулась. Продолжала смотреть. Молча требовала серьёзности, без всякого ёбаного стёба. И он понял. Понял, что это не проверка и не шутка. Сарказм с его лица испарился, уступив место сосредоточенности. — Второе мая, — ответил он ровно. Сердце ударилось об рёбра. Слишком знакомая дата. Слишком. Воздух в коридоре стал густым, как сироп. — Я не про день, — прошептала я, и голос дрогнул. — Год, Северус. Какой сейчас, блять, год? Он замер. Молчал несколько секунд, и я видела, как в его глазах мелькают цифры, даты. Он всегда был блестящим, его ум работал с календарной точностью. — Мы на шестом курсе, — наконец произнёс он, медленно. — Поступили в семьдесят первом. Значит… — он сделал едва заметную паузу, — сейчас тысяча девятьсот семьдесят седьмой. 1977-й. 2 мая 1977 года. В той жизни, в 1998-м, второго мая я думала, что он умрет у меня на руках, на руках Джиневры Уизли, что была одержима Лили Эванс. А сейчас… сейчас он стоял передо мной. С разбитой губой, с приговором в виде трёх вечеров чистки котлов, с глазами, в которых читалась та же ошарашенная ясность. Меня качнуло. Мир поплыл. — Лили? — его голос прозвучал прямо над ухом. Он шагнул вперёд, его пальцы обхватили мой локоть — твёрдо, по-взрослому. — Что с тобой, чёрт возьми? — Ты понимаешь, — выдохнула я, едва слышно, — что сегодня за день? Он прищурился. На мгновение в его глазах мелькнуло раздражение — привычная защита. А потом… потом я увидела, как в его памяти всплывают те же образы. Бой за Хогвартс. Треск заклинаний. Холод пола в лодочном домике. И дата. Та самая дата, когда всё пошло к черту. Его взгляд стал тяжёлым, густым, наполненным знанием, которого не должно быть у шестнадцатилетнего. — Второе мая, — тихо, почти беззвучно повторил он. — Только… на двадцать один год раньше. Я лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Где-то сверху потянуло сквозняком, заколебалось пламя факела. А внутри меня, поверх всего этого пиздеца, медленно поднималось одно-единственное, простое и ясное чувство. В прошлый раз второе мая было днём, когда я его потеряла. В этот раз второе мая стало днём, когда я его вернула. Я выдохнула, посмотрела в его лицо — юное, но с печатью прожитых лет в глубине глаз — и хрипло усмехнулась: — Ну что ж, Сев, — сказала я. — Похоже, у нашего общего второго мая в этой жизни будет совсем другой охуенный финал. Свой шанс мы точно не слили в унитаз. Он дёрнул уголком губ, и на разбитой губе снова выступила алая капля. — А начало, — пробормотал он, кивая в сторону дверей в Большой зал, — мы ему задали… более чем охуенное. Я все ещё держалась за его взгляд, как за поручень в трясущемся поезде. Во мне параллельно шли сразу три линии: вот 1977, шестой курс, мы оба ещё живые и более-менее целые, вот 1998, кровь, змея, лодочный домик и где-то между ними — кабинет, шаль, его голова у меня на коленях. Я пыталась разложить всё это по полочкам, как книги в библиотеке: сюда — прошлое, сюда — будущее, сюда — то, что только что случилось в Большом зале. Мозг работал в режиме «ошибка», а я всё равно упрямо силилась хоть как-то собрать картину. И только когда пальцы на моём локте сжались сильнее, я вернулась в тело. Северус подался ближе. Почти незаметно. Для любого постороннего это выглядело бы, как обычный шаг, чтобы лучше услышать. Для меня — как перемена давления воздуха. Он наклонился к самому уху, дыхание скользнуло по шее. — Лили, — выдохнул он совсем тихо. — Нам надо отсюда уходить. Пальцы сжались ещё крепче. Почти до боли. — Мы слишком привлекаем внимание. Я моргнула и только тогда заметила фон. Дверь Большого зала, которую Минерва так торжественно закрыла, конечно же, никто толком не удержал. Она была приоткрыта, как рот у любопытного подростка. А в этой щели — лица. Штук двадцать. Минимум. Кто-то висел на плечах у кого-то. Кто-то тянул другого за мантию. Кто-то уже откровенно тыкал пальцем в нашу сторону: — Смотри, смотри, они всё ещё там! — А Снейп… а у него губа… — Да Эванс совсем чокнулась, что ли… Один из близнецов Преветтов помахал мне рукой, как будто мы с ним обсуждаем не катастрофу века, а новый сорт конфет. За ним, высунувшись наполовину, маячили Ремус и Сириус: первый — с явным выражением «о, Мерлин, ещё этого не хватало», второй — с таким восторгом в глазах, будто ему бесплатно показали лучший спектакль за всю школьную жизнь. Я выдохнула сквозь зубы: — Чёрт. Фраза «слишком привлекаем внимание» вдруг стала очень заниженной оценкой. Северус чуть заметно дёрнул мою руку вниз, к себе, разворачивая плечом от двери, словно заслоняя. — Уходим, — почти беззвучно сказал он. — Не останавливайся. Не оглядывайся. — Ты сейчас говоришь как человек, который привык уходить после «Авада Кедавра», — пробормотала я, но послушалась. Он только скосил на меня глаза — мол, правильно привык. Я развернулась, делая вид, что абсолютно ничего не происходит. Да, мы стоим в коридоре. Да, у меня в локоть вцепился слизеринец с разбитой губой. Да, за нами стеной торчит половина школы. Чудесное, нормальное утро в Хогвартсе. — Мисс Эванс! — донёсся из-за двери голос кого-то из младших. — А это правда, что вы… Договорить ему не дали — кто-то шлёпнул его по затылку. — Заткнись, придурок! — Шевелись, — прошипел Северус мне в ухо, и я, к своему собственному удивлению, не обиделась. Он потянул меня за собой, и мы довольно быстро перешли с «стоим и красиво напряжённо смотрим друг другу в глаза» на «идём быстрым шагом, делая вид, что просто торопимся на пару». Я чувствовала на затылке десятки взглядов. Над ухом ещё пару секунд стоял обрывок фразы: — …говорю тебе, они прямо в зале… — …а Поттер как вмазал… — …Макгонагалл убьёт… Коридор свернул. Стало тише. Камень вокруг сменился тем оттенком, который я узнаю с закрытыми глазами: холодные, влажные стены подземелий. Только тут Северус немного ослабил хватку. — Как ты? — сухо спросил он, всё ещё не глядя на меня, а вперёд. — Уже лучше, — призналась я. — Хотя зрелище, наверное, было шикарное. — Для идиотов с маний наблюдать за чужой жизнью — бесценно, — буркнул он. — Для нас — лишняя головная боль. Он всё-таки повернул голову. Оценил моё состояние прищуром: — Макгонагалл тебя выпотрошит взглядом, будь уверена. — Она уже почти это сделала, — вздохнула я. — Но, по крайней мере, не отчислила. Он коротко хмыкнул. — Видимо, Дамблдор решил, что один цирк на сегодня ему уже хватит. Я посмотрела на наши руки. Он всё ещё держал меня за локоть. Не так, как тащит «рыжую гриффиндорскую угрозу», а как держатся за что-то, что боятся снова потерять. Я чуть-чуть сместила пальцы и переплела свои с его — уже сознательно, не просто давая вести. Он дернулся, перевёл взгляд на наши руки, а потом, после короткой паузы, не отдёрнул. — Сев, — сказала я тихо, когда эти любопытные головы и шёпоты остались за поворотом, — нам реально нужно будет сесть и всё это разобрать. Время. Ритуал. Кто что помнит. — И список людей, которые захотят нас убить за это, — добавил он мрачно. — Поттер, Блэк, половина Гриффиндора, половина Слизерина… — Макгонагалл, — вздохнула я. — Если ещё раз увидит, как я тебя целую в её поле зрения. Он хмыкнул, на секунду уголок губ дёрнулся живее. — Тогда, — тихо сказал он, — давай хотя бы не разбирать это прямо под дверью Большого зала. Я кивнула. Подземелья дышали прохладой. Впереди маячил тусклый свет. Он тащил меня по коридору так уверенно, что я по инерции даже не думала, куда мы идём. Шаг быстрый, цепкий. Пальцы на запястье — как браслет. Голова чуть наклонена вперёд, мантия развевается. И это был не поход шестнадцатилетнего слизеринца в подземелья. Это был ровный, выученный за годы маршрут взрослого Снейпа: «от Большого зала до моего кабинета, не глядя». Я поймала себя на том, что сама знаю каждый поворот. Лестница налево. Коридор с потёками влаги на стене. Поворот мимо какого-то унылого портрета. Дальше — знакомый пролёт… и ещё пару шагов — и там уже должна быть его дверь. Его кабинет. Его территория. Его шаль на спинке кресла. Его стол, заваленный пергаментами. И только когда мы почти упёрлись в дверь, реальность дернула нас за шкирку. Он шел на автомате, не замедляя шаг, и в буквальном смысле тычнулся в неё плечом. Дверь даже не дрогнула. Ни тебе парольной змеи, ни его привычного «вжик» замка. Обычная, запертая школьная дверь, за которой, если что и было, то точно не его личный кабинет. Я остановилась рядом, моргнула и осознала: это не та дверь. Вообще не та. Это кладовка рядом с классом зелий. Кабинет — этажом ниже. Мы одновременно перевели взгляд с двери друг на друга. Он на секунду выглядел так растерянно, что я чуть не рассмеялась вслух. Очень лёгкий, очень человеческий фейспалм в глазах. — Эм… — выдохнула я. — Ваша светлость, боюсь, вы только что пытались ворваться в чулан миссис Норрис, а не в ваш преподавательский кабинет. Он прищурился, потом медленно, по-настоящему, скривил губы в усмешке — той самой, взрослой. — Привычка, — сухо сказал он. — Семь лет ходить к себе, двадцать — работать там. Мозг… слегка сопротивляется идее, что теперь я, как оказалось, снова школьник. Я хмыкнула. — Забыли, что вы не профессор? — подтрунивающе. Он чуть наклонил голову, скользя по мне взглядом так, что по спине побежали знакомые мурашки. — Иногда, — ответил тихо, — я забываю, что мне снова шестнадцать. Пауза. — Особенно когда рядом ты. Я не удержалась, усмехнулась в ответ. — Тогда сначала найдём правильный кабинет, — сказала я. — А потом уже будем играть в «строгий профессор и проблемная гриффиндорка». Он коротко фыркнул, наконец-то отлип от двери и, всё так же держа меня за руку, направился дальше — уже не на автомате, а осознанно, с лёгкой, ироничной ухмылкой человека, который в свои условные сорок снова учится ориентироваться в шкуре шестнадцатилетнего ученика. Честно, я думала, он всё-таки доволочёт меня до нормального кабинета. Но в какой-то момент маршрут «строгий профессор, идущий к себе» сломался. Мы прошли мимо лестницы, которая должна была вести к классу зелий. Мимо знакомого поворота к подземным аудиториям. И тут Северус вдруг чуть сжал мою руку сильнее, как будто принял внутри решение, и резко сменил курс. — Не туда, — хрипло выдал он, даже не глядя на меня. — А куда? — я старалась звучать легко, но внутри всё ещё подрагивало после поцелуя и даты «2 мая». — Туда, где нас точно никто не найдёт, — коротко. Мы свернули в коридор, который я в своей школьной жизни обычно игнорировала. Никаких портретов. Ни одного удобного окна, чтобы подпрыгнуть и сесть на подоконник. Только голый камень, сырость и ощущение, что сюда ходят либо очень странные ученики, либо крысы. — Это вообще место существует в расписании? — пробормотала я. — В расписании — нет, — фыркнул он. — Зато в моих личных схемах — очень даже. Через пару поворотов я окончательно потеряла ориентацию. Хогвартс, как всегда, шептался кирпичами и дышал где-то в затылок. Северус шёл уверенно, на автомате. Не как шестнадцатилетний, который тайком шарился по коридорам, а как человек, который десятилетиями знает каждый шов в кладке. Мы остановились перед неприметной дверью без таблички. Обычная, тёмное дерево, облупленная ручка. Я бы мимо прошла миллион раз. — Здесь у нас что? — не удержалась я. — Очередная кладовка миссис Норрис? Он кинул на меня косой взгляд: — В школьные годы — да, официально была кладовкой. Неофициально… — уголок губ дёрнулся, — моим личным лабораторным адом. Пальцы легко провели по доскам. — В годы преподавания это место… пригодилось ещё раз. Я почувствовала знакомый зуд любопытства. Конечно, у него была своя нора, кроме кабинета и спальни. Отдельная, тихая щель в замке, куда он оттаскивал свои эксперименты и вещи, которые не должны были попадаться никому на глаза. — Серьёзно? — я всё-таки спросила. — Ты и тут хранил что-то, когда был профессором? — Некоторые образцы, записи… — он поморщился. — И кое-что, что не должны были найти ни ученики, ни Слизерин, ни Орден. Он коротко взмахнул палочкой. Замок щёлкнул так, как щёлкают только старые, хорошо знакомые механизмы. Дверь приоткрылась на пару сантиметров, впуская струйку холодного, пыльного воздуха. Мы вошли. Комната оказалась меньше, чем я ожидала. Узкая, вытянутая, с низким потолком. По стенам — стеллажи, заваленные коробками, какими-то засаленными банками, свёрнутыми пергаментами. В воздухе пахло пылью, старыми зельями и чуть-чуть — тем самым травяным запахом, к которому я привыкла в его взрослом кабинете. Как будто эта комната протянулась через годы сюда, в шестнадцать. Северус шагнул вперёд, отпустив мою руку, и действовал уже чистым рефлексом взрослого. — Colloportus, — шепнул он, и дверь за нашей спиной мягко слепилась. — Muffliato. — Salvo hexia… — ещё несколько тихих слов, почти неразборчивых, но я слишком хорошо знала их вибрацию. В комнате ощутимо «загустел» воздух. Хогвартс остался снаружи: большая, шумная, прожорливая тварь, которая пока не могла до нас дотянуться. Только сейчас до меня докатилось: он ставит те же защиты, что ставил в свои взрослые годы. Автоматически. Даже тело школьника не мешает мозгу профессора отработать программу. — Параноик, — мягко сказала я, чтобы разрядить накатившую тяжесть. — Живой параноик, — сухо ответил он, выключая палочку. — Это ключевое. Я хотела что-то добавить, но не успела. Он развернулся ко мне так резко, будто его кто-то вздёрнул за невидимую нитку. Два шага — и между моей спиной и холодной стеной уже не осталось воздуха. Камень врезался в лопатки, пыль с полки зазвенела лёгким шорохом. Он буквально врезался в меня своим худым подростковым телом, нависая так близко, что я снова почувствовала его дыхание на лице. Я даже не сразу поняла, что произошло. Всё, что успела — вдохнуть. Глубоко. Резко. В себя — его. Запах кожи, мантии, травяной горечи, которая никогда не шла ни от одного школьника. Он держал меня не так, как мальчик, у которого наконец «получилось поцеловать девчонку». В руках — хватка взрослого, натренированного человека, который уже терял и не собирается отпускать. Одна ладонь легла мне на талию, крепко, по-хозяйски, впечатывая в стену. Вторая упёрлась рядом с головой в камень, словно он ставил вокруг нас живую клетку. Я глянула вниз и вдруг очень отчётливо увидела разницу. Взрослый Северус, тот, из нашей прошлой жизни, был крепче. Не огромный, не качок, но плечи — широкие, спина — сильная, тело — сухое и выносливое. Его вес, когда он ложился мне головой на колени, был тяжёлым, надёжным. Он был мужчиной, которого война сломала, но не дожала. Этот — был тоньше. Рёбра будто ближе к коже. Плечи уже, ключицы проступают острее. Под мантией скорее угадываются углы, чем сила. Подросток, который не догрыз вырос до конца. И при этом… внутри его взгляда было ровно столько же лет, сколько у того, другого. В каждой морщинке у глаз, которой ещё не существовало физически. В том, как он смотрел на меня — не как на школьную влюблённость, а как на женщину, с которой прожил целую войну. И умер. Мне стало почти не по себе от этого контраста. — Не то, на что ты рассчитывала, да? — прошептал он, перехватив мой взгляд куда-то на уровне его груди и плеч. Я дернулась: он, конечно, всё прочитал. — В плане? — попыталась уйти в дурака. — В плане, — он чуть подался вперёд, и влажный шёпот коснулся мочки моего уха, — ты привыкла к широким плечам, шрамам и мужчине, который влезает в сороковой размер мантии, а тут… Он отстранился буквально на пару сантиметров и, по-подростковому зло усмехнулся: — А тут — тощий слизеринский задрот, не дожравший пару лет до нормального веса. Я фыркнула, хотя в горле всё равно стоял ком. — Не обесценивай то, что есть, — выдохнула я. — Я видела, каким ты станешь. И мне, знаешь ли, очень даже нравится этот маршрут. Я подняла руку и, не отводя глаз, провела пальцами по его плечу — от шва мантии к шее. Кожа под тканью была горячей. Чувствительно горячей. Плечо узкое, да. Но это всё равно был он. — Сейчас ты… — я чуть наклонила голову, ищя нужное слово, — как набросок. Эскиз к тому, что было потом. Но линия — та же. Он глубоко вдохнул, будто мои пальцы тронули не плечо, а что-то гораздо важнее. — Если бы мне кто-то сказал, — глухо произнёс он, — что я ещё раз доживу до этого тела… я бы послал его к Мунгу проверить голову. — Если бы мне кто-то сказал, что я ещё раз увижу тебя живым, — ответила я, — я бы сама ему голову разбила. Я еле улыбнулась. — А теперь вот, стою, зажатая между стеной и твоим… как ты выразился… тощим слизеринским задом, и думаю, что жизнь вообще странная штука. Он тихо выдохнул и на секунду прижался лбом к моему. — Лили, — сказал он так, как говорил только там, в нашей прошлой жизни. Без «Эванс». Без язвительности. Просто моё имя, на котором держится мир. — Я… Он замолчал, будто в горле застряло слишком много слов. Я видела, что в нём сейчас борется всё сразу. Шестнадцатилетний подросток, который только что при всех поцеловал девчонку из врагующего факультета. Мужчина за тридцать, который умер у меня на руках. Человек, который дошёл до своего идеального кошмара — Второе мая — и вдруг оказался живым за двадцать один год до этого. — Я правда думал, — наконец выдавил он, — что ты вернёшься одна. Что вытащишь себя… а меня — оставишь там. — Он почти усмехнулся, но получилось больно. — В целом, было бы логично. Я своё «второе дно» уже отыграл. Что-то у меня внутри дёрнулось. — Ты серьёзно думаешь, — медленно сказала я, — что я бы ушла без тебя? Его пальцы на моей талии сжались сильнее. — Ты уже уходила, — напомнил он тихо. Не упрёк — констатация. — В первый раз. В Годриковой. Это было… мягко скажем, не твоё решение. Но результат тот же. Ты ушла. Я остался. В этот раз… — он коротко цокнул языком, — я хотел быть уверен, что ты не успеешь свалить, даже если передумаешь. — Поэтому решил меня приложить к стене? — усмехнулась я, цепляясь за привычный сарказм. — Очень по-снейповски. — Поэтому, — он чуть наклонился, касаясь носом моей щеки, — я поставил на комнату все возможные защиты и физически убедился, что ты никуда не денешься ближайшие пару минут. Рядом с этим подростковым телом, его худыми плечами и знакомым запахом мне вдруг стало… спокойно. Непривычно правильно. Эти кости ещё не обросли войной. Эти руки ещё не привыкли держать на себе Метку. Но внутри — тот же человек, который шептал мне в подземельях, что устал, что бесполезен, что сделает всё, лишь бы Гарри дожил до рассвета. И сейчас этот человек держал меня так, как будто получил ровно то, о чём боялся даже мечтать. — Знаешь, — прошептала я, глядя ему в глаза, — раз уж мы оба так старались добраться до этой точки, я очень рассчитываю, что ты больше не будешь вырывать у меня столько лет тишиной и обидой. — Это была… — он выдохнул с горькой усмешкой, — вынужденная мера. — А теперь у тебя есть вынужденная мера, — я ткнула пальцем ему в грудь, — в виде вторых шестнадцати. И меня, которая знает, чем всё закончится, если мы будем вести себя так же тупо. Я видела, как он проглатывает что-то не то, что хотел сказать. Взгляд смягчился. Напряжение в плечах чуть отступило. — Ты правда считаешь, — тихо спросил он, — что это «правильно»? Он немного отстранился, словно давая мне возможность ещё раз оценить его: худое подростковое тело вместо того взрослого, привычного, сильного. — Что это… достойная замена тому, к чему ты привыкла? Я посмотрела на него очень внимательно. На этих острых ключицах, на слишком тонких запястьях, на чернильном пятне у основания большого пальца. На чёрных глазах, в которых жили все те же демоны, что и в сорок лет. На губе, разбитой кулаком Джеймса Поттера. — Это не замена, — ответила я. — Это черновик. И черновик, Сев, нужен, чтобы переписать то, что было в первый раз. Я потянулась и коротко, почти невинно, чмокнула его в угол разбитой губы. — А плечи… — добавила уже тише, почти касаясь губами его кожи, — отрастём. У нас, кажется, есть время. Слова закончились, осталось только это — вибрация между нами, натянутая как струна. Взгляд Северуса, тёмный и бездонный, был прикован ко мне с такой интенсивностью, что по коже побежали мурашки. Это был не взгляд шестнадцатилетнего мальчишки. Это был голод взрослого мужчины, который слишком долго держал себя на голодном пайке. — Ты никуда от меня не денешься, — прошипел он, и его пальцы впились в мои бёдра сквозь ткань мантии, прижимая меня к стене так, что камень давил на лопатки. И тут во мне что-то щёлкнуло. Не страх, нет. Ответный вызов. Жар, который всё это время тлел где-то глубоко, под слоями шока и воспоминаний, вдруг вырвался наружу. Я не просто позволила. Я ответила. Мои руки сами потянулись к его лицу, вцепились в чёрные, чуть сальные волосы. Я притянула его к себе и впилась в его губы с той же яростью, с какой он целовал меня в Зале. Это был не поцелуй. Это было сражение. Битва двух душ, двух историй, двух тел, которые наконец-то перестали лгать. Он издал низкий, гортанный звук — нечто среднее между стоном и рычанием. Его хватка стала ещё жёстче. Он оторвался от моих губ, его дыхание обжигало кожу щеки. — Ты… — он выдохнул, и голос его был густым, хриплым от желания. — Ты всегда доводила меня до предела. Даже когда просто смотрела на меня через зал. Его губы опустились на мою шею, не целуя, а скорее кусая, заставляя меня выгнуться и вскрикнуть. Это было больно и сладко одновременно. Он вёл себя не как неуверенный подросток, а как мужчина, который знает, чего хочет, и больше не намерен ждать. Его руки скользнули с моих бёдер на талию, а потом вниз, приподнимая меня. Мир перевернулся. В следующее мгновение я уже сидела на краю пыльного деревянного стола, заваленного свёртками пергамента. Он стоял между моих расставленных ног, его тело прижалось к моему, и я почувствовала его возбуждение — твёрдый, безжалостный нажим сквозь слои ткани. Волна жара накатила на меня, смывая все мысли. — Северус… — прошептала я, но это было не остановкой. Это было признанием. Его пальцы дрожали, когда он нашел застежку моей мантии. Резкий рывок — и тяжёлая ткань соскользнула с моих плеч, упав на стол с глухим шорохом. Его взгляд упал на белую школьную рубашку под ней. Он замер на секунду, его глаза, полные тьмы и голода, встретились с моими. — Скажи «стоп», — его голос был низким, почти неразборчивым. — Скажи, и я отойду. Но я не могла. Я не хотела. Всё моё тело кричало «да». Я сама потянулась к пуговицам его мантии, с трудом справляясь с дрожью в пальцах. Это был его ответ. Он снова накрыл меня своим телом, его губы вернулись к моим, а руки — к пуговицам моей рубашки. Он расстегивал их медленно, почти ритуально, не сводя с меня глаз. Каждое прикосновение его пальцев к обнажающейся коже прожигало меня. Когда последняя пуговица расстегнулась, он раздвинул полы рубашки. Воздух коснулся груди, и я вздрогнула. Его взгляд упал на мою грудь, застыв в немом поклонении и жадности. — Мерлин… Лили, — он прошептал, и в его голосе прозвучала настоящая, неподдельная боль. Боль от лет воздержания, от лет, когда он мог только смотреть и хотеть. Он наклонился, и его губы обхватили один сосок, а пальцы — другой. Острый, почти невыносимый спазм удовольствия пронзил меня от макушки до пят. Я вскрикнула, мои пальцы впились в его плечи, цепляясь за тонкую ткань его собственной рубашки. Он не был нежен. Его ласки были резкими, требовательными, почти отчаянными, словно он боялся, что я исчезну, если он остановится хоть на секунду. Его рука скользнула с груди вниз, по моему животу, к поясу юбки. Предвкушение заставило меня сглотнуть. Всё моё тело трепетало, каждое нервное окончание кричало о его прикосновениях. Он был повсюду. Его запах, его вкус, его вес, прижимающий меня к столу. Я была готова отдаться этому полностью, позволить этому пламени поглотить нас обоих. Именно в этот момент, когда его пальцы уже коснулись ткани моего белья, он замер. Сначала я подумала, что это просто пауза. Но его тело напряглось, дыхание, которое было тяжёлым и частым, застряло в горле. Он медленно, очень медленно оторвался от моей груди. Его глаза, ещё секунду назад затуманенные страстью, стали ясными, острыми, почти испуганными. Он отстранился, его руки убрались с моего тела. Холодный воздух ударил в мою влажную, покрасневшую кожу, и я почувствовала себя невероятно уязвимой. — Нет, — хрипло сказал он, отступая на шаг. — Нет, мы не можем. Я смотрела на него, не в силах понять. Моё тело всё ещё горело, пульсировало, требуя продолжения. — Что… что случилось? — мой голос прозвучал сипло и сбито. Он провёл рукой по лицу, и я увидела, как она дрожит. Его взгляд скользнул по мне — по моей распахнутой рубашке, запрокинутому положению на столе, по лицу, на котором, я знала, читались и страсть, и растерянность. Он смотрел на меня, и в его глазах была не просто дурманящая ярость желания, а ужасающая ясность. — Посмотри на себя, — прошептал он. — Посмотри на нас. Он сделал ещё один шаг назад, будто обжигаясь. — Мы в кладовке. Ты… ты в теле шестнадцатилетней девочки. Я… — он с отвращением посмотрел на свою собственную руку, сжатую в кулак. — У меня реакция семнадцатилетнего парня, но в голове… в голове всё, что было потом. Всё, что я сделал. И не сделал. Он снова посмотрел на меня, и в этот раз его взгляд был полон такой муки, что мне захотелось его обнять. — Я не могу, Лили, — его голос сорвался. — Я не могу сделать это здесь, вот так. Не после всего. Это… это будет неправильно. Как будто я пользуюсь тобой. Как будто я пользуюсь… этой версией тебя. Он отвернулся, его плечи напряглись. — Ты, возможно… — он сглотнул, — ты, возможно, даже невинна в этом теле. А я… я уже прожил жизнь. Грязную, кровавую жизнь. И эта страсть… она оттуда. От взрослого мужчины, который годами жаждал тебя. Но это тело… оно не должно… не так.. Он не договорил, но я поняла. Поняла его ужас, его конфликт. Это была не просто физиология. Это было столкновение двух реальностей, двух моральных кодексов. Мужчина в нём, тот самый, что умирал у меня на руках, хотел меня с той же неистовой силой, что и раньше. Но этот же мужчина смотрел на юное тело, на обстановку бегства и паники, и видел в этом кощунство. Моё собственное возбуждение начало понемногу отступать, сменяясь леденящим осознанием. Он был прав. Всё было неправильно. Слишком быстро, слишком грязно, слишком отчаянно. Я медленно приподнялась, с трудом сводя полы рубашки. Мои руки дрожали. — Сев… — тихо сказала я. Он обернулся. Его лицо было бледным, на губе снова проступила кровь. Но в его глазах я увидела не отторжение. Я увидела боль. Боль от того, что он снова, как ему казалось, всё испортил. Боль от невозможности иметь то, чего он хотел так долго, даже когда это было прямо перед ним. Внезапно я осознала всю глубину его одержимости. Это была не просто влюблённость. Это была жажда, которую он десятилетиями в себе душил, потому что считал себя недостойным. И сейчас, когда барьеры рухнули, эта жажда едва не сожрала его самого. Я спустилась со стола, едва держась на ногах, и сделала шаг к нему. — Мы никуда не торопимся, — прошептала я, останавливаясь в сантиметре от него. — У нас есть время. Вся жизнь. Я осторожно, давая ему время отстраниться, прикоснулась к его щеке. Он зажмурился, словно от прикосновения к раскалённому утюгу. — И нет, — добавила я тише, — я не против. Не в том, что касается тебя. Моя душа помнит всё. И она хочет тебя. Но… ты прав. Не здесь. Не вот так. Он медленно выдохнул, и его тело немного обмякло. Он наклонился и упёрся лбом в моё плечо, тяжело дыша. — Прости, — прошептал он. — Я… я потерял над собой контроль. — И я тоже, — ответила я, гладя его по спине. — И, чёрт возьми, это было… интенсивно. Он тихо фыркнул, и в этом звуке было что-то надломленное, но уже не отчаянное. Мы стояли так посреди пыльной кладовки — два подростка с душами ветеранов, разгорячённые, растерянные, полуодетые. Пламя между нами не погасло. Оно лишь отступило, чтобы дать нам время. Время не сжечь дотла наш второй шанс в первом же порыве.