Большая тайна Лили

Если честно, я всегда была уверена, что у Северуса в жизни всего три точки опоры: гробовая тишина, его заумные книги и чёрный кофе, который по крепости мог бы запросто отправить на тот свет пол-Слизерина. Он всегда корчил такую рожу, когда я заваривала чай, будто я предлагала ему испить из лужи. Тявкал, что это «подкрашенная вода для сентиментальных идиотов», а не напиток для взрослых. В штабе Ордена он мог просидеть сутки напролёт над своими бумажонками с этой вонючей кружкой, от которой пахло горелым и вечным похмельем, — и бодрить себя чистейшим кофеином и перманентной злостью. И только спустя кучу времени, когда мы уже коротали вечера в его кабинете, я вдруг просекла фишку. При мне этот упрямый чёрт почти перестал пить своё зелье. Молча, с каменным лицом, наливал себе чай. Мятный, жасминовый, иногда просто чёрный с лимоном — потому что я его так люблю. Делал глоток, слегка морщился, будто глотает мочу, но ни хрена не говорил. Только пальцы так впивались в чашку, что казалось, фарфор треснет. А сейчас, смотря на него, шестнадцатилетнего задраного слизеринца, я наконец-то поняла. Какой же это был, громкий пиздец для человека, который вслух-то лишнего слова не ронял в мою сторону, чтобы не обидеть. Он реально обожал свой кофе больше всего на свете. Обожал эту горечь, которая так идеально ладила с его вечно кислой рожей. Обожал осень с её слякотью, ветром и промозглыми вечерами, где его мантия и вечное одиночество сидели на нём как влитые. Но в один прекрасный день он начал пить чай. Мой чай. С этими дурацкими цветочными запахами, с сахаром, от которого его передёргивало. Он переступил через свое «все пропало» так же тихо, как и через всю свою ебучую жизнь — и просто сел рядом. Без единого слова. И сейчас, очнувшись в этом цирке с конями, я смотрю на этого вечно невыспавшегося пацана и понимаю: этот черт любил меня всё это время так, что любое «обожаю» рядом — просто детский лепет. Но всегда вот так. Без пафоса. Через чашку некофе в руках человека, который ненавидел всё сладкое. Кроме одной-единственной рыжей стервы — меня. Второй день нашего личного конца света начался с того, что я поймала себя на очень странной мысли: в этой сраной кладовке я чувствую себя безопаснее, чем в любой гриффиндорской спальне. Ещё вчера тут была пыль, паутина и ощущение, что сейчас из-за ящика вылезет какая-нибудь дохлая крыса-призрак. Сегодня здесь уже почти… комната. Наше логово. Мы с Северусом выдрали половину мусора, сдвинули ящики к стене, протёрли стол, притащили из какой-то аудитории два одинаково несчастных стула. Он бурчал, что «это не интерьер, а позор», я фыркала, что мне достаточно, чтобы под задницей было не холодно. В итоге посередине у нас стоял стол с котлом, сбоку стулья, в углу стопка котлов на завтра, а ещё в другой — складывалась наша новая жизнь. Тайная комната, которую мы сперва рассматривали как базу, быстро отмелась. Там постоянно кто-то шастал. Шёпот, шаги, звук сдвигаемого камня. Слишком много любопытных. Нам лишние свидетели не нужны. Особенно после вчерашнего цирка в Большом зале. Теперь вот мы сидим вдвоём. Пламя под котлом дышит мягко, ровно. На дне шипит и переливается что-то мутно-ядовитое, пахнущее смесью лимона и смерти. Вчера, когда мы сдирали чёрную корку с стенок котлов голыми руками, я мысленно послала Слагхорна и всю его «воспитательную программу» в известное место. Кожа на пальцах до сих пор чуть пощипывает. Северус тогда выслушал мои возмущения, пару секунд помолчал, а потом хищно прищурился. И сегодня во время обеда так, между ложкой супа и своими вечными язвительными комментариями, бросил: «Я знаю один отвар. В будущем придумал его, вот сварю раньше — и к черту щётки». Я сперва подумала, что он шутит. Оказалось, нет. Сейчас он сидит напротив, локоть на столе, ладонью поддерживает подбородок, второй рукой лениво покручивает палочку над котлом. Отвар внутри время от времени вспыхивает бледно-голубыми искрами, разъедая засохшую жижу на стенках так, что мне хочется аплодировать. — Если оно так же возьмёт котлы второкурсников, — говорю я, наблюдая, как очередной чёрный потёк просто исчезает, — тебе надо будет запатентовать это зелье и поставить Слагхорна на процент. Он хмыкает. — Моя лучшая месть профессору, который выдал мне эту отработку, будет в том, что я сделаю её для себя бессмысленной, — лениво бросает он. Котёл внутри сияет уже почти чистым металлом. Это странно успокаивает. В огне и отражениях металла есть какая-то медитативность. Я могу смотреть и не думать. Не думать про второе мая, не думать про лодочный домик, не думать про Джеймса за дверью. На столе между нами — две кружки чая. Мой — с лимоном, его — просто чёрный. Он берёт свою, делает глоток… и совсем еле заметно вздрагивает. Нос морщится, уголок губ дёргается, будто его ударило током сахара, которого там даже нет. — Ты каждый раз так страдаешь, когда пьёшь чай, — не удерживаюсь я. — Будто тебя заставляют глотать настой из соплей тролля. Он отрывает взгляд от котла, переводит на меня свои чернильные глаза. — Потому что так и есть, — сухо отвечает. — Чай — это издевательство над водой. И… делает ещё один глоток. Я начинаю тихо ржать. — Тогда зачем ты его пьёшь, мазохист? Он зевает. Так, по-человечески, прикрывая рот кулаком. Тени под глазами в этом свете выглядят глубже. Вчерашняя ночь явно выжгла его не меньше моей. — Потому что одна рыжая стерва, — протягивает он с ленивой ядовитостью, — не выходит у меня из головы вторые сутки, и я надеюсь, что горячая жидкость хоть чуть-чуть отведёт кровь от штанов. Я замираю с кружкой у губ. — Прошу прощения, — очень медленно произношу я. — Что? Он даже не краснеет. Только глаза чуть блеснули. Смотрит прямо, спокойно, будто только что не сказал это вслух. — Кажется, ночь выдалась тяжёлой, — добавляет он невинным тоном. — Есть одна рыжая стерва… никак не мог уснуть из-за давления в штанах. Я чуть не давлюсь чаем. — Северус! — шиплю, ставя кружку на стол, потому что пальцы реально дрожать начинают. — Что с тобой не так? Он лениво приподнимает бровь: — Конкретизируй, пожалуйста. Список будет длинным. Я смотрю на него, прищурившись. Что-то меня не отпускает. Взрослый Северус тоже умел быть язвительным, саркастичным, отравленным. Но вот так… вот так, прямо, без фильтра… он со мной не говорил никогда. Не озвучивал желание настолько открыто. Тем более про «давление в штанах». — Ты стал… свободнее, — медленно говорю я, всматриваясь в него. — Раньше ты себе такого со мной точно не позволял. В замке. На войне. В кабинете. Даже когда валялся у меня на коленях и целовал мне ноги, ты умудрялся формулировать мысли как воспитанный мудак. Он слегка морщится. — Спасибо, — бурчит. — Всегда мечтал услышать, что мой вокабуляр в страстные моменты недостаточно развратен. — Я серьёзно, — не уступаю. — Тогда ты всё время держал себя в кулаке. Слово выжечь, взгляд спрятать. Даже «я устал» выдавливал так, будто прошёл через цензуру. Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Потом отворачивается, будто оценивает цвет отвара в котле. В голосе появляется знакомая сухость, но внутри — что-то другое, более тяжёлое. — Возможно, — произносит он тихо, — потому что тогда на мне сидело слишком много всего. Плечи чуть опускаются. — Школа. Орден. Лорд. Дамблдор. Метка. Все их ожидания, клятвы, приказы. — Он едва заметно дёргает скулой. — И ты. Мёртвая. В голове. В каждом коридоре. Последние слова он говорит уже почти шёпотом. Я ощущаю, как в груди что-то сжимается. Он редко вот так… открыто. Без щита. Сейчас щит тоньше обычного. Он продолжает, глядя на пламя: — Когда знаешь, что каждое слово может стать последним, начинаешь экономить. Прятать. Резать по минимуму. Выбирать, чем именно тебя будут потом вспоминать. Я слишком много лет прожил, вымеряя каждую фразу, как дозу яда в зелье. Он замолкает на секунду. — А теперь… — слегка усмехается сам себе, — теперь на мне нет Метки. Нет клятвы Нару… Дамблдору. Нет приказов Лорда. Нет чёртова плана, где я всего лишь пешка. И да, — он наконец снова смотрит на меня, — нет твоей смерти у меня на руках. Глаза обжигают. — Ты живая. Здесь. — Он делает жест в мою сторону. — И, возможно… — уголок губ дёргается, — возможно, это делает меня свободнее. Настолько, что я вдруг позволяю себе озвучивать некоторые физиологические подробности. Я смотрю на него и понимаю, как сильно он меня добил этой простотой. Когда он был профессором, он был зажат со всех сторон: ролями, страхами, виной. В каждом движении — оглядка. В каждом слове — три слоя защиты. Даже когда он позволял себе слабость рядом со мной, это всегда было дозировано. Он мог упасть на колени, но не мог сказать «мне тяжело» без того, чтобы тут же себя за это возненавидеть. А сейчас… передо мной сидит тот же человек, только выдернутый из-под всех своих цепей. Да, в подростковом теле. Да, с лишним жаром в крови. Да, с «давлением в штанах». Но без той удавки, которая долгие годы перекрывала ему горло. — Знаешь, что самое странное? — тихо говорю я. — Мне… нравится такой ты. Он прищуривается: — Такой какой? — Который признаётся, что не спал, потому что думал обо мне и страдал от стояка, — спокойно отвечаю. — А не делает вид, что всю ночь благородно изучал отчёты и «у меня всё под контролем». Он какое-то время молчит. Потом смеётся. По-настоящему. Низко, немного хрипло. Смех получается коротким, но живым, не тем едким фырканьем, к которому я привыкла. — Боюсь, — медленно говорит он, — если я позволю себе быть полностью честным, ты охренеешь от объёма информации. — Я уже охренела, — честно признаюсь. — Но, если что, у нас теперь есть целая кладовка для этого. Я наклоняюсь вперёд, кладу локти на стол и чуть подаюсь к нему. — Так что, — продолжаю, чуть смягчая голос, — ты не «пользуешься» этой версией меня. Мы оба помним. Мы оба взрослые в голове. И да, нам нужно быть осторожнее, чтобы не снести себе башни в первую же неделю. Но то, что ты стал свободнее со мной… это не преступление, Сев. Он качает головой, опуская взгляд в кружку. — Это опасно, — бурчит. — Чем свободнее язык, тем выше шанс, что я сморозю что-нибудь, за что ты меня возненавидишь во второй раз. Я тянусь через стол и накрываю его руку своей. Той самой, что ещё вчера сжимала его палочку, пока он истекал кровью. — Ты уже прошёл маршрут «я молчу, потому что боюсь всё испортить», — говорю мягко. — Мы оба помним, чем он закончился. Давай, может, в этот раз попробуем вариант «я говорю, пока ещё жив»? Он смотрит на наши руки. На мои пальцы, лежащие поверх его. И так долго ничего не отвечает, что я уже почти жалею, что высказалась. Потом он тихо, почти не слышно, выдыхает: — Я не любил чай. Я моргаю. — Внезапный поворот, — шепчу. — Продолжай. Он чуть сжимает мои пальцы. — Я не любил чай, — повторяет уже ровнее. — Всю жизнь. Он казался мне разбавленной тоской. Горький кофе, холодный воздух и одиночество — вот мой стандартный набор. И вдруг, в какой-то момент, я начал пить чай. С лимоном. С мятой. С этим мерзким жасмином. — Он кривит губы. — Потому что тебе так нравилось. Потому что когда ты приходила ко мне в кабинет… — он делает паузу, — я не хотел, чтобы комната пахла только мной. Хотел, чтобы пахла… тобой. Сердце делает кульбит. Он смотрит прямо на меня, и в черноте его глаз отражается оранжевое пламя под котлом. — Так что да, — заканчивает он. — Возможно, ты права. Я любил кофе, осень и одиночество. До тех пор пока не понял, что люблю тебя сильнее. Настолько, что даже чай перестал быть преступлением. Густая, тёплая тишина заполняет кладовку. В котле тихо шипит зелье, разъедая остатки грязи. За стеной где-то далеко живёт шумный, полный сплетен и скандалов Хогвартс. А здесь мы. Я, которая вернулась. И он, который наконец перестал прятать, где болит и где стоит. Я поднимаюсь со стула, обходя стол. Останавливаюсь у него за спиной, кладу ладони на его худые плечи. Они и правда уже. Кости чувствуется сильнее. Но это всё равно его плечи. Он дёргается чуть-чуть, потом расслабляется под моими руками. — Знаешь, — говорю ему в макушку, — мне нравится твой «новый» язык. И твой «старый» кофе. И твой чай, который ты ненавидишь и продолжаешь пить. Наклоняюсь, касаюсь губами его виска. — И да, — чуть тише, — если ночью снова будет «давление в штанах», ты можешь мне об этом сказать. Не обязательно героически мучиться в одиночестве. Он тихо фыркает. — Это официальное разрешение, мисс Эванс? — Это официальное признание, что я в курсе, насколько сильно ты меня хочешь, — улыбаюсь. — И что я хочу тебя не меньше. Просто давай… без кладовок, истерики и самоненависти. Лады? Он поднимает голову, ловит мой взгляд через плечо. Взрослый, чёртово серьёзный взгляд в подростковом лице. — Лады, — тихо говорит он. — Попробуем хотя бы раз не всё просрать. И в этот момент мне кажется, что наш странный второй день в пыльной кладовке — лучшее начало новой жизни, на которое мы вообще могли рассчитывать. К гостиной я поползла уже на автопилоте. Голова гудела от запаха отвара, пальцы до сих пор помнили горячий металл котлов, а внутри было странное тёплое спокойствие и лёгкое «ну всё, пиздец, понеслось». Я сворачивала за очередной угол и уже настраивалась на пароль, как из-за поворота вывалился Джеймс. Нет, не просто «шёл навстречу». Стоял. Явно ждал. Как статуя в мантии, только волосы как всегда в разные стороны, а очки сползли на кончик носа. Увидел меня — и по лицу пробежала такая гамма эмоций, что я чуть не развернулась обратно в подземелья. — Эванс, — сказал он. Сухо. Без привычного шуточного «Лили, любовь моей жизни». Вот это уже было плохим знаком. — Поттер, — кивнула я, делая вид, что всё нормально. — Пропустишь? Я попыталась пройти мимо, но он изящно, как загнанный гиппогриф, переместился на шаг в сторону и перегородил коридор плечом. — Нам надо поговорить, — выдохнул он. Угу. Самая ненавистная фраза в любом времени. — Я сейчас ели живая, — честно сказала я. — Отработка, котлы, Слагхорн, ты понимаешь… Может, завтра? — Нет, — перебил он. — Сейчас. Голос хлестнул. Я вздохнула и, понимая, что просто так не уйду, отступила на полшага к стене, прислонилась спиной к холодному камню. — Ладно, — сложила руки на груди. — Говори. Он пару секунд просто смотрел. Обычно в его взгляде было что-то лёгкое: азарт, хвастовство, вечная уверенность, что мир — это игра, где он в центре. Сейчас этого не было. Только злость и… обида. Глубокая, очень личная и детская. — Что ты творишь, Лили? — тихо спросил он. Я моргнула. — В смысле? — Не делай вид, — он дёрнул плечом. — Вчерашнее в Зале. Сегодняшнее. Ты даже на отработку к нему напросилась. К нему, Лили. К Снейпу. При упоминании его фамилии в голосе Джеймса прозвучала такая смесь презрения и ярости, что по спине пробежал холодок. — Это было моё решение, — спокойно сказала я. — Мне показалось правильным не сваливать всё на него одного. Он фыркнул. — Тебе показалось правильным стоять посреди Большого зала и целоваться с ним так, как будто… — он запнулся, резко провёл рукой по волосам, ещё больше их растрёпывая. — Ты вообще помнишь, кто он такой? — Да, — тихо ответила я. — Очень хорошо помню. Слишком хорошо. Слишком много. — Это Снейп, Лили! — голос Джеймса сорвался. — Тот самый, который… который носится со своими тёмными книжонками, который зависает с этими будущими Пожирателями, который презирает всё, что связано с мною, с моими друзьями, с… с тобой. «И с самим собой тоже», — автоматически подумала я, но вслух не сказала. — Джеймс, — попыталась я, — всё не так просто… — О да, конечно, — перебил он с горькой усмешкой. — Всё никогда не так просто, когда речь о тебе. Но знаешь, что ещё «не просто»? — он шагнул ближе. — Наблюдать, как девушка, которую ты… — он осёкся, будто слово застряло, — которую ты знаешь тысячу лет, внезапно бросается целовать слизеринского урода при всём Хогвартсе. Как будто тебя подменили. Вот мы и подошли к сути. — Никто меня не подменял, — сказала я. — Это всё ещё я. — Да? — он прищурился. — А мне вот так не кажется. Ты двое суток ходишь как… — он поискал слово, — как не в себе. Смотришь на него, как будто он не жалкий слизеринский слизняк, а… не знаю… герой какого-нибудь идиотского романа. Ты не слышала, как на тебя сегодня смотрели? Как обсуждали? «Эванс со Снейпом». Они уже ставки ставят, Лили. — Пусть ставят, — устало бросила я. — Их право. — А твое право — не доводить себя до состояния, когда весь замок шепчется, что тебя, возможно, околдовали, — резко ответил он. Я опустила подбородок. Вот оно. Я почти физически почувствовала, как эта фраза повисает между нами, тяжёлая и липкая. — Думаешь, он меня околдовал? — тихо переспросила я. — А ты мне оставила много вариантов? — взорвался он. — Лили, ну ты вообще слышишь себя? Ты ненавидела его полшколы. Ты вечно орала на меня за любую глупость, а тут… он хватает тебя, насилует тебя поцелуями посреди Зала, я ему врезаю, Макгонагалл выходит из себя, а ты… ты… — он споткнулся на словах, — ты подходишь к нему и стираешь кровь с его губ, как будто он — бедный страдалец, а не ублюдок, который решил, что можно хватать тебя, где ему вздумается! Я закрыла глаза на секунду. Внутри всё дёрнулось от слова «насилует». Он этого не видел. Он не мог услышать, как я ему ответила. Не мог почувствовать, что в том поцелуе было не нападение, а узнавание. Возвращение. — Джеймс, — сказала я уже без шуток, — он меня не «насиловал». Я ему ответила. Осознанно. — Именно это меня и пугает! — выкрикнул он. В коридоре звук отразился от стен, и он тут же сбросил голос до шёпота, но от этого он стал ещё жёстче. — Ты… ты не такая, Лили. Я знаю тебя с первого курса. Ты бы никогда… — Знаешь меня? — я вдруг усмехнулась, но смех вышел усталым. — Ты знаешь версию Лили, которая удобна тебе, Поттер. Та, которая должна вечно смотреть на тебя, как на героя Квиддича, возмущаться твоими проделками и в итоге, по твоему сценарию, влюбиться и простить всё. Неужели тебе правда настолько не приходит в голову мысль, что у меня может быть другой выбор? Он дёрнулся, будто я ударила. — А он — лучший выбор, да? — прошипел Джеймс. — Тот, кто мечтает о Метке на руке, кто дружит с Мэлфоями и прочей дрянью, кто называет тебя… — он резко сжал челюсть, не договорив. — И именно к нему ты бежишь целоваться? Я вдохнула, считаю до трёх, чтобы не сорваться. — Я не обязана отчитываться перед тобой, кого я целую. — Обязана, — неожиданно жёстко сказал он. Я вскинула бровь. — С чего бы это? Он сглотнул, на секунду опустил взгляд, а потом поднял его снова — и там в глазах было уже не просто уязвлённое эго, а что-то, от чего стало тяжеловато дышать. — Потому что я люблю тебя, чёрт тебя подери, — выдохнул он. — Давно. И да, я часто вёл себя как идиот. Да, я делал глупости. Но я всегда думал, что… что у нас есть шанс. Что ты однажды увидишь во мне не только клоуна. А теперь я смотрю, как ты цепляешься за Снейпа, и всё, что я могу придумать… — он усмехнулся без радости, — это что он тебя чем-то напоил. Я замолчала. Вот она, логика шестнадцатилетнего мальчика: если любимая девушка вдруг смотрит не на тебя — значит, её околдовали. Или напоили. Или подменили. Вариант «она просто тебя не выбирает» слишком больной, чтобы в него поверить. — Чем… напоил, по-твоему? — осторожно спросила я. — Не знаю, — он дёрнул плечом. — Ты же сама видела, что он варит на своих столах. Половина его флаконов — хрен пойми что. Приворот. Успокоительное. Отвар, который мутит мозги. Ты вчера в Зале смотрела на него так, как подростки смотрят на мёд, когда их месяц держали на диете. Это… — он сжал кулаки так, что костяшки побелели, — это не ты. Это что-то с тобой сделали. Я тихо выдохнула. Самое абсурдное во всей этой истории было то, что он отчасти попал. С мозгами у меня и правда сейчас не всё гладко. Только напоил меня не Северус. Я сама себя загнала в ритуальный круг и утопила в крови и магии по уши. А он просто… пришёл за мной. — Джеймс, — сказала я мягче, — если бы он меня чем-то напоил, ты правда думаешь, что я бы этого не почувствовала? Он вскинул подбородок. — Приворотные зелья как раз для этого и придуманы. Чтобы ты ничего не чувствовала, кроме «о, какой он прекрасный». — Ты слишком плохо обо мне думаешь, — покачала я головой. — И о себе тоже. — Обо мне? — он искренне удивился. — Ты всерьёз считаешь, что какая-то бутылочка с розовой хренотенью может затмить всё, что ты для меня сделал, да? Всё, что между нами было — пусть и не так, как ты хотел. Заставить меня забыть, какой ты на самом деле — со всеми твоими идиотскими выходками, но и со всем тем, как ты защищаешь, как лезешь вперёд, как держишь слово… — я улыбнулась краешком губ. — Приворотка такой силы, Джеймс, должна стоить очень дорого. Он замер. Плечи чуть опустились. — Тогда что это? — тихо спросил он. — Скажи мне хоть что-нибудь, что не звучит как «я просто решила трахаться со Снейпом назло всей школе». Я вздохнула. Уткнулась взглядом в каменный пол между нами. «Это то, что мы оба умерли, — хотелось сказать. — И я выбрала его слишком поздно. А теперь у меня есть шанс исправить это. И я не могу его профукать только потому, что ты на меня обиделся». Но говорить такое было нельзя. В этом времени такие слова звучали бы как диагноз. Я подняла глаза. — Это то, — медленно сказала я, — что я сделала выбор. Не против тебя. За себя. За то, что я чувствую. И да, это связано с Снейпом. И нет, он меня не поил, не колдовал и не тянул за волосы в подвал. Джеймс скривился. — Красиво говоришь, — проворчал он. — А звучит всё равно как полный бред. — Конечно, бред, — согласилась я. — Вся эта ситуация — сплошной бред. Но, Джеймс, послушай одну вещь. В тебе сейчас говорит не только забота. В тебе говорит злость и… — я чуть усмехнулась, — мужская гордость. Я это понимаю. Но если ты правда меня любишь, как только что сказал, тебе придётся принять простую мысль: я — не приз за правильное поведение. Я живая, упрямая, иногда охренительно тупая девчонка, которая имеет право влюбиться не в того, кого все считают достойным. Он словно съел что-то кислое. Я сделала шаг, чтобы обойти его, но Джеймс резко преградил мне путь, встав так близко, что я почувствовала запах его одеколона — дерзкого, как и он сам. — Ты серьёзно? — его голос был низким, сдавленным яростью. — После всего, что он сделал? После всех этих лет, когда он ползал в грязи со своими слизеринскими дружками? Ты сейчас посмотришь на это… это нечто и скажешь мне, что он тебя достоин? Он не давал мне вставить слово, его слова сыпались как удары. — Он, Лили! Снейп! Тот, кто шептался с Пожирателями в углах, кто пачкал школу своими тёмными забавами! И ты веришь, что он изменился? Из-за чего? Из-за одного дурацкого поцелуя, который он устроил, чтобы позлить меня? Я видела то, чего он не мог видеть: Северуса, принимающего смерть за Гарри. Северуса, стоящего на коленях перед Дамблдором. Северуса, который двадцать лет носил в себе раскаяние, как нож. — Да, — сказала я, и моё спокойствие, казалось, злило его ещё сильнее. — Он достоин. Джеймс фыркнул с таким презрением, что по коже побежали мурашки. — Ты слепая. Или глупая. Он одурманил тебя, Лили. Каким-нибудь своим гребаным зельем. Или заговорил. Потому что иначе… иначе это просто не укладывается в голове. Ты, лучшая ученица Гриффиндора, и этот… этот грязный змееныш! Он выдохнул, и его дыхание дрожало от гнева. — Ты его не знаешь. Ты видишь какую-то свою фантазию. Настоящий он — это тот, кто шепчет «грязнокровка» за твоей спиной! На это я лишь горько усмехнулась, сжимая все силы в кулак, чтобы не кричать, не вспоминать ему, сколько раз этот «грязный змееныш» спасал тех, кого Джеймс называл друзьями. — В этом, — сказала я тихо, но чётко, — мы с тобой расходимся кардинально. Я снова попыталась пройти, но он схватил меня за предплечье. Не больно, но достаточно жёстко, чтобы остановить. — Лили, — его голос сорвался, в нём внезапно прорвалась боль, которую он пытался задавить гневом. — Скажи хоть что-то… Скажи, что это шутка. Что ты одумаешься. Что это… это ненадолго. Я посмотрела на его пальцы, впившиеся в мою кожу. На белые костяшки, на напряжение во всей его позе. И медленно, очень осознанно, высвободила свою руку. Мне было сорок с лишним в душе, и я не собиралась участвовать в драке подростков. — Я не знаю, что «надолго», Джеймс, — сказала я устало. — Жизнь — не обещание, а шанс. И я не собираюсь тратить свой второй шанс на то, что «принято» или «удобно». Он дёрнулся, не понимая половины сказанного, но я не стала объяснять. — Но я знаю одно, — продолжила я, глядя ему прямо в глаза. — Я выбираю то, что отзывается в душе. Даже если это больно. Даже если это сложно. Даже если из-за этого ты будешь смотреть на меня так, как смотришь сейчас. Он застыл, словно его окатили ледяной водой. Только быстрое дыхание выдавало бурю внутри. — Значит… — его голос был хриплым, — значит, ты правда выбрала его. Вместо меня. Вместо нас. — Я выбрала его, — подтвердила я. — И себя. Потому что с ним мне не нужно притворяться. Ни светлой и пушистой, ни удобной. Я могу быть просто собой. Он резко выдохнул, будто получил удар в солнечное сплетение. — Хорошо, — прошипел он. — Тогда я позабочусь только об одном. Если он когда-нибудь, когда-нибудь причинит тебе боль… — он шагнул вперёд, и его глаза стали узкими, холодными щелочками, — я лично позабочусь, чтобы он не мог больше говорить. Не то что целовать. Я фыркнула, хотя внутри всё сжалось. — Займи очередь, — холодно парировала я. — У меня на него прав больше. Уголок его рта дёрнулся в чём-то, что должно было быть улыбкой, но получился оскал. Мы замерли в тяжёлом молчании. Он — яростный, раненый зверь. Я — уставший старый солдат, который уже отвоевал своё. — Мне нужно идти, — тихо сказала я. — Иначе Мэри решит, что ты меня похитил для романтического ужина в чулане. — Ну да, — он горько хмыкнул. — «Поттер и Эванс» — это хоть логично. А «Эванс и Снейп»… это просто насмешка над здравым смыслом. Я пожала плечами. — Мир не обязан быть логичным, Джеймс. Привыкай. Я повернулась, чтобы уйти, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. — Лили! — он крикнул мне вслед. Я остановилась, но не обернулась. — Что? Пауза. Когда он заговорил снова, в его голосе была странная, хриплая уязвимость. — Если… если я был прав… если он воспользуется тобой или предаст… — он сглотнул, — дай знать. Неважно, когда. Я всё равно с удовольствием разнесу ему лицо. Я неожиданно улыбнулась в пустой коридор. — Договорились, — сказала я. — Но спешу разочаровать: всё, что происходит, — это мой собственный, абсолютно трезвый и чертовски взрослый выбор. И я пошла прочь, оставив его одного в коридоре с его гневом и обидой. У меня был свой собственный, сложный, колючий и бесконечно родной демон, ждущий меня в подземелье. И с ним мне предстоял куда более долгий и важный разговор. Коридоры Хогвартса погружались в вечерние сумерки. Тени от факелов вытягивались, становясь длиннее и зловещее. Я шла в подземелья, на свою дурацкую отработку, с одной мыслью в голове: поскорее добраться до той пыльной кладовки, где меня ждал он. Где не нужно было притворяться шестнадцатилетней дурочкой. Именно в этот момент из ниши у статуи Годрика Гриффиндора выплыла прямая, как палочка, фигура Минервы Макгонагалл. Её лицо было высечено из гранита. — Мисс Эванс. Я чуть не подпрыгнула. Сердце гулко стукнуло о рёбра. Не от страха, а от инстинктивной настороженности. Такой тон у неё бывал в другой моей жизни, когда в замке объявляли очередной комендантский час из-за Пожирателей. — Профессор, — кивнула я, останавливаясь. — Профессор Дамблдор просит вас к себе в кабинет, — отчеканила она, ни на йоту не смягчая выражение лица. — Немедленно. У меня внутри всё похолодело. Кабинет Дамблдора. Сейчас. В третий же вечер нашего возвращения. «Никогда не доверяй директору до конца. Слышишь? Никогда». — Голос Северуса, горячий шёпот в пыльной кладовке два дня назад, прозвучал в ушах так явственно, будто он стоял за спиной. А потом, уже позже, когда он лежал у меня на коленях, как в прошлой жизни, он вбивал в меня это снова и снова: «Он видит шаги вперёд, как на шахматной доске. Мы все для него — фигуры. Не позволяй ему копаться в твоей голове, Лили. Никогда». Я заставила себя сохранять спокойствие, подняв удивлённо-невинные брови. Внутри же всё сжалось в тугой, холодный комок. — К… профессору Дамблдору? — сделала я голос чуть выше, с лёгкой дрожью. — Но… я должна на отработку к профессору Слагхорну. Он ждёт. — Ваша отработка откладывается, — парировала Макгонагалл, не оставляя пространства для возражений. — Профессор Дамблдор настаивает. Это не обсуждается, мисс Эванс. Она жестом велела следовать за собой. Я бросила взгляд в сторону спуска в подземелья, туда, где, я знала, Северус уже ждёт, настороженный и готовый ко всему. Он почувствует неладное. Он всегда чувствовал. Мы шли молча. Каблуки Макгонагалл отбивали чёткий ритм по каменным плитам. Я шла следом, ощущая, как нарастает тревога. Зачем? Почему сейчас? Из-за поцелуя? Из-за драки? Это было слишком мелко для Дамблдора. Слишком… приземлённо. «Он не станет тратить время на школьные драмы, если за ними не стоит чего-то большего», — вспомнились мне другие слова Северуса, сказанные уже хриплым, уставшим голосом. — «Он почуял перемену. Игру, в которую не он расставляет фигуры. Будь осторожна». Минерва остановилась у знакомой статуи гаргульи. — Жвачка-дракон, — произнесла она, и статуя ожила, поворачиваясь и открывая вход на винтовую лестницу. Лестница плавно понесла нас вверх. Я стояла, вцепившись в перила, и пыталась дышать ровно, как учил Северус. Глубокий вдох, медленный выдох. Он вбивал это в меня в те проклятые недели, когда мы были заперты в замке, окруженные Пожирателями, а воздух гудел от не слышимых ухом криков под «Круциатусом». Даже тогда, изможденный до прозрачности, с тёмными кругами под глазами, он не давал мне ни секунды слабины. «Дыши, Лили, — шипел он, его пальцы сжимали моё запястье, будто вдавливая команду прямо в кости. — Хочешь выжить — научись дышать, когда всё внутри кричит. Хочешь сохранить тайну — научись улыбаться, когда тебя рвёт на части». Он был безжалостным учителем. Вгрызался в моё сознание, пытаясь проломить хлипкие барьеры, которые я сама же и выстраивала. Он учил меня не магии, а выживанию. Как отшибать щупальца чужого разума. Как прятать самые важные мысли так глубоко, чтобы их не достали даже под пыткой. Как лгать, не моргнув глазом. «Они будут смотреть тебе в глаза, Лили. Лорд будет смотреть. И если ты дрогнешь, если твой мозг хоть на секунду выдаст панику — всё. Мы оба трупы». И сейчас, поднимаясь в кабинет директора, я чувствовала каждое его слово, каждую вложенную им в мою упрямую рыжую головушку крупицу знаний. Он знал, что иначе я не выживу. И он оказался прав. Он боялся, что я встречусь с лордом или его последователями, но он даже не думал, что его труды принесут мне пользу при встрече с уже мертвым на то время директором. Дверь в кабинет была уже открыта. Альбус Дамблдор сидел за своим столом, и в его руках дымился тот самый чайник, от которого у меня сжалось сердце. «Никогда не пей чай и не ешь угощения на его столе. Никогда». — повторял он как мантру два дня назад. — А, мисс Эванс! — его голос был тёплым и приветливым, а глаза, ярко-голубые, смотрели на меня с добродушным интересом. — Благодарю, что нашли время для старого человека. Прошу, присаживайтесь. Минерва, спасибо вам. Макгонагалл кивнула и удалилась, оставив меня наедине с ним. Дверь закрылась с тихим щелчком. — Я приготовил чай, — Дамблдор пододвинул ко мне изящную фарфоровую чашку с ароматным паром. — Мятный, с мёдом. Говорят, он успокаивает нервы после… бурных событий. Он улыбнулся, и его взгляд, казалось, проникал куда-то очень глубоко. Не как у Пожирателя, не с грубым насилием. Нет. Это было тоньше, опаснее. Он смотрел так, будто уже всё знал и просто ждал, когда я сама это подтвержу. Я посмотрела на чашку. Пар поднимался от неё соблазнительными клубами. В горле пересохло. И в тот момент, когда его проницательный взгляд мягко упёрся в меня, ожидая, я вспомнила последний, самый главный урок Северуса, тот, что он вбивал в меня снова и снова, пока я гладила его волосы и пыталась не заплакать: «Он будет смотреть тебе в глаза. Он будет улыбаться. Он будет предлагать конфету. А потом он спросит. И твой мозг, благодарный за доброту, сам выдаст ему все тайны. Не дай ему этого. Отвечай. Но не думай. Думай о чём-то другом. О чём угодно. О моих руках на твоей коже. О вкусе крови у меня на губах. Но не о том, о чём он спрашивает». Я вежливо улыбнулась, взяла чашку, поднесла к губам, сделала вид, что отпиваю крошечный глоток, и поставила её обратно. — Благодарю вас, профессор, — сказала я, и мой голос прозвучал почти естественно. — Но я, пожалуй, воздержусь. После сегодняшнего… желудок немного сжимается. Я увидела, как в его глазах, на долю секунды, мелькнуло что-то. Не разочарование, а скорее… любопытство. Интерес охотника, заметившего, что дичь ведёт себя не по сценарию. — Понимаю, — мягко сказал он, отодвигая от себя и свою чашку. — Тогда, возможно, мы можем просто поговорить. О вашем… неожиданном выборе. В глазах директора мелькнуло что-то — не разочарование, а скорее оценивающий интерес. Он отодвинул и свою чашку. — Понимаю, — мягко сказал он. — Тогда, возможно, мы можем просто поговорить. О сегодняшнем дне. О вашем… неожиданном выборе. Он сложил пальцы домиком и устроился поудобнее. Битва начиналась. И впервые за этот долгий, безумный день я мысленно, изо всех сил, поблагодарила Северуса Снейпа за каждую мучительную, болезненную секунду его уроков. — Выбор, профессор? — я нарочно сделала вид, что не понимаю. — Мистер Снейп, — произнёс он, и имя прозвучало как приговор. — Человек со… сложной репутацией. И, должен сказать, не самой лучшей. Для такой блестящей молодой волшебницы, как вы, воспитанной в мире маглорождённых… Должно быть, вам сейчас очень непросто. Неудобно, если угодно. Я чуть не фыркнула. Он играл на самом очевидном. На различиях. На «правильном» месте в обществе. — Напротив, профессор, — парировала я, глядя ему прямо в глаза. — Я как раз чувствую себя предельно комфортно. Наконец-то. Он проигнорировал мои слова, как будто их и не было. — Вы знаете, — продолжил он задумчиво, — Джеймс Поттер… он из старой, уважаемой семьи. Чистокровной. И, несмотря на свою юношескую горячность, он обладает большим потенциалом. И, что немаловажно, верным сердцем. С ним вам было бы… проще. Естественнее. Вам не пришлось бы оправдываться перед обществом. Тут он сделал паузу, давая мне прочувствовать весь вес «общества». И тут до меня окончательно дошло. Это был не разговор о чувствах. Это была политика. Поттеры — одно из самых богатых и влиятельных семейств в магической Британии. Их состояние, их имя на стороне Дамблдора — мощный козырь. А Джеймс, влюблённый до глупости, был бы идеальным инструментом, чтобы привязать это состояние к директору. А я, маглорождённая, но талантливая, должна была стать наградой для хорошего мальчика из правильной семьи, чтобы тот продолжал верно служить. Меня чуть не стошнило от этой ясности. Он видел в нас не людей, а фигурки. Джеймс — кошелёк и солдат. Я — приз, который мотивирует кошелёк лучше работать. — Профессор, — сказала я, и мой голос прозвучал холоднее, чем я планировала. — Мои чувства — не публичный договор. И уж тем более не валюта для политических сделок. Его брови чуть приподнялись. Он явно не ожидал такой прямой атаки. — Я бы не стал так драматизировать, дорогая моя. Я просто высказываю беспокойство о вашем будущем. О вашем… месте в нашем мире. С мистером Снейпом это место будет… оспариваемым. С мистером Поттером — обеспеченным и почётным. — Моё место в этом мире, профессор, — отрезала я, медленно поднимаясь, — я выберу сама. И оно точно не будет определяться толщиной кошелька моего спутника или чистотой его крови. Если вы пригласили меня сюда только для того, чтобы предложить мне себя в качестве приза для Джеймса Поттера в обмен на лояльность его семьи, то я, пожалуй, пойду. Меня ждёт отработка. Чистка котлов, как вы знаете, дело не терпит отлагательств. Я видела, как его идеально выстроенная маска добродушного мудреца на мгновение дрогнула. В глазах вспыхнула искра холодного, безжалостного расчета. Он понял, что его раскусили. И что я не та покорная пешка, на которую он рассчитывал. — Мисс Эванс, — его голос потерял часть тепла. — Я бы посоветовал вам хорошенько подумать. Одиночество — удел сильных. Но быть изгоем по собственной воле… это уже глупость. — Благодарю за совет, профессор, — я кивнула с ледяной вежливостью. — Как и за… беседу. Я повернулась к выходу, но его голос, внезапно ставший тяжелым и плотным, остановил меня как физический барьер. — Подождите, мисс Эванс. Я замерла, не оборачиваясь, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Воздух в кабинете сгустился, наполнившись невысказанной угрозой. — Вы упускаете суть, — продолжил он, и его слова теперь обволакивали сознание, как паутина. — Речь не только о ваших чувствах. Речь о вашей безопасности. О том, какое влияние ваш… необдуманный выбор… окажет на других. На тех, о ком вы, возможно, даже не подозреваете. Я почувствовала легкое давление в висках — знакомое, противное ощущение, будто невидимые щупальца пытаются зацепиться за край моих мыслей. Он лезет в голову. Осторожно, мастерски, прикрываясь маской заботы. Северус был прав. Всегда был прав. «Он будет давить на чувство долга, Лили, — звучал в памяти его хриплый шепот. — На твоё желание защищать других. Заставят думать, что твой выбор кого-то погубит». И тогда я сделала то, чему он научил меня в самые отчаянные ночи, когда страх грыз изнутри, а за стенами слышались крики. Я нашла в памяти якорь. Ярый, дерзкий, совершенно неуместный образ, который выжигал любые посторонние прикосновения к моему разуму. Я вспомнила, как его губы — горячие, влажные — обхватили мой сосок в пыльной кладовке. Как он, оторвавшись на секунду, с тем своим вечным сарказмом, хрипло прошептал мне на ухо: «Весь этот цирк сегодняшний… И моя проблема со стояком по ночам, Эванс… Всё из-за одной рыжей стервы. Ты довольна?» Внутри у меня всё оборвалось от этого воспоминания, такого живого и запретного. Жар ударил в лицо. И этот внутренний пожар стал моим щитом. Щупальца Дамблдора наткнулись на стену из огня, пота и дерзкого смеха и отшатнулись. Я медленно обернулась. На моем лице расцвела самая очаровательная, немного виноватая улыбка, которую я только могла изобразить. — Профессор, — сказала я, нарочито смущённо опустив глаза. — Вы абсолютно правы. Это требует самого серьезного… осмысления. Но, если честно, — я сделала паузу, подбирая слова, — после всего произошедшего голова идет кругом. А профессор Слагхорн ждет, и, знаете ли, запах застывшего зельевого отстоя в кладовке… — я чуть поморщила нос, — он обладает поистине магической способностью прочищать мысли и возвращать к суровой реальности. Пожалуй, он именно то, что мне сейчас нужно. Я посмотрела на него широко раскрытыми, «чистыми» глазами, в которых не было ни капли того леденящего расчета, что я только что продемонстрировала. Я была просто уставшей, слегка растерянной ученицей, которую тянет на привычную, хоть и неприятную рутину. Дамблдор смотрел на меня несколько секунд. Его проницательный взгляд скользил по моему лицу, ища трещину, ложь, сопротивление — и не находя его. Он видел лишь милую, вежливую девочку, которая хочет поскорее уйти чистить котлы. Наконец, он медленно кивнул. В его глазах читалась легкая, едва уловимая растерянность. Он явно ожидал другого развития событий — спора, оправданий, страха. Но не этого — не этого внезапного, почти комичного согласия и желания уйти к вонючим котлам. — Разумеется, мисс Эванс, — произнес он, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала неуверенность. — Не буду вас задерживать. — Спасибо, профессор. Хорошего вам вечера. Я вышла, нарочито легко притворив за собой дверь. Только оказавшись в коридоре и пройдя за первый поворот, я прислонилась к холодной стене, дрожа от сдерживаемого напряжения и дикого, почти истерического желания рассмеяться. Черт возьми, Снейп. Его уроки сработали. Я только что переиграла самого Альбуса Дамблдора с помощью воспоминания о его губах на моей груди. И теперь мне было не терпелось добраться до той самой кладовки, чтобы рассказать ему об этом. И, возможно, потребовать продолжения того самого «урока». Я почти бежала по коридорам подземелья, сметая с пути пару первокурсников-слизеринцев, которые шарахнулись от меня, как от привидения. Сердце колотилось — от ярости, от осознания только что произошедшего, от дикого желания поскорее увидеть Северуса. Дверь в класс зелий была приоткрыта. Я заглянула внутрь, слегка запыхавшись. Картина была до боли знакомой: длинные ряды столов, пар от котлов и… он. Северус. Стоял спиной к двери, его поза была напряжённой, даже когда он скреб щёткой медный борт огромного котла. Профессор Слагхорн восседал на своём месте у кафедры, попивая что-то из хрустального бокала и с одобрением поглядывая на работу. Но стоило мне постучать костяшками пальцев по косяку, как Снейп замер. Он не обернулся, нет. Но я видела, как напряглись его плечи под мантией, как застыла рука со щёткой. Он почуял меня. Всегда знал, когда я рядом. — Входите, входите! — радушно прокричал Слагхорн, жестом приглашая меня. Я переступила порог, стараясь дышать ровнее. — Профессор, прошу прощения за опоздание, — сказала я, нарочито мило и немного виновато опустив глаза. — Меня задержал профессор Дамблдор. Именно в этот момент Северус медленно, очень медленно повернулся. Его чёрные глаза, горящие и бездонные, встретились с моими. В них не было вопроса. Был взгляд. Глубокий, пронизывающий, мгновенно считывающий всё моё состояние — и взрыв ярости, который я в них увидела, был ответом достаточно красноречивым. Дамблдор. Он понял всё с одного слова. Слагхорн, тем временем, лишь махнул рукой. — О, не извиняйтесь, моя милая! — он расплылся в сияющей улыбке, его бакенбарды задрожали от удовольствия. — Ваше общество — всегда радость, даже если и с опозданием! Особенно после того восхитительного подарка, что вы мне преподнесли в прошлом году. Золотая рыбка! До сих пор вспоминаю — такая изящная, такая живая! Настоящее украшение моего кабинета! Я склонила голову, изображая скромность. Именно на это я и рассчитывала. После того, как я подарила ему ту самую волшебную золотую рыбку, что вечно ловила пузырьки в его аквариуме, я стала для него не просто талантливой ученицей, а «любимицей». И я знала, что эта «любимица» может себе позволить немного опоздать. — Вы слишком добры, профессор, — сказала я сладким голоском. — Ну что ж! — Слагхорн хлопнул в ладоши, обращаясь к Северусу. — Поскольку это ваша третья и, к счастью, последняя отработка, и мисс Эванс так любезно присоединилась к вам… Я полагаю, вы справитесь и без моего надзора? У меня как раз… э-э-э… неотложное дело в офисе. Он многозначительно потрогал свой бокал. «Неотложное дело» пахло выдержанным бренди и хорошим сигарой. Северус, не отводя от меня взгляда, кивнул, и в его глазах читалась уже не ярость, а нечто тёмное, предвкушающее и опасное. — Безусловно, профессор, — его голос прозвучал ровно, но с лёгкой, едва уловимой хрипотцой. — Прекрасно! — Слагхорн уже натягивал свою бархатную мантию. — Тогда я оставляю вас. Заканчивайте, не задерживайтесь допоздна и прикройте кабинет! Он выплыл из класса, оставив нас одних в густом воздухе, пахнущем зельями, пылью и нашим общим, невысказанным напряжением. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко. Мы стояли в тишине, глядя друг на друга через заставленный котлами класс. Я видела, как он медленно опускает щётку на стол. Видела, как его пальцы разжимаются, а потом снова сжимаются в кулаки. — Альбус, — наконец произнёс он. Это было не вопрос. Это было низкое, рычащее утверждение, полное готовности к худшему. Я сделала шаг вперёд, и моя милая улыбка наконец рассыпалась, сменяясь усталой, острой яростью. — Он попытался влезть в мою голову, Сев. Попытался убедить меня, что быть с тобой — стать изгоем. Что мое «место» — рядом с Поттером и его деньгами. Он не двинулся с места, но его взгляд выжег бы дыру в граните. — И что ты ему ответила? — спросил он тихо, смертельно тихо. Я подошла к нему совсем близко, почти касаясь его груди. — Я вспомнила кое-что. Кое-что, что ты сказал мне в кладовке. Про свою проблему со стояком и одну рыжую стерву, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза. — И это сработало. Он отпустил меня. Потому что я попросилась чистить котлы. На его губе, всё ещё немного припухшей после удара Поттера, дрогнул намёк на улыбку. Кривую, злую, но самую настоящую. — Использовала мои похабные шутки как щит против величайшего волшебника нашего времени? — он медленно покачал головой, и в его глазах вспыхнуло нечто похожее на дикую, необузданную гордость. — Браво, Эванс. — Я хорошая ученица, — парировала я. — У меня был безжалостный учитель. Он шагнул вперёд, и теперь между нами не осталось и сантиметра. Его рука поднялась, и пальцы впились в мой бок, прижимая к столу с котлами. — Последняя отработка, — прошептал он, и его дыхание смешалось с моим. — И Слагхорн ушёл. Кажется, у нас появилось немного времени, чтобы… обсудить твой успех. Без помех. Я обхватила его за шею, вцепившись пальцами в волосы у затылка. — Тогда не теряй времени, профессор, — выдохнула я ему в губы. — Покажи мне, как ты ставишь «отлично». Мы расплескав пару едких капель, расправились с котлами. Северус резко отставил последний блестящий чан, его пальцы, липкие от зельевой гари, впились в моё запястье. — Пошли, — выдохнул он, и в его голосе была хриплая нетерпеливость, от которой по телу пробежала горячая дрожь. Он потащил меня по коридору к нашей каморке. Я шла, оглядываясь через плечо, выискивая в полумраке подземелий движение. Ни души. Только наше сбитое дыхание и быстрые шаги. — Завтра суббота, — бросил он через плечо, не замедляя хода. Его пальцы сильнее сжали мою руку. — Никто не хватится, если мы останемся здесь на всю ночь. Я, почти не думая, кивнула. — Меня точно прикроют. Скажут, что готовлюсь к зельеваренню. Он коротко, одобрительно хмыкнул, резко толкая дверь в наше убежище. Я вошла первой и замерла. Посреди пыльной кладовки, между стеллажами с банками и свёртками пергамента, стоял диван. Небольшой, потертый бархат, тёмно-зелёный, явно не школьная мебель. Я в изумлении обвела взглядом комнату. Места стало… больше. Значительно. Потолок казался выше, стены отодвинулись. — Ты… расширил пространство? — выдохнула я, поворачиваясь к нему. Северус сбросил мантию на сундук, потом наклонился, чтобы снять свои потрёпанные башмаки. Он делал это с какой-то почти ритуальной аккуратностью, несмотря на торопливость, с которой притащил меня сюда. — Необходимый навык, — пробормотал он, выпрямляясь. — Минерва показала основы, когда я начал преподавать. Для хранения… ингредиентов. Он подошёл ко мне, его глаза в полумраке горели тёмным огнём. Я отступила на шаг, пока мои ноги не коснулись края дивана. — Удобно, — прошептала я, ошеломлённая масштабом перемен. Комната стала в три, нет, в четыре раза просторнее. Это было сюрреалистично. Он стоял прямо передо мной, дыша чуть тяжелее обычного. Его взгляд скользнул по моему лицу, опустился на губы, снова поднялся к глазам. — Что? — тихо спросил он. — Что ты хочешь, Лили? Я посмотрела на него — на этого вечно напряжённого, колючего человека, который ради нашего уединения колдовал над пространством, как заправский архитектор. И всё, чего я хотела в этот миг, было не страстью, а… тишины. Близости. Того, чего нам так не хватало в прошлой жизни. Вместо ответа я взяла его за руку и потянула за собой на диван. Села, откинувшись на спинку, и мягко, но настойчиво заставила его лечь. Не на колени, нет. Всей своей длинной, угловатой фигурой он растянулся на диване, устроив голову у меня на бёдрах. Он замер на секунду, будто удивлённый, потом его тело обмякло с тихим, почти не слышным стоном. Я опустила пальцы в его чёрные волосы. Они были жёсткими, чуть сальными, но их знакомый запах — трав, пыли и чего-то неуловимо своего — был самым успокаивающим ароматом в мире. Он повернул голову, и его губы, тёплые и мягкие, прижались к моему животу сквозь тонкую ткань рубашки. Это был не поцелуй страсти. Это было прикосновение усталого человека, нашедшего, наконец, место, где можно выдохнуть. Я водила пальцами по его вискам, чувствуя, как под кожей пульсирует напряжение. Он лежал неподвижно, его дыхание выравнивалось, становилось глубже. Его рука лежала на моём колене, тяжёлая и расслабленная. Так мы и сидели в тишине расширенной комнаты — он, отдаваясь редким моментам покоя, я, охраняя этот покой. И это было куда интимнее и важнее любой страсти. Это было возвращение домой. В единственное место, где мы могли быть просто собой — двумя израненными душами, нашедшими друг в друге причал. Я водила пальцами по его волосам, чувствуя подушечками знакомую жёсткость и тот самый жирный налёт, который, казалось, был неотъемлемой частью его образа в шестнадцать лет. В нашей прошлой жизни, будучи взрослым, он всё-таки ухаживал за ними лучше — они были гуще, темнее, пахли не школьной пылью, а чем-то травяным и горьким. — Не знаю, как тебе удавалось, — тихо проговорила я, пропуская прядь между пальцев. — Но в будущем у тебя волосы были куда приличнее. Сильнее. А эти… — я слегка, игриво дёрнула его за чёрные пряди, — эти сейчас напоминают швабру, которой мыли полы в Большом зале после пира. Он резко вздрогнул и издал короткое, обиженное «Ой!», от которого я сама чуть не прыснула со смеху. Это прозвучало так по-детски, так не в его стиле, что было до неприличия мило. — Они просто… функциональны, — пробурчал он, не открывая глаз, но его щёки слегка порозовели. — Не отвлекают. — Отвлекают, — парировала я, снова запуская пальцы в его шевелюру, но уже нежно. — Меня, например, отвлекают. Думаю, как же их отмыть. Он приоткрыл один глаз, исподлобья глянув на меня. В его взгляде читалась привычная раздражённость, но где-то в глубине — смущённая уступчивость. — Ладно, — он сдался с театральным вздохом, словно я потребовала от него чего-то невозможного. — Исправлюсь. Буду мыть. Чаще. С мылом, — он произнёс это слово с такой гримасой, будто речь шла о распитии зелья сомнительной свежести. Я рассмеялась, не в силах сдержаться. Этот вечно недовольный, брюзжащий мужчина в теле пацана был невероятно трогательным в своей неуклюжей попытке уступить. — С мылом и, возможно, каким-нибудь кондиционером, — добавила я, назидательно подняв палец. — Волшебным. Чтобы блестели. — Чтобы блестели, — повторил он с убитым видом, закатывая глаза, и снова уткнулся лицом в мой живот, на этот раз явно пряча улыбку. — Как у Локонса, да? Твоя воля, моя госпожа. Буду блестеть, как позолоченный грифон. — И пахнуть приятно, — не унималась я, продолжая гладить его по голове. — Не склянками и пылью, а… ну, хоть травами. — Травами, — пробормотал он, и его голос стал сонным. — Сделаю зелье… шампунь… «Волосы смертоносного мстителя»… или «Эликсир для послушных прядей»… Его слова стали медленными, тягучими. Напряжение окончательно покидало его тело, делая его тяжёлым и безвольным у меня на коленях. Я чувствовала, как он засыпает, доверчивый и умиротворённый, как никогда не позволял себе быть при всех. И я сидела, всё так же перебирая его сальные волосы и улыбаясь в полумрак расширенной комнаты. Потому что заставить Северуса Снейпа пообещать мыть голову было маленькой, но такой значимой победой. Победой над его вечным мраком, над его нежеланием заботиться о себе. Победой, которая значила куда больше, чем любой поцелуй.