Большая тайна Лили

Год пролетел почти незаметно.Не потому что он был лёгким. Наоборот. Просто в какой-то момент боль и страх стали фоном, как шум моря, который перестаёшь различать, если живёшь рядом слишком долго. Я переживала за всех сразу. За детей, за которых теперь отвечала не только Минерва, а Карроу с их извращённым представлением о дисциплине. За Хогвартс, который стонал под новым директором и новым режимом, хотя этот «новый директор» был моим старым другом, человеком, которого я любила, ненавидела и которого теперь не умела отпустить. За Гарри. За Гермиону. За Рона — да, даже за Рона, со всеми его глупостями. Я не знала, где они. Но мир вокруг шептал: в лесу, в бегах, как крысы под метлой. И каждый раз, когда говорили «Пожиратели прочёсывают леса», у меня внутри холодело. Я слишком хорошо помнила, как это выглядит — когда охота уже началась, и закрыться от неё негде. Но больше всего я переживала за одного человека. За Северуса. За того, кто теперь официально был лицом врага. За того, кто по ночам исчезал из замка, а под утро возвращался с таким видом, будто его прогнали через мясорубку. За того, чей шаг я научилась узнавать по звуку. Я слышала, когда он уходил. Чары в коридорах шептали его имя, когда он проходил мимо. Магия, натянутая по Хогвартсу, дрожала. Иногда — еле заметно, иногда — как от удара. Я сидела у окна в гостиной, делала вид, что читаю, и по еле уловимому изменению воздуха понимала: он ушёл. И я слышала, когда он возвращался. Поступь друга стала хромой. Не всегда. Но иногда звук шагов менялся: один — чёткий, другой — будто проваливается. Иногда он входил в кабинет, опираясь на край стола чуть сильнее, чем обычно. Иногда рукав был порван. Иногда на манжете засыхало нечто, что слишком напоминало кровь. Я пыталась говорить с ним. Он отнекивался. Отмахивался. Резко обрывал. — Вам стоит сконцентрироваться на своих оценках, мисс Уизли, а не на том, насколько… ровно я хожу, — бросил он как-то раз, даже не поднимая глаз от свитков. — Тебе больно, — ответила я тихо. Не Джинни. Я. Он резко поднял голову. Взгляд — как удар. — Со мной всегда больно, — отрезал. — Привыкайте. И ушёл в бумаги. В другой раз сорвался сильнее. Я, дура, попыталась спросить, куда он уходит по ночам. Прямо. В лоб. Без завуалирований. — Ты же не можешь всё тащить один, — сказала. — Я вижу, как тебя это жрёт. Он взорвался. — Вы ничего не видите, — прошипел. — Вы ребёнок, который по нелепой случайности пережил дневник Риддла и решил, что теперь имеет право рассуждать о войне. Он встал, мантия взметнулась. — Я не обязан отчитываться перед вами ни за один свой шаг. И если вы ещё раз посмеете… Он остановился. Увидел, что у меня дрогнули руки. Не от страха — от того, как больно было слышать именно от него это «ребёнок». Мы смотрели друг на друга через стол, как два раненых зверя. Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что на полке дрогнули банки. Этой же ночью он вернулся. Я сидела в его кресле. Не специально — просто в какой-то момент это кресло стало местом, где мне легче дышалось. Ноги поджаты, блокнот с его заметками на коленях, в камине догорали угли. Дверь отворилась тихо. Сначала я увидела силуэт в проёме. Потом — его самого. Мантия промокла по краям, на волосах — мелкий снег. От него тянуло холодом улицы и чем-то металлическим, как у больницы. Он закрыл дверь, привалился к ней спиной на секунду. Закрыл глаза. И этого одного мгновения хватило, чтобы понять: он на пределе. Не как «устал после уроков». А как человек, который очень давно идёт по краю пропасти и только сейчас заметил, что под ногами уже не камень, а воздух. Он открыл глаза, увидел меня — и по лицу впервые за долгое время прошла тень настоящего испуга. — Что вы здесь… — начал по инерции, но оборвал. Голос сорван. Помолчал. — Что ты здесь делаешь? Мне вдруг стало по-настоящему страшно. Не за себя. За него. — Жду, — честно ответила я. — Ты же… всё равно вернёшься сюда. Он пошёл к столу. Нет, именно пошёл — не плавно скользнул, как обычно, а тяжело, будто каждый шаг давался через усилие. Там, на полпути, я увидела хромоту. Совсем явную. Он попытался спрятать её, выровняться, но было поздно — я уже увидела, как он чуть перекашивается, делая шаг левой. — Северус… Он резко отмахнулся. — Тебя никто не просил ждать, — устало бросил. — У тебя есть кровать в башне. Друзья. Родители, которые будут счастливы, если ты продержишься до конца года живой и с дипломом. Это не мало, поверь. Он говорил зло, но за злостью слышалось другое: «держись подальше от моего ада, пока можешь». — Я не из тех, кого выкидывают из комнаты одним приказом, — ответила я. — Ты сам меня сюда впустил. И сундук этот чёртов сюда сам не пришёл. Он поморщился, словно я напомнила о вещах, о которых ему сейчас думать тяжело. Между нами повисло молчание. Я уже почти открыла рот, чтобы сказать что-то ещё — глупое, правильное, любое — когда он вдруг выдохнул, очень глухо: — Я… — и на этом голос у него сломался. Он сделал два шага ко мне. Три. Остановился у самого кресла. Посмотрел вниз. В этот момент он был не директором Хогвартса. Не шпионом. Не холодным профессором зелий. Просто мужчина, который больше не держит на плечах тот вес, который ему навесили все — Дамблдор, Лорд, Орден, дети, я. — Я на тебя накричал, — выдавил он. Как будто сам факт был ему физически противен. — Не имел права. Пауза. — Прости. Я хотела сказать «да ладно, с кем не бывает». Снизить градус. Съехать в привычную шутку. Но он в следующую секунду сделал то, чего я не ожидала вообще. Он опустился на колени. Не красиво, не театрально. Просто как человек, у которого ноги сдали. Колени глухо ударились о ковёр. Он машинально выставил руки, чтобы не упасть лицом, и одна ладонь легла мне на колено. Потом вторая. Он вздохнул — так глубоко, так тяжело, будто вытаскивал из груди камень. И опустил голову мне на колени. Я онемела. Северус. Тот самый, который всегда держался, всегда стоял, всегда выше, всегда на дистанции — стоит на коленях у моего кресла и буквально ложится ко мне. Лбом упирается в ткань юбки. Плечи дрожат. — Я так устал, Лили… — выдохнул он в ткань. Уже без «мисс Уизли», без маски. — Ты даже не представляешь. Сердце дрогнуло. От его голоса. От того, что он назвал меня по имени. От того, как он звучал — не с сарказмом, не с привычным презрением к самому себе, а как человек, который дошёл до края и больше не притворяется, что ему всё равно. — Я отдал мальчику меч Годрика, — сказал он дальше, тихо, глухо. — В лесу. На чёртовом морозе. Он… он чуть не умер. Опять. Он сжал пальцы у меня на колене. — Я стоял и смотрел, как он тонет. Как выныривает. Как дрожит от холода. И всё, что я мог сделать, — послать этого проклятого оленя и исчезнуть, пока меня не заметили. Гарри. Лес. Меч. Лёд. Сцена сложилась в голове мгновенно. Я знаю, как это — стоять и смотреть, как твой сын в очередной раз балансирует на границе между «выжил» и «нет». И не иметь права броситься, закричать, вытащить. У меня внутри что-то треснуло. — Он жив, — прошептала я. Больше себе, чем ему. — Ты… ты сделал всё, что мог. — Я всегда делаю «всё, что могу», — огрызнулся он, но силы в голосе не было. — Только толку от этого… — он выдохнул. — Каждый раз мы ходим по одному и тому же кругу. Лорд охотится. Мальчик… — он зажмурился, — мальчик снова стоит в очереди на смерть. А я… я просто блуждаю между ними, как пес, которого привязали к двум разным дверям. В горле пересохло. Я смотрела вниз — на свои руки, на его чёрные волосы у меня на коленях — и понимала, что если сейчас не сделаю хоть что-то, он просто сломается. Рука сама нашла дорогу. Я осторожно положила ладонь ему на голову. Сначала просто коснулась. Волосы чуть жёсткие, гладкие. Он вздрогнул, как от электричества. Я замерла на секунду. Не оттолкнул. Тогда я продолжила. Пальцы осторожно прошлись по прядям. От макушки — к затылку. Снова. Медленно. Как гладят ребёнка, который долго, слишком долго держался, а теперь наконец позволил себе расплакаться. Как гладишь уставшую собаку после тяжёлого дня. Как… как я когда-то перебирала его волосы на берегу реки, смеясь над очередной глупостью Мародёров. Я массировала ему кожу под волосами, там, где обычно скапливается всё напряжение. Подушечки пальцев находили маленькие, затвердевшие от постоянного напряжения мышечные комки. Он дёрнулся. Потом выдохнул. Его тело постепенно начинало сдавать. Спина, всегда каменная, ровная, будто проглоченное копьё держит, чуть опала. Плечи перестали быть углами, превратились в что-то живое. Дыхание выровнялось. Вместо резких вдохов — длинные, глубокие выдохи, тяжёлые, но какие-то более… честные. Я продолжала. Снова и снова. Пальцы — между прядей, по коже, чуть сильнее в висках, мягче на затылке. В какой-то момент я почувствовала, как его руки двигаются. Сначала просто чуть сильнее сжали мои колени. Потом одна ладонь соскользнула с колена мне на бедро. Осторожно. Непривычно. Будто он боялся, что я отдёрну. Я не отдёрнула. Его ладонь теплее, чем я ожидала. Тяжёлое, живое тепло через ткань. Пальцы чуть дрогнули, обхватывая мою талию. Второй рукой он упёрся в бок кресла, но через пару секунд эта рука тоже оказалась на мне — осторожно, как будто проверяя, не сон ли это. Я сидела, слегка откинувшись на спинку, и чувствовала, как он обнимает. Не как любовник, который рвёт одежду. Не как друг, который просто поддерживает. Как человек, который очень долго несёт непосильный груз, и вдруг у него под руками оказывается что-то тёплое, живое, и он впервые за много лет позволяет себе на это опереться. Голова его лежала у меня на коленях. Моё платье чуть намокло — то ли от талого снега с его волос, то ли от того, что он всё-таки позволил себе пару невольных слёз. Я не смотрела. Не потому, что боялась — просто это было его. Пусть хоть что-то у него останется без свидетелей. Я гладила его дальше. Чувствовала, как под пальцами медленно расслабляются мышцы на шее. Как перестаёт судорожно подрагивать линия челюсти. Как он уже не вгрызается зубами в каждую фразу, а просто дышит. И внутри меня смешалось всё. Материнский страх за Гарри. Жгучая, взрослая любовь к этому мужчине, который держит мир на своих плечах и всё равно считает себя последней тварью. Вина за то, что когда-то я его оставила. Злость на Дамблдора, на Лорда, на весь этот чёртов цирк. Но поверх всего — очень простое, очень тихое желание: чтобы он хотя бы пять минут в своей жизни не был один. Я наклонилась чуть ниже. Лбом почти коснулась его волос. — Я здесь, — прошептала. Не зная, слышит ли он. — С тобой Северус. Пальцы продолжали мягко перебирать пряди. — И я не уйду. Даже если весь этот грёбаный мир снова решит, что мы ничто. Он не ответил словами. Просто его руки сжали меня чуть крепче. А тело, которое годами было одним сплошным узлом боли, наконец позволило себе немного распуститься. И в этот момент я поняла: вот оно, настоящее «переломно». Не битвы. Не пророчества. А то, что самый закрытый человек из всех, кого я знала, опустился на колени у моего кресла и положил голову мне на колени, доверив мне свою слабость. И я — Лили в теле Джинни — держала его, как-то единственное, что не имеет права упасть. Это стало нашим тихим, неправильным, но таким нужным ритуалом. Мир летел в тартарары, Хогвартс дышал страхом, по коридорам ходили Карроу, как две ожившие пытки, а у нас была эта маленькая, вырванная у войны территория — его кабинет, моё кресло и его голова у меня на коленях. Он уже знал: если ночь выдалась особенно тяжёлой, если после очередной встречи с Лордом или Совета Пожирателей внутри всё гудело так, что хотелось биться головой о стену, нужно просто дойти до гостиной, что он мне выделил и знал пароль только он. Это было нашим тайным местом, где я могла прятаться от этого мира. Дверь, пароль, тихий щелчок. И я там. Как правило — уже. Иногда мне приходилось прятаться, выскальзывать из-под носа Карроу под каким-нибудь идиотским предлогом. Уроки, «плохо себя чувствую», «надо в лазарет». Иногда — просто исчезала в момент, когда их внимание переключалось на кого-то другого. Но если удавалось — я приходила и забиралась в его кресло. Поджимала ноги, укрывалась его старой, чуть потёртой шерстяной шалью, вдыхала остаточный запах трав и зелий. Ждала. Иногда пять минут. Иногда час. Иногда засыпала урывками, просыпаясь от того самого тихого щелчка замка. Он входил, как тень. Чёрная мантия, бледное лицо, глаза, в которых ночь стала постоянной пропиской. Сначала — всегда эта доля секунды удивления, будто он до последнего не верил, что я действительно буду ждать. Потом — что-то мягкое в уголках губ, не улыбка даже, а воспоминание о ней. — Опять не спишь, — глухо говорил он каждый раз, как будто это была наша пароль-фраза. — А ты опять не умер, — так же привычно отвечала я. — Уже неплохо, Северус. Иногда он мог фыркнуть. Иногда — закатить глаза. Иногда — ничего не говорить. Но почти всегда через пару минут происходило одно и то же. Он подходил ближе. Опирался на подлокотник кресла рукой, будто проверяя, выдержу ли я его вес. И потом, без всякого пафоса, просто опускался на колени. Это уже было не случайностью. Он делал это так, будто возвращался в единственное место, где его больше не рвут пополам. Клал голову мне на колени — осторожно, как что-то хрупкое, хотя хрупкой там была я. Обхватывал меня рукой за талию — то одной, то двумя, как придётся, как позволяло состояние. Вдыхал мой запах. Я сначала стеснялась этой детали. Всё-таки тело ребёнка, школьная форма, не до «ароматов». Но магия штука странная: в такие моменты пахнешь не шампунем и тканью, а домом. Тем самым ощущением, где кровь перестаёт стучать молотом, а дыхание наконец опускается ниже ключиц. Он лежал, уткнувшись носом мне в живот или в бок, а я чувствовала, как его дыхание постепенно становится ровнее. Тяжёлое, уставшее, но живое. Он себе не позволял ничего больше. Ни поцелуев. Ни рук там, где «не положено». Ни одного движения, которое можно было бы интерпретировать как что-то большее, чем… попытка выжить. Максимум — сильнее прижать меня к себе, когда вспоминал что-то особенно мерзкое. Спазматически вдохнуть воздух у моей кожи, как будто только так мог доказать себе, что я реально здесь. Тихая гавань на моих коленях. Для него. И одновременно — для меня. Мы почти никогда не говорили о нас. Зато часто — о мире. — Гарри пойман, — сказал он однажды. Просто так, посреди тишины. Голова у меня на коленях, его ладони сомкнуты у меня на талии, большой палец машинально поглаживает ткань вверх-вниз. У меня под сердцем всё схлопнулось. — Где? — спрашиваю сухим, почти официальным голосом. Внутри — холод, липкий, обволакивающий. — В поместье, — выдыхает он. — К ним попали… бывшие «коллеги». Малфои. Беллатриса. Этого имени достаточно, чтобы меня затошнило. — Гермиона… — он запинается, словно не верит, что вообще произносит это. — Её пытали. Классика. Крики, кровь, чужие истины. Сжимает пальцы сильнее. — Им удалось сбежать. Всем. Чудом. Не без… помощи. Я закрываю глаза. Картинка рисуется сама. Руки. Палочка. Крики. Гермиона, сжимающая зубы. Гарри, готовый разнести дом, но связанный, зажатый. И кто-то, кто всё-таки перевесил чашу весов в сторону жизни. — Они живы, — шепчу. Себе. Ему. Вселенной. — Пока да, — тихо отвечает он. — А там… посмотрим. Мы молчим. Я перебираю его волосы, путаясь пальцами в тёмных прядях. Чуть сильнее нажимаю в височной области, снимая напряжение. Чувствую, как он на выдохе чуть прижимается лбом к моему бедру. В другой вечер он приходит с другим грузом. — Эти трое… — в голосе что-то странное. Смешение усталости и… восхищения? — Как-то умудрились украсть чашу Хельги Пуффендуй из-под носа гоблинов. Я моргаю. — Они… что? — я даже вылезаю из кресла чуть вперёд, но он не отпускает, остаётся прижатым ко мне, как будто я — часть мебели. — В Гринготтсе, — сквозь зубы. — Хранилище Беллатрисы. Он тяжело усмехается, безрадостно, но с нормальной, человеческой эмоцией. — Должен признать, — продолжает он, — они не такие уж тупые. Особенно эта твоя… Грейнджер. Не зря тусуется с двумя идиотами. Я автоматически шлёпаю его ладонью по голове. Не сильно, так, чтобы обозначить. — Ай, — выдыхает он, даже не поднимая головы. И это «ай» звучит почти… домашне. — Гарри не такой уж глупый, — бурчу я. — Просто девушки взрослеют и умнеют раньше парней. Всегда так было. Он фыркает у меня в живот. — Да-да, как скажешь, — глухо, но без яда. — Героический Поттер, умная Грейнджер, рыжий Уизли… прекрасная троица. Мир, конечно, в надёжных руках. Он подаётся чуть вперёд, и его лоб упирается мне аккуратно в низ живота. Вздыхает. Глубоко, так, что тепло от его дыхания пробирает до позвоночника. Ныряет туда, в мою мягкость, как будто реально утыкается в подушку, которой ему хронически не хватает в жизни. Руки крепче обхватывают талию — уже двумя руками, полностью, замком. Я замираю на секунду. Да, это всё ещё безопасная близость. Без пошлости, без границ, которые мы оба пока не готовы перейти. Но тело-то помнит. Моё — сорокалетнее, уставшее, скучавшее по простому человеческому прикосновению, даже если заковано в шестнадцать. Он утыкается мне так доверчиво, что у меня перехватывает дыхание. Кладёт щеку чуть боком, чтобы не давить сильно, и опять вдыхает, тихо, почти неслышно. С каждым выдохом его тело становится тяжелее — в том смысле, что напряжение уходит, оставляя просто вес живого человека, который наконец-то перестал держать себя в ежовых рукавицах. — Северус, — тихо говорю, проводя пальцами по его волосам. — Они справятся. — Не факт, — бурчит он в мою юбку. — Но они не такие тупые, как ты любишь говорить, — отвечаю. — И у них есть мы. Даже если они об этом не знают. Он не отвечает. Просто чуть сильнее прижимается. Как будто признаёт, молча. И вот так мы и живём: снаружи — война, леса, Пожиратели, Гринготтс, тюрьмы, пророчества, внутри — кабинет, кресло, мои руки в его волосах и он, который снова и снова приходит, падает на колени, утыкается головой в моё тело и позволяет себе быть просто мужчиной, который устал до чёртиков. А я — просто женщиной, которая держит его, пока мир трещит по швам. Я как-то не заметила, когда всё это перестало быть «случаем» и превратилось в наш ритуал. То ли три недели, то ли три месяца, то ли полгода. Время размазалось между комендантскими часами, вылазками под носом у Карроу и ночами в его кресле. В какой-то момент я поймала себя на том, что просто знаю: если он жив и в замке, то рано или поздно дверь кабинета тихо щёлкнет, и он войдёт. Я, по всем меркам, взрослая ведьма, пусть даже и в чужом теле. И тело, кстати, тоже подросло — я совсем не та рыжая подростковая палка, которая падала без сил после тренировки по квиддичу. Это странно осознавать, будучи Лили внутри Джинни, но факт остаётся фактом: глаза всё те же, но в зеркале — уже женщина. За этот год я сама не заметила, как стала рядом с ним мягче. Раньше я могла выдать трёхэтажный мат, не моргнув. С ним тоже. Мы матерились вместе, смеялись, подкалывали друг друга. Теперь губы сами притормаживают. Грубые слова остаются в голове, а вслух выходит что-то ровнее. Не из-за страха — из-за глупого, почти подросткового желания: выглядеть рядом с ним мягче, добрее. Не лишать его шанса вспомнить ту Лили, которой было светло рядом с ним, а не только больно. Он это, конечно, чувствовал. Но не комментировал. Максимум — уголки губ чуть теплее подрагивали, когда вместо привычного «да пошёл он» у меня вылетало что-то вроде «ну и к чёрту этих идиотов». С его «идиотами» тоже было понятно. Карроу. Пожиратели. Лорд. Мир. Я давно привыкла, что перед тем как отправиться к нему, автоматически заглядываю в ванную. Это тоже стало частью ритуала. Помыть голову. Расчесаться. Смыть с кожи запах дешёвого мыла из Гриффиндорской башни. И — главное — не брать яркий гель с запахом чего-нибудь грейпфрутово-ядерного. Однажды он, уткнувшись носом мне в живот, пробормотал: — Не используй больше эту дрянь, — и наморщил нос. — Пахнешь, как витрина в «Мадам Малькин». — Простите, профессор, я не знала, что у вас аллергия на цитрусовые, — фыркнула я, хотя щеки реально вспыхнули. Он только хмыкнул и чуть-чуть сильнее вдохнул в районе талии. С тех пор я из вредности — и из очень не вредности — перешла на гели без запаха. Парфюмом почти не пользовалась. Мне нравилось, что он чувствует меня, а не магазинный флакон. Нравилось и то, как я сама смущаюсь от этой мысли, как… девчонка, честное слово. Сегодня всё было особенно мерзко в чисто физическом плане. Первые деньки. Живот тянет, поясницу ломит, настроение чуть ли не убить кого-нибудь — желательно того, кто придумал всю эту физиологию. Хотелось остаться в постели, завернуться в одеяло и притвориться, что я часть интерьера. Но его не было уже двое суток. Два дня я спускалась в кабинет, сидела в кресле, читала его записи, засыпала прямо в шале, просыпалась от собственных рывков — и тишина. Ни щелчка замка. Ни тяжёлых шагов в коридоре. Второй день ожидания — самое мерзкое состояние. Это когда ещё не паника, но уже не просто «задержался». Это когда каждая мышца внутри сжата, как пружина, а мысли шепчут самые худшие варианты. Соседки давно привыкли, что я ночами пропадаю. В этом году у всех был один закон: «не лезь — и будет проще». Кто-то шептался, что я влюблена в какого-то старшекурсника. Кто-то считал, что я с ума сошла после дневника и теперь шляюсь по замку. Пара девчонок пару раз спрашивали, всё ли в порядке, но, увидев мой взгляд, просто пожимали плечами и отставали. Я молча собиралась, кидала на плечи мантию и уходила. Хогвартс сам подставлял под ноги нужные ступеньки. Сегодня было так же. Я стояла в его ванной — да, «его», я давно уже воспринимала эту комнату как наполовину свою — смотрела на себя в маленькое зеркало над раковиной. Бледная, с тёмными кругами под глазами, волосы собраны в свободный хвост. Внизу живота неприятно ныло, где-то глубже глухо тянуло. — Красавица, мать двоих, — пробормотала себе под нос. — Потрясающий вид для тайных ночных встреч. Всё равно пошла. Кабинет встречал привычной полутьмой. Я разожгла камин, как он меня учил, наложила лёгкий щит от сквозняков. Завернулась в шаль, поджала под себя ноги в кресле. Книжка лежала на подлокотнике, но буквы не лезли в голову. Я слушала тишину. Не знаю, сколько времени прошло. Час? Больше? Я успела трижды пожалеть, что пришла, и четыре раза убедить себя, что нужно подождать ещё чуть-чуть. Я уже почти проваливалась в дремоту, когда услышала. Щелчок замка. Тот самый. Я даже не вскочила — просто замерла, как зверёк. Сердце дёрнулось, боль в животе напомнила, что тело сегодня не в восторге от моей настойчивости. Дверь открылась. Он вошёл. Сегодня он выглядел… хуже обычного. Мантия почти вся в дорожной пыли. Волосы мокрые, будто под дождь попал или под заклинание. Лицо выжженное, серое. Под глазами — не круги, а целые тени. Дверь закрылась за ним сама. Он опёрся о неё, как в тот раз. Только тогда это был сломанный человек. Сейчас — человек, который вернулся с очень длинной дороги и ещё не понял, рад ли он тому, что дошёл. Мы встретились взглядом. — Ты опять не умер, — первой сказала я. Голос охрип, но я постаралась улыбнуться. — Уже хорошо. Губы у него дрогнули. — А ты опять заняла моё кресло, — тихо ответил он. — Удивительно, как быстро гриффиндорцы привыкают считать чужое своим. В голосе — не яд. Усталое, почти тёплое поддразнивание. Он сделал пару шагов вперёд. Замер. — Ты… устала, — вдруг сказал он. Не вопрос, факт. Я только пожала плечами. — День такой, — уклончиво. Я не собиралась обсуждать с ним свои циклы. У меня есть пределы бесстрашия. Он чуть склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то, чего я не чувствую. — Тебе плохо? — голос стал мягче. — Терпимо, — честно. — Сядь уже, пожалуйста. Ты стоишь так, будто сейчас упадёшь. Он хмыкнул — сухо, безрадостно, но послушался не сразу. Сначала обошёл стол, привычно снял мантию, повесил на спинку стула. Снял перчатки, положил туда же. Привёл в порядок какие-то бумаги, словно ему было жизненно необходимо зацепиться за рутину. Только потом подошёл ближе. — Возможно, ты права, — выдохнул он и… опустился на колени. Я знала, что это будет. Я его уже чувствовала. Но всё равно каждый раз, когда он делал это, внутри что-то замирало. Не потому, что я видела мужчину на коленях. А потому что знала: это его способ выжить. Его единственное «можно немного сдаться». Он подполз чуть ближе, словно боялся, что я передумаю. Положил руки мне на колени — осторожно, пальцами вперёд, как к чему-то святому. Потом, вдохнув, медленно опустил голову. Лоб — на мои колени. Нос — в складки ткани. Глубокий вдох. Так, будто он вытащил меня из воздуха. Так, будто две ночи дышал чем попало, а сейчас наконец-то добрался до своего. Я всё равно смутилась. — Северус, — тихонько. — У меня… ну… Он чуть повернул голову, прикоснулся щекой к моему бедру. Тёплый, тяжёлый. — Я знаю, — шепнул. — Чувствую. Магия… шумит. Пальцы его слегка сжали ткань на моём колене. — Если больно — скажи. Уйду. — Не уйдёшь, — выдохнула я. — И не надо. Я сама не поняла, в какой момент моя ладонь оказалась у него в волосах. Это тоже стало привычным: погладить, провести пальцами, почувствовать, как под кожей медленно выдыхают мышцы. Я приподняла руку — аккуратно — и потянула пальцами пряди назад, от лица, туда, к затылку. Ему в ответ дернуло плечи. — Там, снаружи, — заговорил он хрипло, — всё становится ещё абсурднее. Он не отрывал головы от моих колен, говорил куда-то в ткань, и вибрация голоса отдавалась в мои мышцы. — Мальчик снова идёт по их сценарию. Я уже сам не верю, что они всё ещё живы. — Но веришь, — тихо сказала я. — Иначе не пришёл бы сюда. Он фыркнул — почти беззвучно. Я продолжала проводить пальцами по его волосам. С каждым движением боль в животе отодвигалась куда-то на второй план. Тело всё равно ныло, но рядом с этим человеком, который разваливался у меня на коленях, мои спазмы казались чем-то… бытовым. В какой-то момент он чуть сдвинулся. Не от меня — наоборот, ближе. Осторожно, почти неловко. Его руки, до этого просто лежавшие у меня на коленях, сдвинулись вверх. Большие пальцы осторожно, как будто спрашивая разрешения, скользнули по ткани чуть выше — к колену, к краю юбки. Остальные пальцы обхватили ногу мягким, тёплым ободком. Я замерла. Это было не похоже ни на одно его прежнее движение. Не на привычный рефлекс защитить, придержать. Это было… личное. И, что важнее — осознаннее. Он, видимо, почувствовал, как я напряглась, и замер вместе со мной. На секунду рука застыла на месте, не поднимаясь дальше, не отступая. — Можно? — тихо спросил он. Просто так. Без пафоса. Без «мы не имеем права». Взрослый мужчина, который впервые за очень долгое время честно спрашивает у женщины разрешения дотронуться. Я выдохнула, даже не заметив, что задерживала дыхание. — Можно, — так же тихо. Голос почему-то охрип. — Только… не выше. Я не была готова к большему. Не сегодня. Не в таком состоянии. Не между войной и месячными. Он коротко, почти незаметно, кивнул. Его ладонь осталась на уровне колена. Большой палец начал медленно, почти невесомо чертить круги по ткани. Не эротично — успокаивающе. Как гладят больное место через одеяло. Я почувствовала, как по коже пошли мурашки. Не от возбуждения — от того, что меня касаются. Бережно. Осознанно. Не потому, что нужно куда-то утащить, не потому, что хотят утвердиться, а просто… быть рядом. Второй рукой он сжал другую ногу — чуть ниже, ближе к голени. Держал так, будто я — единственная реальность в этом дёрганом мире. Я продолжала гладить его по волосам. В какой-то момент мне стало тесно в кресле. Я чуть поменяла позу, выпрямила ноги, и его голова вместо колен плавно соскользнула чуть ниже — ближе к середине бёдер. Он рефлекторно обнял мою талию, придерживая, чтобы я не двинулась слишком резко. Его лоб оказался у меня внизу живота. Там, где и так тянуло. И вот парадокс — вместо того чтобы стало хуже, боль как будто… притихла. Тёплый вес. Ровное, тяжёлое дыхание. Его рука — на моём колене, большой палец всё так же рисует маленькие круги. Другая ладонь лежит у поясницы, совсем легко, почти касаясь. — Лили, — прошептал он вдруг. Не взывая, не мучаясь. Просто констатируя. Как факт: ты здесь. Я наклонилась чуть ниже. Аккуратно. Так, чтобы не напугать ни его, ни себя. И поцеловала его в макушку. Тихо. Без дрожи. Без театра. Он коротко вдохнул. Плечи под моими руками дёрнулись, но он не отодвинулся. Наоборот — пальцы у колена сжались чуть сильнее. — Я здесь, — ответила ему так же тихо. — Жду. Я провела пальцами по его волосам ещё раз, мягче. — И буду ждать. Сколько придётся. Он не сказал «не смей». Не сказал «у нас нет будущего». Не сказал «мы не имеем права». Просто чуть-чуть сильнее прижался ко мне щекой, вздохнул и позволил себе расслабиться ещё на один дюйм. Чуть за границей того, что было раньше. И этого, на фоне всего остального ада, оказалось болезненно много и безумно мало одновременно. Я не заметила, когда его движения стали другими. Сначала он просто сидел у моих ног, уткнувшись лбом в мой живот — всё так же, как всегда: усталость, тишина и это тяжёлое, ровное дыхание, которым он будто возвращался к жизни. Но сегодня в нём было что-то другое. Будто он боялся нарушить ту самую тонкую грань, которую мы оба так долго обводили вокруг себя. Он чуть повернул голову. Щекой скользнул по внутренней стороне моего бедра, туда, где кожа тоньше. Я даже дёрнулась — не от страха, от того, насколько это было… живо. — Прости, — прошептал он, не отстраняясь. — Не хотел… Он выдохнул и, будто не выдержав, провёл губами следом, очень мягко, почти невесомо. По телу прокатился горячий, плавный ток. Тот, который не пугает, а распускает изнутри, как узлы. Его ладонь лежала на моём колене, но теперь пальцы медленно двинулись выше. Не торопясь, не требуя. Он будто спрашивал каждым миллиметром: можно? Я не остановила. И он понял. Северус чуть поднял голову, так что его губы оказались ближе к коже. Он не целовал — скорее, пробовал дыханием, вкусом, теплом. Как будто изучал новое заклинание, боясь нарушить ритуал. — Ты… — он выдохнул, и этот выдох коснулся моей кожи. — Даже не представляешь, как… Он не договорил. Не смог. Я провела ладонью по его волосам, медленно, проводя пальцами по тёплой коже у затылка. Он едва слышно простонал — коротко, приглушённо, почти сердито на самого себя, — и прижался ближе. Руки его поднялись выше. Одна — к моему бедру. Другая — к талии. Пальцы осторожно скользнули по ткани, как будто проверяя: не слишком ли это, не раню ли я? Я сжала его волосы чуть сильнее. Не больно — просто так, чтобы он понял. И он понял. Он повернулся ко мне лицом. Поднял голову — медленно, как будто боялся, что если сделает это резко, я исчезну. Мы встретились взглядом, и в его глазах было такое… тепло. Не мясное желание, не грубая страсть — жажда близости, которой лишали всю жизнь. Он поднял руки и провёл ладонями по моим бокам — мягко, медленно, будто запоминал каждую линию. Пальцы задержались под рёбрами, чуть согнули ткань. Не раздевая. Только ощущая. — Лили… — его голос хрипел. — Ты даже не знаешь, как сильно я… Он всё-таки опустился чуть ниже. Прикоснулся губами к полоске кожи над коленом — едва-едва, так, что я сама не поняла, это было касание или мне показалось. А потом он прошептал: — Я готов… веками сидеть у твоих ног. Он подвинулся ближе, положил голову на моё бедро, лицом к коже. Его ладони скользнули выше, к талии, осторожно, как будто держали хрупкую, драгоценную вещь. — Веками… если ты позволишь, — сказал он тихо, почти на выдохе. — Веками просто быть рядом. Просто касаться. Просто чувствовать, что ты рядом. Он поднял глаза — тёмные, мягкие, полностью открытые передо мной. — И… ждать того дня, — его голос едва дрогнул, — когда ты сама захочешь… большего. Он не требовал. Не просил. Не давил. Он просто обещал. И в этот момент мне стало так тепло, так тихо, так… правильно, что я наклонилась, коснулась его лба губами — едва, как он касался меня. — Когда-нибудь, — прошептала я. — Если мир даст нам шанс… — я провела пальцами по его щеке. — Я сама скажу тебе об этом. Он выдохнул. Тяжело. Глубоко. Так, будто услышал слова, которых ждал много лет. И снова положил голову мне на ноги, обняв меня так, будто я была единственным живым местом во всём убитом войной мире. И в эту ночь он касался меня иначе. Не как утешения. Не как привычки. А как женщины. Которой он не прикасался только из уважения и страха потерять. Но желание — тихое, зрелое, глубокое — уже дышало в каждом его движении. И я больше не делала вид, что не чувствую этого. Все случилось быстрее, чем я вообще успела что-то подумать. Еще вчера казалось, что наш мир сузился до стен его кабинета, моих рук в его волосах и того, как он шепчет, что готов веками сидеть у моих ног. А сегодня реальность просто выбила дверь. Невилл вывалился в гостиную как вихрь. Щеки в грязи, мантия порвана, глаза горят. — Они идут, — выдохнул, хватая воздух. — Гарри. Гермиона. Рон. И остальные. Надо встретить. Быстро. В груди щёлкнуло. Я даже не спросила «где». Просто вскочила. — К картине, — сказала. — Вниз. К Ариане. Ноги сами помнили путь. Коридоры, повороты, лестницы. Замок гудел, как улей. В воздухе уже стоял запах магии и чего-то жареного, едкого, предгрозового. Слухи разлетались быстрее сов. «Поттер в замке», «Он вернулся», «Лорд уже в пути». Я летела впереди, Невилл — за спиной, еще кто-то из Отряда — грохотал следом. Картина Арианы почти светилась. Она ждала. Я это почувствовала. Тихая девочка с огромными глазами, притихшая на холсте, а за ней — проход, ведущий в ту самую «точку невозврата». — Они уже там, — сказала она спокойно. — Заходите. Быстро. И через секунду я увидела их. Гарри. Более взрослый, чем должен быть в свои семнадцать. Глаза ещё зеленее из-за темных кругов. Гермиона — похудевшая, с сжатыми губами. Рон — ободранный, злой, живой. Меня чуть не разорвало пополам. Одна часть — мать, которая видит своего сына в очередной раз на краю. Вторая — девчонка, которая по канону должна броситься к нему, обнять и забыть обо всем. Я сделала то, что могла: подбежала, схватила его за руку, сжала. — Ты жив, — тихо, почти шепотом. Он кивнул, едва заметно. Потом — всё как в лихорадке. Комната по требованию, лица, голоса, крики, объятия. Люди, которые меня помнят как Джинни, а я вижу их сразу в двух версиях: школьной и смертельно усталой. План, распределение. Кто куда, кто с кем, кто вообще остаётся. Я знала одно: отсиживаться не буду. В какой-то момент волна Слизерина и преподавателей прошла по замку. Мы услышали, что Северус ушел. Что его выгнали, что он улетел. Я знала, что это не совсем так. Он не «улетел». Он ушёл на своё место в этой шахматной партии, в которой Дамблдор давно разложил всех по клеткам. Но то, что его нет в замке, не значило, что он не знает, что происходит. Я ощущала его магию на уровне кожи. Как будто где-то далеко, по ту сторону ночи, человек, которого ты любишь, резко вскинул голову, услышав твой крик. Потом пришли они. Пожиратели. Маски. Мантии. Монстры в мантиях, если по-простому. Замок взвыл. Все остальное превратилось в серию вспышек. Коридор. Бег. Хриплое «Протего!» где-то слева. Столбы, обломки, искры. Звон стекла. По полу катится чья-то палочка. Кто-то кричит, кто-то уже не кричит. Я выбежала в один из боковых проходов и увидела их. Гарри. В открытом пространстве, прикрывающий кого-то. Перед ним — вспышка зелёного. Слишком знакомого. Слишком конечного. Я даже не успела подумать. Тело сработало само. Я рванула вперед, швырнула палочку, крик сорвался почти без слов. Какая-то защита, какая-то стенка. Не из школьных. Из тех, что ты ставишь, когда уже дважды умирала. Я закрыла его собой. Легко, автоматически, как когда-то прижала малыша Гарри к груди в Годриковой впадине. Только сейчас я была не щит из тела, а щит из магии. Но суть та же. Я услышала чей-то крик. И увидела его. Он стоял чуть поодаль, в стороне, пол-шага в тени. Без маски. В чёрной мантии, как всегда. Тот взгляд, который я знала лучше всего на свете. Северус. На лице — то самое, редкое, когда маска профессора и директора с него слетает. Глаза — почти чёрные от боли. От осознания. Он видел, как я прикрываю Гарри. Как остальные, как по цепочке, поднимают палочки, встают рядом. Как я сама, не думая, становлюсь по ту сторону от него. По ту сторону доски. В его глазах промелькнуло сразу всё. Тоска. Обидное «ну вот и всё, Эванс». Усталое «конечно, ты выберешь их». И ещё что-то… вроде гордости. За то, что я снова прикрываю сына. Я почувствовала, как внутри щелкает: если сейчас мы потеряем этот контакт, может, больше никогда и не увидимся. Он тяжело вдохнул. Покачал головой. И мир опять рванул. Заклятия полетели во все стороны. Чужая магия, зелёная, красная, синяя, прошла по нам волной. Я подняла свой щит, ещё раз, ещё. Кто-то схватил Гарри за плечо, утаскивая в сторону. Северус двинулся. Быстро. Точнее, чем все вокруг. Как человек, который всю жизнь привык ходить по полю, где каждая линия может убить. Он отбил одно заклятие. Второе. Третье. Словно танцевал в этом аду. Черная мантия резала воздух, палочка рисовала невозможные траектории. Карроу, эти выродки, вынырнули из-за колонны, прицелившись в меня. Не в Гарри, даже. В меня. Я увидела конец этого заклинания. Чётко. Как когда-то увидела зелёное в детской. И тут… что-то изменилось. Палочка Северуса дернулась. Заклятие, которое летело не в меня, а в кого-то справа, рвануло по другой линии. Всё в этом коридоре стало играть, как свет на воде. Моё «Протего» встретилось с чужим «Сектумсемпра» или ещё чем-то тёмным. Карроу не успели понять, что произошло: зеленоватая вспышка пошла от стены, от рикошета, от чёрта пойми чего — и их просто смело. Оба. Одним махом. Они рухнули, как куклы. Кто-то из наших завопил. Кто-то — наоборот, орал от радости. Я стояла, вцепившись в палочку, и только дышала. Гарри уже утаскивали дальше, к холлу, к финалу. Мир опять бежал без нас. И в этот момент я услышала его голос. Не ушами. Внутри. Чёткий, знакомый, резкий. «Я вернусь за тобой. Не лезь на рожон». Легилименция. Не грубая, не ломающая, а аккуратный, выверенный посыл. Как записка, которую тебе швырнули в голову, пока ты не видела. Я не успела ответить. Просто кивнула чуть-чуть, сама себе. Он это, скорее всего, прочитал и так. Следующие минуты… часы… не знаю, сколько времени — превратились в один сплошной хаос. Бой в холлах. Разрушенные стены. Грохот. Пыль. Мне казалось, что сам Хогвартс стонет. Он и правда стонал. Камень жаловался, скрипел, но держался. Гарри исчез. Где-то там, на глазах у всех, он шагнул вперед, к Лорду. Потом — смерть. Потом — не смерть. Это всё я уже знала по рассказам, но вживую видела только кусками. Такими, которые режут душу, но мозг не успевает собрать в цельную картинку. Я выдохнула себе самой в кулак: «Он вернётся. Иначе я переверну этот грёбаный мир». И пошла дальше. Последняя сцена врезалась в память особенно. Большой зал. Потолок в трещинах, небо почти настоящее, забрызганное дымом и светом заклинаний. Люди. Много. Слишком много. Мёртвые, живые, раненые. Среди них — она. Беллатриса. Смеётся своим безумным смехом. Танцует между проклятиями, как будто это бал. В глазах — восторг. Чистый, голый. Человек, который наслаждается убийством больше, чем едой. Я увидела её — и во мне всё подожгло. Не потому, что она лично сделала со мной что-то. Потому что она — концентрат всего этого дерьма. Потому что из-за таких, как она, он живёт с меткой на руке. Потому что кто-то её школой пыток довёл Гермиону до крика. Я увидела, как её заклятия летят в сторону Гермионы. Как рядом — Молли. Как в воздухе скользит зелёный, красный, синий. И меня просто сорвало. Я бросилась вперед. Без мысли. Без плана. Просто со всей своей злостью, всей магией, которая во мне копилась. — Беллатриса! — голос сорвался в визг. — Это тебе за всех! Я не помню, какое заклинание выкрикнула. Что-то между «Экспульсо» и чем-то темнее. Искра сорвалась с палочки и рванула в её сторону. Она обернулась. Улыбнулась. Улыбка безумная, рваная. — О, маленькая Уизли решила поиграть, — пропела она. — Ты опоздала, девочка. И подняла палочку. Я прекрасно видела, что будет дальше. Эта женщина не играет на половину. Если бьёт — то туда, где шансы выжить минимальны. Я подняла палочку, собираясь ставить щит. Но кто-то появился между нами раньше. — Даже не смей, — услышала я знакомый голос. Молли. Моя мать. Мать Джинни. Женщина, которая всегда казалась мягкой, домашней, с вечным вязанием и пирогами. Сейчас она стояла между мной и Беллатрисой, как гранитная стена. Беллатриса расхохоталась. — Убери её, Молли, — вытянула губы в презрительном «фи». — Отойди, дай девочке поиграть. Она метнула в нашу сторону очередной всполох, явно играясь. Молли отбила заклинание так, что оно искрами ушло в потолок. — Не трогай мою дочь, — сказала она. Не крикнула. Сказала. Тихо, страшно. Я попыталась вывернуться, встать рядом. — Мам, я могу… — начала. Её рука вцепилась мне в плечо стальной хваткой. — Отойдёшь назад немедленно, — бросила она, не оборачиваясь. — Это не твоя дуэль. В её голосе было что-то такое, что я подчинилась. Не как Лили. Как Джинни. Как ребёнок, которого мать оттаскивает от дороги, по которой несется грузовик. Беллатриса пыталась шутить, прыгать, издеваться над каждым движением Молли. Но Молли… не шутила. В её каждом заклинании был весь наш дом. Все будни. Все дети. Фред, которого уже не было. Джордж, который остался. Перси, вернувшийся. Рон. Билл. Чарли. Джинни. Все. И ещё кто-то. Тот, кого она, возможно, уже давно приняла внутрь, как дочь, даже если я никогда прямо не признавалась, кто я. Беллатриса бросила «Круцио» в мою сторону, играя, на проверку. Я успела закрыться, но щит звякнул, как стекло. Молли шагнула вперёд, будто рывком вытащила меня за спину. — Я сказала: не трогай мою дочь. И дальше я уже видела это как через воду. Две женщины. Одна — изломанная, фанатичная, безумная. Другая — приземлённая, простая, но в этот момент выше всех, кого я знала. Заклинания летели, бились, ломались. Беллатриса смеялась до последнего. Ей казалось, что она играет с очередной «домашней сорокой». А потом Молли сделала то самое движение. Я знала этот жест. Быстрый, точный, без лишних украшений. Жест человека, который понял: если сейчас отпустить руку, чаша весов навсегда останется на стороне смерти. — Не трогай мою семью, — повторила она. И заклинание ударило. Беллатриса не успела даже удивиться. Смех застыл у неё на лице, как маска. В следующую секунду её тело падало, как обрубок, а глаза смотрели в потолок, уже ничего не видя. Воздух взорвался криком. Кто-то орал от ужаса. Кто-то — от облегчения. У кого-то оборвалась ещё одна ниточка, ведущая к Лорду. Я стояла, вцепившись в плечи Молли сзади. Руки дрожали. Она тяжело дышала, глядя на тело Беллатрисы. Потом медленно повернулась ко мне. И впервые за всё время этой войны просто обняла меня. Как мать обнимает ребёнка, которого только что оттащили из-под колёс. — Всё, — прошептала она в мои волосы. — Всё, девочка. Этой суки больше нет. У меня сорвался нервный смешок сквозь слёзы. Где-то за нашей спиной продолжался бой. Где-то Гарри сейчас шёл навстречу Лорду. Где-то Северус… я не знала, жив ли он. Но в этот момент, в этих руках, я снова была просто кем-то, ради кого стоит жить и драться. Лили. Джинни. Дочь. И это ощущение удержало меня на ногах, когда весь мир снова сделал свой привычный, страшный оборот. Картины сменялись так быстро, что голова не успевала понимать, что уже прошло, а что ещё только случается. Крик Молли. Люди, бегущие туда, где должен решаться финал. Гарри… Гарри я в какой-то момент просто перестала видеть. Он исчез из поля зрения, как будто его выдернули из общего полотна. Меня это тревожило, но не пугало. Не так. Где-то внутри сидело странное ощущение: с ним что-то происходит отдельно от всех, как будто сама магия его прячет. Как тогда, в Годриковой, когда я прижимала его к груди и понимала, что сейчас решается всё, но не здесь. А вот что пугало по-настоящему, так это пустота. Пустота там, где должен был быть Северус. Ни мелькания мантии. Ни знакомого звука шагов. Ни резкого «Протего», которым он так ловко сносил чужие заклятья. В этом хаосе я ловила на себе столько лиц, столько голосов, а его не было нигде. И в какой-то момент я поняла: я его ни разу не видела с самого начала этой мясорубки. Лёд прошёл по спине. Я вытащила себя из очередного обмена заклинаниями, где-то на ходу прикрыла какого-то младшекурсника, отпихнула его к стене. Замерла посреди коридора, тяжело дыша, и прислушалась. Ничего.Только шум боя. Голоса. Раздражённое шипение Пожирателя, которому попали по руке. Чей-то смех, чей-то крик. Замок гудел, но в этом гуле не было его. Меня накрыло тупое, липкое: «я что-то упускаю». Не Гарри. Гарри я верила. Не Лорда. Его я ненавидела. Именно его. Моего Северуса. Моего проклятого, упрямого, живучего, как сорняк, Северуса, который всегда выныривал из любой жопы с фразой «ничего, переживём». Я вывернула очередной поворот и врезалась в кого-то плечом. — Ай! — знакомый голос. — Гермиона! Она. Потная, растрёпанная, с разодранной мантией. Глаза — красные, опухшие. Рядом Рон, такой же сбитый, высокий, с сжатыми губами. Они явно бежали откуда-то, а не куда-то. Я машинально схватила её за рукав. — Что случилось? — голос сорвался на почти крик. — Где вы были? Гермиона дёрнулась, как раненый зверёк. — Сейчас не время… — выдохнула. Попыталась вырваться. — Нам нужно… Я сжала её руку сильнее. — Гермиона. Что случилось? — выдохнула по слогам. — Где Гарри? Где вы были? Она посмотрела на меня. И я поняла, что что бы она ни скажет, мне не понравится. В её глазах было слишком много. Усталость. Ужас. Тот тупой, выжженный взгляд человека, который только что видел что-то, что нормальный мозг не должен выдерживать. — Он… — она сглотнула. — Он пошёл один. Чтобы… чтобы всё это кончилось. Она мотнула головой, будто отгоняя картинку. — Мы… были… — она запнулась, словно сама не хотела вспоминать. — В лодочном домике. Там было… Рон дёрнул её за плечо. — Гермиона, пойдём, — сипло сказал он. — Нам надо к василиску. Быстрее. Я всё ещё держала её за рукав. Не отпускала. Пальцы свело. — Что там было? — спросила. — С кем вы были? Она помедлила. Потом просто выдохнула. Как будто отрезала. — Со Снейпом, — сказала. — Он… погиб. Слово легло в воздух, как топор.Мне показалось, что коридор качнулся.Рука сама разжалась. Ткань выскользнула из пальцев, как вода. Гермиона даже не стала ничего спрашивать — просто кивнула мне коротко, как человеку, которому уже успела сообщить диагноз, и рванула дальше. Рон — за ней. Их шаги затерялись в общем грохоте. А я осталась стоять. «Снейп погиб». Странно. Даже не «Северус». Даже не «профессор». Как сухая пометка в отчёте: «объект устранён». Губы не хотели это слово повторять. Я пробовала мысленно, но оно каждый раз ломалось. Где-то глубоко внутри что-то дёрнулось. Маленькое. Упрямое. «Нет». Я развернулась туда, откуда они бежали. Коридор тянулся в сторону к озеру. Туда, где когда-то мы с ним в другом времени, в другой жизни стояли и спорили о проклятиях. Туда, где сейчас — лодочный домик. И меня скрутило так, что перехватило дыхание. Крик вырвался сам. Не громкий, не красивый, не кинематографичный. Хриплый, сорванный, внутренний. Сначала в голове. Потом в горле. — Сев… Я видела его, не то, что перед глазами сейчас. Не коридор, не битву. А кабинет. Шерстяную шаль. Я — в кресле, он — на полу у моих ног. Его голова у меня на коленях. Его волосы под пальцами. Его рот, осторожно касающийся моей кожи. Его голос, шепчущий в мою бедренную кость: — Я готов веками сидеть у твоих ног. Веками. Лишь бы ты была со мной. Его ладони, скользящие по моим ногам чуть выше колена. Его дыхание, прожигающее кожу. Его фраза, тихая, почти виноватая: «Я буду ждать, когда ты сама позволишь большего». И вместе с этим — другое. Его взгляд в коридоре, когда я закрыла Гарри собой. Тот самый, полный тоски и какой-то тихой, всё понимающей обиды. Не детской: «ты меня предала». Взрослой: «конечно, ты выберешь сына, Лили». Его голос в моей голове: «Я вернусь за тобой. Не лезь на рожон». А я… Я стою в коридоре, вся в чужой крови и пыли, и понимаю, что если сейчас не двинусь, то просто превращусь в камень. Здесь. Среди этих скрипящих плит. «Снейп погиб». Разум пытается включить логику. Может, Гермиона ошибается. Может, «погиб» — это то, что она думает, а не то, что есть. Может, это… очередная часть плана, очередная грязная комбинация Дамблдора, растянувшая свои корни даже после его смерти. Тело не слушает. В груди поднимается такая волна, что я хватаюсь рукой за стену. Камень холодный, шершавый. Ладонь скользит, не находя опоры. Я слышу, как сама себе шепчу: — Нет. Нет. Нет. Это не отрицание. Это как попытка оттолкнуть воду, когда она уже до горла. Внутри откручивается лента воспоминаний. Северус, стоящий в дверях кабинета, мокрый от ночного дождя, и его тихое «прости». Северус, опускающийся на колени, когда этот мир становится ему слишком тяжёлым. Северус, уткнувшийся лбом в мой живот, шепчущий про меч Годрика и «мальчик чуть не умер». Северус, проводящий пальцами по моему колену, так осторожно, будто я могу сломаться. Северус, который впервые за много лет честно признаётся: «Я устал». Северус, который готов веками быть «только у моих ног». И теперь — «Снейп погиб». Если он правда погиб, то всё это… Все ритуалы. Все книги. Все планы с могилой в Годриковой. Все его заметки мелким почерком. Все наши ночи. Всё превращается в ничто. Во мне что-то щёлкает. Очень тихо. Я резко выдыхаю, отталкиваюсь от стены и делаю шаг туда, вперёд, по коридору. Если он жив — я должна его найти. Если он умирает — я обязана быть с ним. Если он уже… совсем… — я всё равно пойду. Потому что он слишком много раз возвращался за мной, чтобы я имела право не пойти к нему сейчас. Война войной. Гарри своей дорогой. Но есть одна вещь, в которой я всё ещё остаюсь Лили, а не Джинни. Я не оставляю своих умирать в одиночестве. Я сжимаю палочку. Боль в груди сливается с болью в ногах, в голове, в животе. Всё становится одним сплошным комком, который толкает меня вперёд. — Держись, — шепчу я в пустоту, не зная, слышит ли он. — Ты же обещал вернуться, упрямый ты… Губы сами заканчивают привычным: — …ах ты, Северус. И я бегу к озеру. К лодочному домику. К тому месту, где меня ждёт либо конец, либо ещё одна, самая страшная на свете правда. Я успела. До сих пор не понимаю, как. Я помню только, как летела по коридору к озеру, как камень под ногами превращался в кашу, как воздух режет горло. Дверь в лодочный домик была приоткрыта. Внутри пахло сыростью, кровью и чем-то ещё… змеиным. Я ввалилась внутрь и на секунду просто остановилась. Он лежал на полу, прислонившись спиной к стене. Под ним расползалось тёмное пятно. Горло… я не стала всматриваться, там хватило одного взгляда, чтобы понять: они постаралась. Флакон с зельем разбит, стекло в крови. Рядом на досках ещё блестели капли воспоминаний. Северус был бледный до синевы. Губы обескровлены, глаза тусклые. Но живые. Пока ещё. — Сев… — выдохнула я. Воздуха не хватило. Он медленно повернул голову. Взгляд сфокусировался, как будто через несколько слоёв тумана. И он меня узнал. Не «мисс Уизли». Не «девочку». Меня. В глазах мелькнуло всё сразу: удивление, облегчение, усталое «конечно, ты всё равно приползёшь», и ещё какое-то тихое «ну ты и дурочка». — Упрямая… — хрипло, почти шёпотом. — Я… говорил… не лезть… Я подскользнулась на крови, почти рухнула рядом, но всё-таки успела подхватить себя рукой о доски. Вторая легла ему на грудь. Тёплый, липкий, влажный жар под пальцами. Рука Северуса дёрнулась. Он поднял её на пол-пути и коснулся моих пальцев. Кровавыми, дрожащими. Просто положил ладонь поверх моей. Как будто закрепил: ты здесь. Не иллюзия. Я подняла его руку чуть выше, прижала к своей щеке. Лицо мазнуло кровью, но мне было плевать. — Не смей, — выдохнула. Голос сорвался. — Не смей… меня оставлять. Он пытался что-то сказать. Губы шевелились, но вместо слов выходил порванный шёпот. Я наклонилась ближе, так что наши лбы почти соприкоснулись. И прежде чем мозг успел включить тормоза, просто поцеловала его. Это вышло неловко, смазано, солоно. Вкус крови, слёз, сырости. Никакой «идеальной первой ночи». Просто поцелуй человека, который внезапно понимает, что «потом» может уже не быть. Он дернулся. Пальцы на моей руке сжались. А потом… ответил. Еле-еле, на последнем выдохе, но ответил. Губы чуть двинулись навстречу, будто он пытается запомнить меня на губах. — Лили… — прошептал он, когда я оторвалась. — Не плачь… так… Он пытался улыбнуться, получилось криво. — Ритуал… — хрип. — Не забывай… Мы… его… доделали… Меня как током ударило. Ритуал. Круг. Кровь. Наши записи. Его пометки: «точка привязки», «возрастной срез», «двойной сосуд». Его фраза: «Если всё провалится, у нас будет последний, очень грязный, но шанс». Я смотрела на него и понимала: если не сейчас, то никогда. — Ты с ума сошла, — что-то внутри пыталось меня остановить. — Это не те условия. Это не могила, не Годрикова. Это лодочный сарай, ты вся в крови, руки трясутся… Но стиль Дамблдора, похоже, заражает: делать невозможное в самых дебильных условиях. — Мы сделаем это сейчас, — сказала я вслух. Сама себе. Ему. Вселенной. — Вместе. Рука дрожала так, что палочка почти выскальзывала. Я поднялась на колени, прижалась к нему ближе, чтобы он не сполз. Он был тяжёлый и лёгкий одновременно. Как будто тело уже наполовину ушло куда-то, а я держу только оболочку. Моя палочка действительно не слушалась. Пальцы скользили, как чужие. Я попыталась навести её, но кончик то и дело уходил в сторону. — Чёрт, — прошипела сквозь зубы. — Только не сейчас… И тогда сработала мышечная память. Я почти машинально полезла в карман его мантии. Ткань мокрая, липкая. Пальцы натыкаются на что-то твёрдое, холодное. Родное. Та самая палочка, которой он рисовал свои протективные круги, его полочка, что слушалась и меня. Я вытащила её, но рука всё равно дрожала. Северус хрипнул. — Лили… брось… — попытался ухмыльнуться. — Ты… и так… сделала… слишком… — Заткнись, — выдохнула я. — Ты не умираешь без меня. Я тебе этого не прощу. Он фыркнул — не веря, но и не споря до конца. Я вложила палочку в его ладонь. Его пальцы вяло сомкнулись вокруг дерева. Потом накрыла его руку своей, крепко, так, чтобы мы держали её вместе. — Помнишь? — прошептала. — «Vincula», круг, кровь. Возрастной срез на шестнадцать… Ты сам это придумал. Не смей сейчас вываливаться из собственного гения. Он пытался фокусироваться. Я видела, как тяжело ему даётся даже просто держать глаза открытыми. — Ты… погибнешь, — выдохнул он. — Два сосуда… слишком… — Я уже один раз погибла, — отрезала. — Ничего, повторим. Он дернулся, хотел что-то возразить, но я не дала. Подтянула его руку с палочкой к себе, так, чтобы кончик почти упирался мне в грудь, между рёбер. Наши пальцы переплелись вокруг дерева, кожа к коже, кровь к крови. Свободной рукой я нащупала порез у него на шее, там, куда уже впилась Нагайна. Крови было много. Слишком. Я собрала её пальцами, размазала по своей ладони. Потом провела этой кровью по своей руке, по груди, по его мантии, рисуя те самые линии, которые мы сотни раз прорисовывали в теории. Круг. Связь. Якорь. — Лили… — в его голосе впервые за долгое время было что-то похожее на чистый страх. За меня. Не за миссию, не за мальчика. За меня. — Не делай… не так… — Поздно, — сказала я. — Ты сам меня этому учил. Магия поднялась почти сразу. Сырой, дикий поток, как если бы я выдернула пробку у реки. Я начала шептать. Не громко. Не красиво. Невыверенно. Слова ритуала, который мы выстраивали месяцами. Формулы, привязки, имена. Вставки, которые он писал на полях: «здесь усилить», «здесь подмешать кровь», «здесь связать возраст». Голос срывался, но заклинания цеплялись друг за друга, как крючки. Я чувствовала, как под пальцами палочка становится горячей. Как его рука пытается вырваться — не осознанно, а потому что организм сопротивляется тому, чтобы его вытаскивали обратно, в жизнь, за шкирку. — Держись, — шепчу ему. — Просто держись со мной. Мир вокруг сужается до трёх вещей. Его грудь под моей ладонью, поднимающаяся всё реже. Дерево палочки в наших руках, ставшее почти раскалённым. И вкус крови на языке, когда я произношу последние слова. — …sanguinem, aetatem, vincula… — язык спотыкается, я почти шиплю. — …ad sestum decimum… nunc. Что-то рвётся. Не в воздухе — во мне. Как будто меня одновременно вытаскивают из тела и прижимают к нему. Чернота вокруг на секунду становится белой. Я чувствую, как наша кровь и наша магия смешиваются в один поток, как наши годы перемешиваются, как кто-то грубо отматывает плёнку назад. Шестнадцать. Не «ребёнок». Не «взрослый с сорокалетним опытом в подростковой оболочке». Наш общий возраст, когда всё ещё можно было исправить. Я ощущаю, как меня начинает ломать. Кости горят. Мышцы сводит. В голове гул, как от ста поездов. В висках хлещет кровь. Кажется, что кожа сейчас просто лопнет от того, как внутри меня что-то меняется, сжимается, переписывается. Северус стонет, низко, с надрывом. Его тело дёргается в моих руках. Я обхватываю его, как могу, держу, прижимаю к себе, чтобы нас не разорвало по разным сторонам. — Ещё чуть-чуть, — сквозь зубы. — Терпи. Ты же вечно… терпишь… В какой-то момент я понимаю, что больше не чувствую пола под собой. Как будто лодочный домик растворился. Как будто нас выдернули из него, оставив только круг из крови и света. Последнее, что я слышу, прежде чем мир окончательно взорвётся, — его шёпот. — Если… ты… пожертвуешь собой… — голос рвётся, но слово всё равно прорывается. — Я… убью тебя… Лили… Я успеваю усмехнуться, хоть губы и трясутся. — Вот и попробуй… — выдыхаю. — Но сначала… вернись ко мне. И проваливаюсь в белый, оглушительный свет, в котором нет ни войны, ни Хогвартса, ни Лорда. Только мы. Кровь. И наш безумный ритуал, который тянет обоих туда, где нам по шестнадцать.